Хотя Лихта и приглашали в ряды Десятки лучших, он изо дня в день прилежно учился и с полной отдачей защищал Арию. В каком-то смысле его будни были более чем насыщенными, однако за ним пристально наблюдали из тени. Некий человек следил за каждым его шагом с помощью своего фамильяра — ястреба.

Впрочем, сам наблюдатель магом не являлся. Он был всего лишь дворецким.

Лысый череп, идеально подогнанная по фигуре ливрея. Вся его статная и невозмутимая фигура словно кричала о том, что этот мужчина был рожден слугой.

И действительно, во всем королевстве Раткруз не нашлось бы дворецкого лучше.

Рассказывали, будто некий герцог из рода, близкого к королевской семье, восхитившись его выправкой, пытался переманить его к себе за тысячу золотых монет, но тот отказался без малейших колебаний.

Его господину, Ланселю фон Бальмунгу, за выкуп верного слуги предлагали сумму втрое больше, однако маркиз лишь рассмеялся в лицо просителю.

Узы между этими двумя были прочнее якорных канатов, и никому в мире не под силу было их разорвать. Это знали все вокруг, и лучше всех это понимал сам слуга.

Дворецкий Ханс мысленно вернулся в день их первой встречи.

Тогда он был еще совсем юн. Ханс родился пятым сыном в нищей крестьянской семье из глухих горных районов Раткруза. Он не получил никакого образования и терпел постоянные унижения от старших братьев. Останься он в деревне — и его ждала бы жизнь, полная объедков с чужого стола и вечных насмешек.

Поняв это, Ханс бросил родные края и отправился на поиски лучшей доли.

Впервые увидев большой город за пределами своей деревни, юноша ощутил небывалый восторг и прилив сил.

Однако крестьянскому сыну без связей и грамоты было не под силу прокормиться в городе. Ремесленники и строители объединялись в гильдии, ревностно охраняя свои привилегии, а из-за экономической разрухи даже за грошовую поденную работу шла жестокая грызня.

Глядя в кабаках на таких же неудачников, как он сам, Ханс видел в них свое будущее. Испытав к этому глубочайшее отвращение, он решил податься в разбойники. Он подошел к головорезам, обсуждавшим план нападения на купеческий караван.

— Я сделаю всё, если только не придется убивать людей. Возьмите меня к себе.

Разглядев в нем отчаянную решимость и жгучее желание выбиться в люди, бандиты охотно приняли Ханса в шайку.

Сделавшись разбойником, Ханс с самого начала твердо держался правила: не убивать и не трогать женщин. И дело было вовсе не во врожденном благородстве. По законам королевства Раткруз за убийство и насилие грозила смертная казнь. Будучи неграмотным, он тем не менее умел отлично всё просчитывать. Грабить чужое добро он не стеснялся, но вот умирать на плахе не желал ни капли.

Его подельники были слеплены из другого теста. Хоть они и пошли в разбойники от голода, в них напрочь отсутствовала человечность. Они хладнокровно резали молящих о пощаде торговцев и насиловали дочерей бродячих артистов. Они не только не раскаивались в содеянном, но и насмехались над Хансом, не желавшим участвовать в их зверствах.

«Рано или поздно вас настигнет кара», — думал Ханс, но помалкивал: таких, как он, в банде было меньшинство. Впрочем, он и в кошмарном сне не мог представить, что орудием этого возмездия суждено стать ему самому.

Шайка хозяйничала на тракте, соединявшем столицу с горными районами. Но когда рыцари столичной стражи и трибуны стали сжимать кольцо, оставаться на месте стало опасно. Главарь банды решил сменить территорию. Велев новобранцу держать карту, он метнул в нее дротик.

Первый дротик вонзился бедолаге прямо в предплечье. Новобранец лишь стиснул зубы, не смея перечить: в банде власть главаря была сродни божественной.

Мерзко загоготав и бросив небрежное «извиняй, извиняй», атаман метнул второй дротик. Острие угодило в земли Бальмунг.

Главарь радостно воскликнул:

— Ого, благодатные земли Бальмунг! Там мы сорвем знатный куш!

Его правая рука тут же поддакнул:

— Слыхал я, старый маркиз Бальмунг свалился от болезни, и землями за него правит молодой наследник.

— Шустрый ты малый! — похвалил атаман и зычно провозгласил: — Сама судьба благоволит нам! Сам Господь посылает благословение нашему отряду! Выдвигаемся в земли Бальмунг!

Добыча на старом месте иссякла, а стражники дышали в затылок, так что никто не стал возражать. Лишь Ханса терзало смутное, недоброе предчувствие.

«Наследник Бальмунга хоть и молод, но, говорят, необычайно умен. Не нажить бы нам проблем пострашнее королевской стражи...»

Однако вслух он ничего не сказал и последовал за всеми. Выбора у него попросту не было.

В землях Бальмунг добыча оказалась вдвое больше ожидаемой — настолько богаты были здешние края. Разбойники ликовали и окончательно потеряли голову.

— Чего нам мелочиться и грабить обозы? Сметем целую деревню! — объявил в один из дней атаман.

Это решение стало для них роковым.

Выбрав небольшое селение, шайка среди ночи окружила его со всех четырех сторон и принялась грабить и крушить всё на своем пути. Ханс отворачивался от их бессмысленной жестокости, не щадившей ни женщин, ни детей, ни даже домашних собак и кошек.

«Всё... С меня хватит. Не могу я больше быть разбойником».

Ханс искренне возненавидел эту жизнь, пусть даже главарь и кормил его на награбленные деньги. Но именно эта крохотная крупица стыда и совести в итоге спасла ему жизнь.

Пока главарь с садистским наслаждением вспарывал живот беременной женщине, вокруг внезапно вспыхнул ослепительный свет. В небе над деревней завис гигантский светящийся шар, похожий на исполинского светляка.

Разумеется, это было не насекомое, а заклинание [Освещения], сотворенное магом.

Со всех сторон раздалось грозное ржание боевых коней.

Кто-то из бандитов в ужасе выкрикнул:

— Это же герб дома Бальмунг!..

Уцелевшие жители воздели руки к небесам, от всего сердца благодаря судьбу за прибытие своего лорда.

Разбойники же, ослепленные прошлыми легкими победами, впали в самонадеянность. Несмотря на то что их окружило регулярное рыцарское войско, они вместо бегства решили принять бой.

— Доспехи и оружие рыцарей стоят бешеных денег! А за лорда мы слупим такой выкуп, что на всю жизнь хватит!

Атаман попытался воодушевить шайку, но рыцари Бальмунга в мгновение ока сомкнули кольцо и принялись методично истреблять бандитов. Безупречными выпадами копий они пронзали сердца разбойников, а взмахами мечей сносили головы.

Шайка состояла из обычных крестьян-голодранцев, не знавших воинской дисциплины. Они бросились врассыпную, но окружение было столь плотным, что и мышь бы не проскочила.

Кто-то в панике завопил:

— Нам же говорили, что сопляк Бальмунг — бездарь!

— Всё совсем не так!

Некоторые попытались обвинить главаря в чудовищной ошибке, но атаман тут же снес крикуну голову.

— Заткнитесь! Вместо того чтобы скулить, к оружию!

Главарь рычал и сыпал угрозами, но он держал банду страхом, а не преданностью. Стоило им оказаться на волосок от гибели, как весь его авторитет рассыпался в прах. Никто больше не хотел драться за него. Кто-то закричал: «Да пошло оно всё к черту!» — и бросил меч. Вслед за ним оружие побросали и остальные.

С момента появления рыцарей не прошло и десяти минут.

Связав пленников, воины Бальмунга замерли в ожидании своего господина. Они ждали Ланселя, будущего главу дома Бальмунг, который лично шел во главе отряда и сразил больше всех врагов.

Верхом на великолепном скакуне, юный Бальмунг был с ног до головы забрызган вражеской кровью, однако его красивое лицо оставалось абсолютно спокойным, на нем не выступило ни единой капли пота. Сила и хладнокровие этого юноши поражали воображение. Ханс с первого взгляда понял, кто перед ним стоит. Он разглядел его непреклонный дух и ледяное величие.

Оглядывая связанных разбойников одного за другим, Бальмунг начал вершить суд прямо на месте:

— Этого казнить. Этого тоже.

Обычно за разбой казнили всех поголовно, однако Бальмунг проявил милосердие к тем, кто не успел запятнать руки чужой кровью. В итоге помиловали лишь юношу-слугу да беззубого старика. Рыдая от счастья, они пали ниц и принялись исступленно бить челом о землю.

Не обращая на них внимания, Бальмунг вперил взгляд в Ханса.

Слуга и старик с первого взгляда выглядели безобидными добряками, неспособными на убийство, но Ханс был другим. Его лицо носило печать суровой жизни, а в теле чувствовалась смертоносная сила. Во всей банде он был лучшим мечником.

«Вот и конец. Впрочем, плевать, моя жизнь всё равно была сплошным дерьмом».

Ханс закрыл глаза, готовясь к смерти, но юный лорд произнес неожиданное:

— Этот человек не заслуживает казни.

Рыцари молча приняли приказ и развязали веревки на руках Ханса.

Больше всех изумился сам осужденный. Он не удержался от крика:

— Почему?! Почему вы не казните меня?!

— Ты ведь никого не убил? Значит, я не имею права лишать тебя жизни.

— Это правда, но как вы узнали, едва взглянув на меня?

— По глазам всегда видно, убийца перед тобой или нет. Люди, убивающие ради удовольствия, неизменно отвратительны.

Бальмунг бросил презрительный взгляд на разбойников и процедил:

— Меня от них тошнит.

— Спасибо... вам... огромное...

Глубоко потрясенный проницательностью и великодушием молодого господина, Ханс склонил голову, однако Бальмунг оказался вовсе не тем святым праведником, за которого его можно было принять.

Зачитав злодеяния разбойников, Бальмунг вынес им смертный приговор и поручил казнь... Хансу.

— Что?! Вы... вы приказываете мне перебить моих товарищей?!

— Именно. Пусть сам ты никого не лишил жизни, они творили бесчинства. В наказание они отдадут свои жизни, а ты омоешь свои грехи их кровью.

— ............

Пока Ханс оцепенело молчал, Бальмунг велел оруженосцу принести меч. Бросив клинок под ноги разбойнику, он коротко бросил:

— Действуй.

Какими бы зверями ни были эти люди, они долгое время делили с ним хлеб. Взмахнуть клинком и зарубить их вот так просто Ханс не мог. Пока он колебался, Бальмунг вместо лишних слов швырнул еще один меч — прямо в руки подельнику Ханса.

— Кто выживет, тот будет прощен. Если небеса благоволят тебе, ты одолеешь этого человека.

Услышав это, бывший товарищ без малейших колебаний бросился на Ханса с клинком наперевес.

Они вступили в банду в одно время и вместе делили все тяготы скитаний.

Когда человек, которого Ханс считал чуть ли не другом, с яростью замахнулся на него, внутри у юноши что-то оборвалось.

Ханс без колебаний зарубил бывшего товарища. Горячая алая кровь брызнула ему прямо в лицо. И в этот миг Ханс осознал простую истину: кровь невинных крестьян, кровь мерзавцев, кровь друзей и, скорее всего, его собственная кровь — одного цвета.

На лице Ханса застыло выражение экстаза.

Ценность человеческой жизни, законы бытия — всё это обрушилось на него подобно божественному откровению.

Собственноручно казнив всех остальных разбойников, Ханс пал на колени перед Ланселем фон Бальмунгом и взмолился о том, чтобы стать его верным слугой.

Лансель без тени сомнений согласился, а на следующий день вручил Хансу безупречно выглаженную одежду.

Это была ливрея дворецкого.

Пятый сын нищего крестьянина и несостоявшийся разбойник в одночасье стал главным слугой благородного дома Бальмунг.

Слуги были шокированы, однако вскоре убедились в безошибочности решения молодого господина.

Неграмотный и неотёсанный Ханс за год постиг все тонкости этикета и наук, превратившись в лучшего дворецкого во всем королевстве Раткруз. И с тех пор он верно служил Ланселю, поддерживая его на пути к величию.

Будучи разбойником, Ханс ни разу не пролил чужой крови. Но став дворецким, он был готов без колебаний запятнать руки кровью ради своего господина.

* * *

Пока рядом находится Лихт Айсхилк, похитить Арию невозможно. В этом был абсолютно уверен сам Лихт, и это прекрасно понимал верный дворецкий дома Бальмунг, Ханс.

Ни дарование студентам демонической силы, ни элитный отряд наемных убийц «Старое Древо», ни абсолютное биологическое оружие не смогли даже пальцем коснуться принцессы.

Ханс предпринимал множество других попыток похищения и покушений, но каждая из них терпела крах. И всякий раз он лишь укреплялся во мнении:

«Титул Сильнейшего из Младшекурсников дан ему не просто так».

Сам Ханс грамоте обучен не был, зато соображал превосходно и не собирался повторять прежних ошибок.

Подкупив преподавателя академии золотом, Ханс как бы невзначай предложил: «А почему бы вам не устроить внеклассное практическое занятие?» Преподаватель, решив, что воля дворецкого выражает волю самого маркиза, подобострастно потер руки и согласился.

К слову, этот план был чистейшей самодеятельностью Ханса, но мелким пешкам незачем было знать такие подробности. Их дело — молча выполнять приказы, большего от них не требовалось.

— Ради господина я пойду на то, чего он сам не одобрит. И даже если навлеку на себя его гнев, приму это с честью.

Пробормотав это себе под нос, дворецкий приготовился нанести решающий удар.

Во второй половине того же дня Лихту сообщили, что Ария похищена за пределами академии.

Эту новость принесла запыхавшаяся Мари.

Услышав доклад, Лихт не столько удивился, сколько подумал: «Так и знал».

Дурное предчувствие закралось в душу еще утром, когда преподаватель объявил о внеклассном уроке, которого не было в расписании.

Сами по себе такие занятия были обычным делом, но вот разделение парней и девушек стало неожиданностью.

Лихт был рыцарем Арии, ее неотступным телохранителем. Руководство академии знало об этом и дало официальное разрешение. Была договоренность, что Лихт имеет право пропускать любые уроки, если они вынуждают его отлучиться от принцессы.

Учитель утверждал, будто юношам королевской академии подобает по-мужски рубить хворост в горах, а девушкам — стирать белье в реке, но в таком бессмысленном занятии явно крылся подвох.

И этот подвох сработал.

Их целью было разделить Лихта и принцессу.

То, что Лихт попался на эту уловку, можно было счесть оплошностью.

Впрочем, в свое оправдание он мог сказать, что поначалу наотрез отказался. Он прямо заявил учителю, что не отойдет от Арии ни на шаг, и если за это снимут баллы, то пусть снимают.

Однако преподаватели и без того точили на него зуб. Ария, заботясь о положении своего рыцаря, мягко предложила: «Мне бы хотелось хоть раз пообщаться с другими девушками», настояв на раздельных занятиях.

Слово госпожи было для Лихта законом, к тому же он расслабился: за последние месяцы на принцессу никто не покушался. Вдобавок Мари бодро заявила: «Положитесь на Мари!» — и продемонстрировала свой бицепс. В итоге Лихт согласился на раздельные занятия.

Это обернулось ошибкой, но вовсе не смертельной.

Похитители оставили записку:

«Не волнуйся. С головы принцессы не упадет ни волоса. Более того, если придешь в указанное место один, мы вернем ее в целости и сохранности».

Ловушка была шита белыми нитками, но оставить Арию в руках врагов он не мог.

К тому же Бальмунг хоть и был злодеем, к подлости никогда не опускался. Его людям можно было верить.

Решив так, Лихт последовал их указаниям.

Он передал оба своих клинка — священный и демонический — на хранение Мари.

В записке стояло четкое условие: прийти без божественных мечей. Мари знала об этом и с серьезным видом приняла оружие.

— Прости... Это всё ошибка Мари.

— Не бери в голову. Я справлюсь и без божественных мечей.

Священный меч Тирфинг возмущенно зазвенел:

[Эй, не смей называть нас «и без них»!]

Грам же, как всегда невозмутимый, лишь произнес:

[Желаю воинской удачи.]

Отдав Мари и Экезакс, хранившийся в пространственном кармане, Лихт в одиночку отправился к назначенному месту.

Люди Бальмунга назначили встречу на равнине в пригороде столицы.

Они прекрасно понимали, что на открытой местности Лихт не сможет устроить засаду. Военную науку они знали. Впрочем, и их собственные силы были как на ладони.

Врагов было около тридцати человек: судя по выправке, беглые разбойники и наемники. Регулярную армию Бальмунг привлекать не стал.

Оно и понятно. Похищение королевской дочери с привлечением регулярных войск не сошло бы с рук даже могущественному маркизу. Рассуждая подобным образом, Лихт открыто вышел навстречу отряду.

— Явился один, как погляжу, — бесстрастно констатировал лысый дворецкий.

— Так было сказано в записке.

— И ты поверил написанному?

— Я понял, кто за этим стоит. Вы способны на жестокость, но не на подлость.

— Приятно слышать, что ты пришел без подкрепления и понимаешь наши принципы.

— Понимать-то понимаю, но соглашаться не обязан. Божественные мечи я оставил.

— Однако не безоружен.

Лихт продемонстрировал висевший на поясе обычный рядовой меч.

— Это допустимо. В записке было указано взять простое оружие.

— Обычно требуют приходить вовсе без оружия.

— Я служу благородному дому Бальмунг. Мой кодекс не позволяет мне разить безоружных.

— Понятно. Значит, ваша цель не принцесса, а я.

— Время для ухода принцессы на небеса должно быть выбрано с величайшей осторожностью. Убей мы ее сейчас — и поддерживающие ее дворяне поднимут бунт. Да и сам король, пусть и не питает к ней отцовской любви, не станет спускать убийство родной дочери ради сохранения лица.

— Радует, что вы мыслите здраво.

— Но с тобой разговор иной. Захотим ли мы устранить принцессу в будущем или лишить ее прав на престол — ты станешь непреодолимой преградой. Ты непременно встанешь на нашем пути.

— Если вы посмеете тронуть госпожу, я положу всю жизнь на то, чтобы отомстить вам.

— Не сомневаюсь. Случись что с господином Ланселем, я поступил бы точно так же.

— Значит, слугам двух господ с разными целями остается лишь сойтись в бою.

Лихт положил ладонь на рукоять меча. Ханс повторил его жест. В то же мгновение стоявшие за его спиной наемники обнажили клинки.

— Не стану упрекать вас в численном перевесе и подлости. В тактике это обычное дело. Однако позвольте сначала убедиться в безопасности принцессы.

Ханс не был лишен благородства, а потому велел подчиненным вывести пленницу. Ария стояла с кляпом во рту, связанная грубой бечевой.

— Вид у вас не самый завидный, госпожа, но я рад, что вы целы.

— М-м-м! — попыталась она что-то выкрикнуть сквозь кляп. Зная принцессу, можно было не сомневаться, что она пыталась сказать: «Бросьте меня и бегите!»

Ее доброта трогала сердце, но бросить госпожу он не мог ни при каких обстоятельствах. В конце концов, он был человеком, получившим от нее фамилию Айсхилк, — рыцарем, поклявшимся Арии в абсолютной верности.

Понимая, что без пролитой крови не обойтись, Лихт выхватил рядовой клинок и сорвался с места.

Инициатива решает всё. Действовать на опережение — единственный шанс выстоять против толпы врагов.

Первым же диагональным ударом сверху вниз он вывел из строя ближайшего наемника. Лихт не нанес смертельной раны, но сражаться этот боец больше не мог. Затем он мгновенно снес стоявшего рядом опешившего бандита.

Столь молниеносная атака сбила наемников с толку, однако люди Бальмунга были тертыми калачами и панике не поддались.

Быстро перестроившись, они принялись слаженно наступать со всех сторон.

В таком положении даже Сильнейшему из Младшекурсников пришлось бы несладко. Строго говоря, сейчас он даже не был «обладателем божественного меча». С простым серийным клинком в руках его сила соответствовала уровню просто первоклассного мечника.

Поэтому Лихт применил закон Асталя.

Закон Асталя, описанный в знаменитом тактическом трактате, гласил: двукратное численное превосходство противника можно легко нивелировать грамотной тактикой и рельефом местности.

Знания, почерпнутые в библиотеке замка Эстарк, всплыли в памяти, а вместе с ними — и наставления учителя фехтования, восточного мастера, известного как Ронин:

«Заманивай врага в узкие проходы».

На открытом пространстве тебя неизбежно окружат. Человеческие глаза смотрят только вперед, и удары со спины — самое уязвимое место. Даже Лихт, досконально изучивший стиль Ронин-рю, не был исключением. По движению воздуха, жажде крови и боевому опыту он мог парировать выпады сзади, но всему есть предел.

Поэтому он стал искать узкое место. Вокруг простиралась равнина, но судьба оказалась благосклонна.

Посреди луга бок о бок росли два исполинских дерева-близнеца. Лихт мгновенно юркнул в пространство между их стволами. Используя деревья как естественную преграду, он лишил врагов возможности зайти ему за спину.

Теперь атаковать его могли максимум трое одновременно. Избегая прямого сцепления клинков и непрерывно двигаясь, Лихт одного за другим сокрушал наемников. Дворецкий Ханс одобрительно хмыкнул:

— Я думал, без божественных мечей ты обычный мечник.

— В своем фехтовании я вполне уверен.

Комплекс неполноценности перед семьей, восхищение и вечное соперничество с отцом — всё это закалило Лихта.

Он тренировался до седьмого пота день за днем.

Он склонял голову перед странствующим мечником Ронином, постигая сокровенные тайны его стиля.

Рискуя жизнью и здоровьем, он вызывал на поединки собственного отца.

То, что со стороны казалось чудовищным самоистязанием, служило одной цели — стать сильнее. Защитить себя в мире, где весь род презирал его, отвергал и покушался на его жизнь.

Защитить младшую сестру, которая искренне любила и оберегала его.

Сохранить верность принцессе, способной жертвовать собой ради других.

Он не просто стал сильным — ему пришлось стать сильным. И сейчас его искусство фехтования раскрылось в полной мере.

Даже с рядовым мечом против тридцатикратного перевеса врагов его рука не дрогнула. С каждой упавшей песчинкой в невидимых песочных часах ряды нападавших редели.

Когда на ногах осталась едва ли половина наемников, дворецкий произнес:

— Похоже, мне тоже... вернее, и мне придется вступить в бой.

С этими словами он распустил галстук и распахнул форменный жилет.

Лихт на мгновение замер: грудная клетка слуги была невероятно мощной. Джессика наверняка бы залилась краской от такой картины, но Лихт лишь прикинул, насколько тяжелым будет бой.

Вся грудь дворецкого была покрыта бесчисленными шрамами. Следы сабельных ударов, наконечников стрел, пуль и рубцы от плетей. Красноречивое свидетельство того, через какой ад прошел этот человек.

И доказательство того, что он выжил в этом аду.

Перед ним стоял опаснейший противник.

Ханс извлек из-за пазухи два изогнутых клинка. Это были ножи кукри, излюбленное оружие свирепого племени гуркхов. Бесстрашные воины-гуркхи залили не одно поле боя кровью с помощью этих клинков с обратным изгибом.

— Редкое оружие. Даже в замке Эстарк такого не сыскать.

Вид изогнутых лезвий мог бы взбудоражить кровь юнца, но когда это оружие направлено на тебя, романтика мгновенно улетучивается.

Ханс держал правый кукри прямым хватом, а левый — обратным.

Столь необычная стойка говорила о высочайшем мастерстве владения парным оружием.

«Одним мечом против него придется туго», — подумал Лихт, и чутье его не обмануло.

Ханс с такой скоростью ворвался в его ближнюю зону, что на месте остались лишь остаточные тени. Левым кукри он нанес снизу восходящий рассекающий удар, а правым попытался провести прямой колющий выпад. Его движения были плавными и грациозными, напоминая смертоносный танец. Пожалуй, в танце этот слуга превзошел бы самого Лихта.

Лихт отбивал непрерывный каскад ударов, выжидая момент для контратаки, но бреши в обороне дворецкого не появлялось. Более того, Ханс умело координировал действия оставшихся наемников, методично загоняя юношу в угол.

Острие кукри чиркнуло Лихта по щеке.

Кожа разошлась на пару миллиметров, и на щеке выступила капля крови. Будь клинок отравлен, всё было бы кончено, но ядами слуга, судя по всему, не пользовался.

— Давненько меня не задевали. А ты силен.

— Не будь я силен, мне бы не доверили пост дворецкого дома Бальмунг.

— Ты говоришь с гордостью, но разве для дома Бальмунг привычно брать женщин в заложники ради переговоров?

— Лансель-сама об этом не знает.

— Вроде бы я лично тебе дорогу не переходил.

— Ты представляешь слишком большую угрозу. Быть может, даже большую, чем сама принцесса.

— Высокая оценка, польщен.

— Любой, кто встанет на пути величия моего господина, будет уничтожен.

— Если ваш господин идет путем тирании, то наш путь — путь истинного монарха. Принцесса спасет этот народ величием своей добродетели.

— Чушь собачья.

— Вообще-то я могу извлечь до трех мечей одновременно.

Лихт ответил колкостью, и в ту же секунду на него обрушилась молниеносная двойная атака.

Ханс одинаково безупречно заваривал чай и убивал людей. В таком темпе Лихт рисковал погибнуть. Божественные мечи были запечатаны, а в противостоянии с мечником его уровня в окружении опытных головорезов шансов на победу практически не оставалось.

«Если бы только вернуть божественные клинки...»

Но эта мысль не была пустой мечтой или жалобой на судьбу.

Лихт заранее подготовил почву для их возвращения.

Он сдержал обещание и действительно не принес божественное оружие на встречу.

Не из рыцарского благородства, а исключительно ради безопасности принцессы. Но если ее безопасность будет гарантирована, ничто не помешает ему взять мечи в руки.

Продолжая уклоняться от свирепых выпадов, Лихт выждал идеальный момент и небрежно бросил:

— А вам троим не кажется, что вы смотрите не туда?..

— Что ты несешь?

— Я вовсе не сомневаюсь в вашей проницательности. Но, похоже, вы совершенно не отличаете благородную особу от простолюдинки.

Ханс вздрогнул. Нехорошее предчувствие кольнуло его сердце.

Похоже, он вспомнил случай с одержимым демоном рядовым студентом, которого Лихт одолел в самом начале. Тогда демон по ошибке похитил совершенно другую девушку.

Дворецкий рявкнул подчиненным:

— Снимите с принцессы кляп!

Бандит поспешно сорвал повязку, но в сгустившихся сумерках разглядеть лицо было трудно. В этот самый момент на поле боя появилась Мари, ведя за собой «принцессу». Перед ними предстала точная копия Арии.

— Проклятье... Которая из них настоящая?!

Ханс был в полном замешательстве. И неудивительно: с такого расстояния даже Лихт вряд ли бы нашел отличия — настолько безупречным было искусство маскировки Мари.

Девушка, приведенная Мари, разумеется, была двойником. Это была та самая студентка, которую однажды уже похищали, перепутав с Арией. Она вызвалась помочь без малейших колебаний:

«Вы с принцессой спасли мне жизнь. Настал мой черед платить долг».

Для беззащитной девушки явиться в такое логово было смертельно страшно, но она держалась с непоколебимым достоинством.

Она даже предлагала провести полноценный обмен заложниками, но Лихт отказался: ее задачей было лишь посеять сумятицу во вражеских рядах, подвергать ее реальной опасности никто не собирался.

Приняв из рук Мари священный меч Экезакс, Лихт поднял исполинский клинок над головой. Сообразительный дворецкий скривился, словно проглотил гусеницу.

— Значит, наша заложница — фальшивка?

— Именно.

— Хитрый ход с двойником. Однако сердобольная принцесса вряд ли пожелает смерти своей тени.

С этими словами дворецкий отпрыгнул назад и приставил изогнутый кукри к горлу «настоящей» принцессы.

— Если пустишь в ход божественный меч, я перережу ей глотку.

Он пытался выглядеть хладнокровным и безжалостным.

— Валяй. Такова уж доля двойника. Но учти: в то же мгновение, как прольется хоть капля ее крови, я разрублю тебя на куски вместе с ней.

— ............

— ............

Их взгляды скрестились на грани ледяного расчета и яростной страсти.

Блеф это или правда? Ханс лихорадочно просчитывал варианты.

Дворецкий был уверен, что Лихт ни за что не станет рисковать жизнью госпожи. Значит, девчонка перед ним — действительно пустышка. Стоит ли убивать ее ценой собственной жизни?..

Это был риск... но Лихт был твердо уверен в одном.

Дворецкий дома Бальмунг безжалостен, но не низок. Честь господина для него превыше всего на свете. Он не станет в припадке отчаяния резать невинную девчонку и совершать самоубийство.

Если Лихт сохранит абсолютное спокойствие, Ханс отступит и опустит оружие.

Весь вопрос был в том, сумеет ли Лихт сохранить это спокойствие до конца.

Сможет ли он унять бешеный стук сердца, когда клинок приставлен к горлу его настоящей госпожи?

Свои эмоции он сдержал.

Но потовые железы контролю не поддавались.

Предательская капля пота выступила на лбу и медленно поползла по правой щеке. Любой, даже самый недогадливый человек, заметив этот пот, мгновенно раскусил бы весь его блеф.

Лихт уже мысленно проклял собственную вегетативную нервную систему, но тут сошлись две счастливые случайности.

Из-за угла падения тени Ханс не видел его правой щеки. А вот кое-кто другой эту каплю пота заметил.

И этот некто, даже не намекнув на блеф юноши, громогласно объявил голосом, от которого задрожала земля:

— Ты проиграл, Ханс. И в хитрости, и в мужестве.

— Л-лансель-сама?! Что вы здесь делаете?!

— Замолчи, Ханс. Твоя верность достойна всяческих похвал, но перейди ты черту — и сделаешь меня не гегемоном, а владыкой демонов. А оставаться в истории шестым повелителем тьмы мне как-то не улыбается.

От этого голоса Ханс весь съежился.

Во всем мире был лишь один человек, способный поставить на место этого гордого слугу — его господин, маркиз Лансель фон Бальмунг.

Командным голосом опытного полководца он велел Хансу убрать оружие, и тот подчинился в ту же секунду.

Лихт с облегчением выдохнул, но благодарить маркиза не спешил.

Пусть тот и помог, заметив его блеф, вся эта каша заварилась исключительно из-за чрезмерного рвения его подчиненного. Для Лихта это было лишь возвращением к исходной точке.

Вернее, пока принцесса не оказалась на их стороне, благодарить было не за что. Но Бальмунг тут же приказал вернуть Арию. Спустя пару мгновений девушка, освобожденная от веревок, уже летела в объятия Лихта.

— Лихт-сама!

Она дрожала, как испуганный олененок. Вся ее напускная стойкость растаяла без следа, и принцесса разрыдалась, как маленькая девочка. И немудрено: только что у ее горла плясало лезвие ножа, и она была на волосок от гибели. Пусть в будущем ей суждено стать королевой, сейчас она оставалась всего лишь пятнадцатилетней девушкой.

— Простите меня. Это всё моя беспечность.

— Вы ни в чем не виноваты, Лихт-сама! Я вечно служу вам обузой... Но вы всегда, всегда спасаете меня!

— И дальше буду спасать.

Лихт обнял ее как можно крепче и бережнее, вновь поклявшись защитить ее от любых невзгод этого мира.

Бальмунг молча наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. Со стороны могло показаться, что в нем нет ни капли дурных намерений, однако он был злейшим врагом Арии и заклятым противником Лихта. Вряд ли всё могло закончиться так просто.

И словно в подтверждение этих мыслей, стоило Лихту выпустить принцессу из объятий, маркиз произнес:

— Мой слуга доставил вам немало хлопот. Я приношу свои глубочайшие извинения за его дерзость.

С этими словами Бальмунг склонил голову.

Человек, не знавший страха ни на одном поле брани, гордый воин, о котором ходили слухи, будто он не кланялся никому, кроме короля, склонил голову перед ними. Ханс не выдержал и, упав на колени, взмолился:

— Простите меня, господин!..

Он отвесил земной поклон, обращаясь вовсе не к Лихту, а к Бальмунгу.

Казалось, слуга вот-вот вспорет себе живот на восточный манер, поэтому Лихт поспешил остудить его пыл: «Забудь». Этот человек был врагом, но отнюдь не подлецом. Терять такого умелого бойца было бы жаль. Лихт, возможно, был слишком мягкосердечен, но принцесса разделяла его доброту и поддержала его слова.

Казалось бы, вот и счастливый конец: отвести принцессу в общежитие, накормить ужином, отправить в горячую ванну — и дело с концом... Но всё оказалось не так просто.

— Что ж, с оплошностью моего слуги мы разобрались. Однако мой гнев на него вызван лишь тем, что он выбрал неподходящее время.

— Значит, когда придет срок, вы повторите попытку?

— Разумеется. Сейчас в королевстве зреют антибальмунгские настроения. Провоцировать их сейчас не с руки.

— Но если вы найдете способ смести всех врагов одним махом, вы нанесете удар без колебаний?

— Именно так.

— Какая прямота.

— Я никогда в жизни себе не врал.

В этом ответе звенела несокрушимая мощь истинного триумфатора, которому незачем прятаться за фальшью.

— И прямо сейчас я тоже не стану лукавить. Глядя на твой бой с Хансом, у меня вскипела кровь. Позволь мне дать волю этому пламени.

— Попросили бы об этом жену или любовницу.

— Это пламя способен унять только мужчина... Вернее, только ты.

Услышь эти слова Джессика, у нее бы хлынула кровь из носа, однако Бальмунг говорил с абсолютной серьезностью. Жажда битвы переполняла его до краев. У Лихта попросту не было права на отказ.

— Что ж, ладно.

Лихт забрал у Мари оба своих божественных клинка.

Священный меч Тирфинг весело отозвался:

[О, наконец-то наш выход!]

Демонический меч Грам не скрывал задумчивости:

[Подумать только, мне придется скрестить клинки с бывшим хозяином...]

Оба меча мгновенно перешли в боевой режим.

Лихт покосился на оружие Бальмунга. На поясе маркиза сиял клинок с похожей божественной аурой.

«Значит, это и есть легендарный божественный меч Бальмунг...»

По слухам, этот клинок, носящий имя самого рода, веками передавался из поколения в поколение главы семьи.

Лихт не знал всех его свойств, но если даже он, бастард благородного рода, слышал о нем, меч явно обладал выдающейся мощью.

«В одиночку он может превосходить и Тирфинг, и Грам», — подумал Лихт, и Грам тут же подтвердил его догадку:

[Мой прежний господин так легко расстался со мной не только потому, что собрал коллекцию клинков, но прежде всего потому, что божественный меч Бальмунг невероятно силен.]

Клинок дал хладнокровную оценку:

[Бальмунг — один из немногих мечей, способных соперничать с королевским Экскалибуром. В одиночку он сочетает в себе свойства как священного, так и демонического клинка.]

— То есть он один заменяет Тиль и Грам одновременно?

Тиль даже не стала спорить с этим утверждением:

[............]

Она лишь нервно затихла. Настолько подавляющим было присутствие маркиза.

Лансель фон Бальмунг считался единственным рыцарем в королевстве Раткруз, способным на равных биться с отцом Лихта, Тесиусом. При этом у отца Лихта божественного меча не было вовсе, а Бальмунг владел сильнейшим из них. Многие утверждали, что маркиз даже превосходит непобедимого Тесиуса. При мысли об этом даже Лихта пробирала легкая дрожь.

«В прошлый раз, сойдясь в бою с отцом, я осознал, насколько вырос».

Ему удалось хоть немного сократить разделявшую их пропасть.

Противник уровня отца в обычных условиях не оставил бы ему шансов, но сейчас у Лихта была надежда на победу. Ведь он обрел новую силу.

Лихт подобрал вонзенный в землю Экезакс.

[О, решил пустить в ход трехмечевой стиль?] — оживилась Тиль.

— Да. Придется сразу выложиться на полную.

Взяв безмолвный Экезакс обеими руками, Лихт с помощью телекинеза поднял в воздух по бокам от себя Тирфинг и Грам.

Единственным человеком в мире, способным управлять тремя божественными мечами одновременно, был он — Лихт Айсхилк. Если задействовать эту силу на максимум, даже маркизу Бальмунгу придется несладко.

Уповая лишь на это, Лихт начал поединок.

Сигнал подал сам Бальмунг. Он сбросил ножны своего клинка на траву. В ту же секунду, как они коснулись земли, божественный меч Экезакс скрестился с божественным мечом Бальмунгом.

Во все стороны брызнули снопы магических искр. Сияние божественного оружия завораживало, словно праздничный фейерверк, но любоваться им было некогда: второй удар маркиза уже просвистел у самого правого уха Лихта. Бальмунг владел божественной скоростью удара.

— А ты не промах, щегол. В замке Эстарк ты был всего лишь сопливым мальчишкой.

— На севере, если долго распускать сопли, они замерзнут и отвалятся вместе с носом!

Клинок со свистом рассек воздух перед самым лицом юноши.

— Ты истинный сын Тесиуса. Мои сыновья и в подметки тебе не годятся.

— Приму это за высшую похвалу.

Уйдя от удара на волосок, Лихт мгновенно перешел в контратаку. Он понимал, что без агрессивного натиска шансов на победу нет, даже если придется бить из неудобного положения. Лихт не был уверен, что сможет долго уклоняться от этой божественной скорости. Если выражаться возвышенно — он искал победу в молниеносном штурме, а если прямо — боялся, что попросту сломается под колоссальным давлением маркиза.

Это был лучший и единственный выбор, однако удар, нанесенный из неустойчивой стойки, не мог достать мастера такого уровня. Бальмунг играючи уклонился и обрушил на юношу еще более сокрушительный выпад.

Лихт выдержал его лишь благодаря невероятной прочности Экезакса. Тяжелый двуручник из сокровищницы дома Эстарк обладал феноменальной крепостью и пассивной защитой, отбивая атаки даже мощнейших божественных клинков.

Инструмент спас ему жизнь, но, как говаривал учитель:

«Твое оружие — это тоже часть твоего мастерства».

Поэтому Лихт не терзался сомнениями. Великое оружие само выбирает владельца, а хороший владелец знает, как ухаживать за ним и раскрыть его потенциал на максимум.

Лихт еженедельно чистил и точил клинок, и тяжелый меч платил ему идеальной остротой и несокрушимой броней. Заблокировав выпад Бальмунга широкой плоскостью Экезакса, Лихт подбросил тяжелый меч в воздух и перехватил два парящих божественных клинка по бокам.

Раз его противник совмещал в одном мече свойства святого и демонического начал, Лихту оставалось лишь противопоставить ему два меча одновременно.

Священная и демоническая ауры переплелись, высекая ослепительные искры.

Приняв сдвоенный удар, Бальмунг хищно усмехнулся:

— Значит, слухи не врут: ты действительно способен владеть двумя божественными мечами сразу.

— Да. Благодаря госпоже я обрел особое тело.

— «По ту сторону добра и зла», значит... Если верить «Книге Гнилого Дракона», до тебя этой истины достигли лишь четверо.

— И что с ними стало?

— Трое из четырех сошли с ума и погибли. Один перерезал себе горло прямо на площади, второй вспорол живот и вытащил наружу собственные внутренности, а третий бился головой о каменную колонну, пока не проломил череп.

— Какое прекрасное будущее мне уготовано. Управлять святостью и тьмой одновременно действительно непросто.

Священная сила требует кристальной чистоты сердца, а демоническая — несгибаемой воли. Нужно одновременно контролировать абсолютно противоположные чувства.

Тиль как-то брякнула:

[Сейчас Лихт прямо как невинная распутница!]

Но Грам возразил, что противоречия здесь нет:

[В древности жрицы нередко исполняли роль храмовых блудниц. Образы святой девы и продажной женщины вполне уживаются в одном теле.]

[Короче, суть в том, что раскрытие нашего потенциала зависит от владельца! Давай, покажи обе силы сразу!]

После этих слов Тирфинг внутри Лихта вскипели противоположные потоки энергии.

Маркиз Бальмунг, скрестивший с ним клинки, удивленно приподнял бровь:

— Ого, какая мощь! Удар, в котором чистота сливается с первобытной яростью... Великолепно!

— Спасибо, но и вы поразительны. Что за чудовищная сила в вашем мече?

Помимо безупречной техники самого Бальмунга, его клинок источал воистину сокрушительную мощь.

Удар мастера был прекрасен, словно линия на картине придворного живописца, и сокрушителен, как кирка рудокопа в шахте. Это сочетание жесткости и гибкости до боли напоминало фехтование отца.

— Если судить беспристрастно, вашей технике самую малость не хватает до уровня отца. Но этот пробел с лихвой восполняет божественный меч.

Бальмунг ничуть не обиделся на такое сравнение:

— Верно подмечено. Твой отец, Тесиус — сильнейший рыцарь королевства. Однако, по иронии судьбы, ни один божественный меч его не избрал.

— Поэтому он закалял себя сам и стал Святым Меча.

— Да. Сразись мы сейчас, я наверняка бы уступил ему.

— Какая скромность.

— Сила клинка — не единственный критерий. Есть еще интеллект, лидерские качества, политический вес и личное обаяние.

— И в этом вы его превосходите?

— Без ложной скромности — да. А потому я насквозь вижу твои мелкие уловки.

Сделав едва заметное движение, маркиз уклонился от падающего с небес Экезакса.

— Черт, не вышло...

— Неужели ты рассчитывал победить меня столь дешевым трюком?

— Конечно нет. Это была лишь проверка. Если бы дело не решилось до падения меча, наш бой превратился бы в «войну на тысячу дней».

— Наши силы действительно равны. Мы могли бы биться целую вечность.

— В таком случае преимущество на стороне моего молодого тела.

— Ха, молодежь еще не доросла, чтобы списывать меня со счетов!

Зрелый Бальмунг дерзко оскалился. Его широкая грудь вздымалась, а боевой дух был несокрушим. В скрещении клинков ощущалась мощь тролля. Кривая его возрастного спада еще не пересеклась с восходящей кривой юношеского расцвета Лихта.

Но затягивать схватку Лихт не желал, а потому вложил оба клинка в ножны.

Бальмунг не счел это признанием поражения и синхронно убрал свой меч.

— Баттодзюцу мне тоже не чуждо.

— Это радует. Иайдзюцу — венец любого поединка.

— Верно. Жаль, невежественная чернь этого не понимает.

На недавнем турнире «Блистательного танца мечей» несколько боев завершились одним молниеносным извлечением клинка. Именно такие поединки были самыми поучительными, и Лихт впивался глазами в каждое мимолетное движение, в то время как зрители жаловались на скуку: мол, на празднике нужно устраивать долгое зрелище.

Однако поединки истинных мастеров чаще всего заканчиваются в долю секунды. Исход решает толщина бумажного листа. Этот бой тоже должен был стать таковым.

И Лихт, и маркиз Бальмунг намеревались поставить точку одним ударом. Оба приготовились к решающему выпаду на грани жизни и смерти.

Бальмунг наклонил высокий корпус, приняв стойку изготовившегося к прыжку свирепого тигра.

Лихт же опустился почти к самой земле, приняв стойку затаившегося дракона. Его позиция была еще ниже, чем у маркиза.

Наблюдавший за этим дворецкий Ханс усмехнулся:

— Смешно.

— И что тут смешного?! — вступилась Мари.

— Удар сверху всегда превосходит нижний и в скорости, и в силе. Его стойка противоречит элементарным основам.

— Угх... тут не поспоришь...

В недавнем бою с Винсентом Лихт победил именно за счет удара сверху. «Высота дает преимущество» — прописная истина военной науки.

— Н-но зная Лихта, он наверняка что-то задумал! — выдавила Мари, и ее госпожа с непоколебимой верой поддержала эти слова:

— Лихт-сама — сильнейший непобедимый обладатель божественного меча. Он ни за что не проиграет. Он обязательно явит нам чудо!

Принцесса добавила:

— Если маркиз показывает величие господина через собственную силу в бою, то я покажу величие госпожи через абсолютную веру в своего рыцаря!

Эта безграничная вера окутала Лихта теплом. Ее слова, само ее присутствие удесятеряли его силы. Чтобы явить ей обещанное чудо, Лихт положил пальцы на рукоять демонического меча Грама.

— Ого, решил не использовать два меча одновременно?

— Да. Сдвоенный удар невероятно мощен, но сильно теряет в скорости.

— Верно. Пока я остаюсь человеком, скорость важнее разрушительной силы.

— Любой сокрушительный удар бесполезен, если он не достигнет цели.

— Однако в чистой скорости извлечения одного меча перевес на моей стороне. И физические данные, и свойства клинка — здесь я превосхожу тебя во всем.

— Знаю. Потому и припас секретный прием.

— Любишь ты всякие уловки, щегол.

— «Всегда чувствуй и думай наперед» — так учил меня мастер.

Лихт вспомнил наставления мечника из далекого прошлого. Тот странный щеголь, называвший свой стиль Лонин-рю, хвастался, будто учился фехтованию у самого бога меча из другого мира. Но его мастерство действительно было непостижимым: он не уступал отцу Тесиусу, а в пешем бою, возможно, даже превосходил его.

Он любил и умел обучать. Во время пребывания в замке Эстарк он щедро делился секретами фехтования со всеми без разбора — будь то Лихт, его сестра или простые слуги.

«Лихт, фехтование — это наслаждение и страсть!» — любил повторять учитель.

Широкополая шляпа, франтовские усы — с виду он совсем не походил на грозного воина, но его владение мечом походило на высокое искусство. Мечтая дотянуться до отца, заслужить хотя бы взгляд его одобрения, Лихт отчаянно повторял за учителем каждое движение.

И заслужил титул ученика, ближе всех подошедшего к Мастеру Меча Ронину.

На прощание мастер сказал ему:

«Пройдет время, и тебя назовут лучшим мечником Севера».

Тогда Лихт счел это пустой лестью, но сейчас мог с уверенностью заявить:

«Сейчас я второй по силе на всем Севере».

И во всем мире был лишь один человек, превосходивший его в искусстве меча — его собственный отец.

Он не мог утверждать, что превзошел Тесиуса фон Эстарка, но мог гордо заявить, что выше него остался только отец.

Вот насколько стремительно он вырос с тех пор, как покинул стены родного замка.

Чтобы доказать это, Лихт высвободил свой тайный прием. Стремление к отцу и вечная борьба с ним, узы со странным учителем, опыт битв с могучими врагами — всё сплелось в его уникальной технике:

— Свято-демонический двухступенчатый каскадный разрез бегущей воды!..

Вычурное название выдавало влияние стиля Ронин-рю и первой напарницы, Тиль. Первый этап техники требовал молниеносного удара Грама, похожего на полет ласточки, так что у Лихта было время посоветоваться с ней. Сам он к названиям был равнодушен, а потому полностью доверился вкусу напарников, доведя прием до совершенства.

Первая ступень — выпад Грама на скорости летящей ласточки — вовсе не предназначалась для поражения врага. Это была защита, замаскированная под атаку. Чтобы разминуться со сверхсветовым мечом Бальмунга, Лихту требовалось двигаться на такой же божественной скорости. Извлекая Грам, он рванулся вперед, разминувшись с лезвием маркиза на волосок. Малейшая заминка — и его голова слетела бы с плеч, но расчет оказался верен. Балансируя на острие бритвы, Лихт ушел от клинка Бальмунга и использовал инерцию нижнего размаха.

Двухступенчатая бегущая вода — это ниспадающий каскад ступенчатого фонтана.

Его струи грациозны, как поступь благородной дамы, но этот принцип идеален и для боя. Бегущую воду ступеней можно легко заменить потоками вражеской крови.

Уйдя от атаки восходящим взмахом Грама, Лихт перетек во вращательный срез. Но и это вращение служило не для усиления удара демонического меча, а для разгона священного клинка на противоположном бедре.

Демонический меч Грам — клинок техники. Его тонкое, гибкое черное лезвие идеально создано для молниеносного выхватывания из ножен, но в чистой сокрушительной мощи он уступал, что признавал и сам клинок:

[Грам — это техника, Тиль — это сила.]

С другой стороны, Тирфинг — клинок колоссальной мощи, но в тонкости и проворстве она проигрывала. Характер оружия отражал суть его души — грубоватый, прямолинейный и сокрушительный.

В одиночку она не могла выдать предельно быстрое баттодзюцу.

В одиночку.

Поэтому Лихт использовал выпад Грама и силу кругового вращения.

В этом смертоносном пируэте уклонения и разгона крылся глубокий смысл.

[Со стороны это выглядит полным безумием!] — отозвалась сама Тиль, вылетая из ножен на второй ступени водяного каскада.

— Мастер говорил: в схватке равных побеждает тот, кто безумнее.

[Это же нереально!]

— Да, обычному человеку не под силу провести удар, проскользнув сквозь паутину клинков на божественной скорости!

С этим возгласом Лихт обрушил вторую ступень каскадного разреза.

Этот удар без преувеличения казался порождением самого бога.

* * *

Божественная вспышка клинка озарила всё вокруг.

Удар, нанесенный юным мечником — связка молниеносного уклонения-выпада и сокрушительного продолжения — был поистине безупречен, но отнюдь не стал для Ланселя полной неожиданностью.

Маркиз с самого начала знал, что первый взмах — лишь отвлекающий маневр.

Он легко предугадал, что этот юноша прибегнет к подобной хитрости. Как старший воин, как один из сильнейших мечников эпохи, Лансель намеревался принять удар в лоб и тут же контратаковать.

Таков был его изначальный план, но воплотить его в жизнь он не сумел.

Сила, вложенная в удар юноши, превзошла самые смелые ожидания.

«Он вырос куда сильнее, чем при нашей первой встрече...»

Говорят, если благородный муж не виделся с юношей три дня, ему следует протереть глаза и взглянуть на него заново. Но этот мальчишка рос не по дням, а с каждым вдохом и выдохом.

Он впитывал в себя всё происходящее вокруг, словно губка, превращая любой опыт в урок.

Юноша находился в фазе взрывного роста.

«Скоро он превзойдет меня...»

Лансель был в этом абсолютно уверен, однако этот миг еще не настал. Вторую ступень сверхсветового удара маркиз встретил своим божественным мечом Бальмунгом.

Удар оказался настолько чудовищно тяжелым, что запястье Ланселя вывернуло, и рукоять едва не выскользнула из пальцев. Выпусти он меч — и следующий взмах снес бы ему голову.

В клинке юноши клокотала неприкрытая жажда убийства. Он без малейших колебаний пытался уничтожить одного из высших сановников и величайших воинов королевства Раткруз.

Смерть на дуэли не считалась преступлением, но людей, способных решиться на убийство Ланселя, в этом мире можно было пересчитать по пальцам одной руки. Впрочем, возможно, парень был попросту загнан в угол и не мог контролировать силу удара, чтобы ограничиться простым ранением.

В любом случае, этот мальчишка пришелся маркизу по душе.

А потому Лансель решил сохранить ему жизнь.

Отведя божественный клинок противника своим мечом, маркиз выпустил оружие из рук, присел и вложил всю массу тела в сокрушительный выпад.

Прямой удар кулаком — сейкен-цуки.

Базовая стойка восточного каратэ, встречающаяся практически во всех боевых искусствах мира.

Кулак Бальмунга врезался Лихту прямо в живот. Тот успел выставить блок, но погасить колоссальную инерцию не смог.

Юношу отбросило на несколько десятков метров. Проломив спиной несколько деревьев и пропахав землю, он наконец замер.

И больше не шевелился.

Потерял сознание. А значит — победа осталась за Ланселем.

Однако маркиз не стал «красть триумф» и добивать поверженного. Он просто развернулся и пошел прочь, давая понять, что преследовать врага не намерен.

Верный дворецкий, знавший характер господина вдоль и поперек, молча последовал за ним.

Отряхивая пыль с камзола хозяина, Ханс негромко произнес:

— Титул сильнейшего и непобедимого по-прежнему по праву принадлежит вам, Лансель-сама.

Эти слова напоминали о тех временах, когда сам Лансель учился в королевской академии и носил то же самое прозвище, однако маркиз лишь с усмешкой покачал головой:

— Нет. Еще в годы учебы я потерпел поражение от отца этого мальчика.

Он вспомнил день той дуэли с Тесиусом.

Оба они были молоды и неопытны, но то поражение показало Ланселю, что он был всего лишь лягушкой на дне колодца. И вот, спустя годы, он сам преподал урок поражения сыну своего давнего соперника.

«Хотя... действительно ли я победил?..» — пробормотал маркиз про себя.

— «Свято-демонический двухступенчатый каскадный разрез бегущей воды», кажется?.. Потрясающая техника.

Лансель взглянул на свою ладонь. Она окрасилась в синевато-багровый цвет. Кости внутри были раздроблены.

В технике и скорости он по-прежнему превосходил Лихта.

Однако по чистой разрушительной мощи последнего удара Лихт оказался сильнее.

Продолжись их бой на мечах — и Бальмунг вполне мог оказаться проигравшим.

«Пугающий мальчишка... Быть может, именно такой человек и должен встать во главе мира, который я собираюсь перестроить?»

Искусство фехтования юноши достигло столь пугающего совершенства, что маркиз невольно поймал себя на этой мысли.

«Когда я умру, стоит передать всё ему...»

Лансель чуть было не озвучил эту мысль своему верному слуге, но вовремя осекся.

Родные сыновья Ланселя были бездарными глупцами, не заслуживающими даже звания посредственностей. Титул и земли дома Бальмунг он мог бы отдать кому угодно, но доверить им свои великие идеалы было невозможно.

— Сможет ли Лихт... младший сын Тесиуса, разделить мои идеалы?..

Лансель негромко бросил этот вопрос в сгустившуюся ночную тьму.

Было ясно, что он не ждал ответа ни от верного дворецкого, ни от Святого Меча Тесиуса, ни от самого Лихта. Ему просто захотелось спросить об этом ночное небо.

Разумеется, безмолвный мрак не мог дать ему ответа.

— Хм, пустые мысли.

Маркиз укорил себя не за сломанную мальчишкой кисть, а за минутную слабость духа.

Человек, собирающийся изменить мир и повести за собой народы, не имеет права раскисать. Выбросив из головы образ юноши, притворявшегося спящим на поляне, Лансель направился к ожидавшей его карете.

* * *

Удар Бальмунга действительно выбил из Лихта дух, но лишь на пару секунд. Он не стал бы бахвалиться, будто мог мгновенно вскочить и повергнуть маркиза, но продолжить схватку ему было вполне под силу. Однако он не стал этого делать.

И на то была веская причина: сам Бальмунг дрался не в полную силу.

Маркиз был далеко не стариком, но Лихт отчетливо чувствовал, что тот не выкладывается на максимум своих истинных возможностей.

Болезнь тому виной или что-то иное — Лихт не знал, но реальная мощь маркиза явно превосходила показанное. И Лихту претило ставить точку в поединке с великим противником, когда тот не мог драться в полную силу.

К тому же Лихт оставался телохранителем Арии.

Пусть поединок с достойнейшим соперником и заставил его кровь бурлить, главным приоритетом Лихта были не амбиции мечника, а безопасность принцессы.

Продолжи они смертельную схватку до конца — и даже в случае победы Лихт не остался бы цел и невредим.

Поэтому, наступив на горло гордости мечника, он притворился поверженным. Но бедная принцесса, увидев это, перепугалась до полусмерти.

Вырвавшись из рук пытавшейся удержать ее Мари, она бросилась к нему:

— Лихт-сама!..

Обычно на лице этой девушки сияла улыбка, подобная подсолнуху, но сейчас ее черты исказились скорбью, словно на ее челе распустился цветок загробного мира.

Она искренне переживала за него. И это наполняло сердце невыразимым счастьем.

«Чтобы человек был счастлив, нужны всего две вещи», — зазвучал в памяти голос покойной матери.

«Нужно быть нужным кому-то. И нужно, чтобы кто-то был нужен тебе. Лихт, стань тем, кто умеет любить. Стань тем, кого полюбят другие».

Это были ее любимые слова.

И сама мать до последнего вздоха любила его и принимала его любовь.

С тех пор в его жизни не было никого, кроме сестры, кто относился бы к нему так же.

Ария стала первым человеком, не связанным с ним кровью, в ком он ощутил эту любовь. Чтобы развеять ее тревогу, Лихт заставил дрожащие ноги выпрямиться и поднялся с земли.

Пошатываясь, словно новорожденный олененок, он приготовился принять ее в свои объятия... но именно это мгновение стало роковым. Едва он ощутил тепло ее дыхания, едва сладкий аромат ее волос коснулся ноздрей, как ночную тишину прорезал резкий, леденящий свист.

Фьить!

Рассекая ночную тьму, по крутой дуге неслась стрела.

Она летела по прямой, метя прямо в сердце принцессы.

Судя по траектории и убойной силе, выстрел был произведен с расстояния более ста метров, но вычислять стрелка времени не было.

Лихт рефлекторно взмахнул зажатым в правой руке Тирфингом, пытаясь сбить стрелу на лету. Другого выхода попросту не существовало, однако три роковые оплошности наложились одна на другую:

Во-первых, недавняя дуэль с Бальмунгом чудовищно истощила его силы.

Во-вторых, в ведущей руке оказался тяжелый Тирфинг.

В-третьих, выпустивший стрелу лучник оказался выдающимся мастером.

Лихт опоздал на какую-то неуловимую долю секунды.

И расплачиваться за эту заминку пришлось самым дорогим, что было в его жизни.

Тирфинг сумел лишь скользнуть по древку стрелы, но сбить ее с курса не смог. Траектория сместилась лишь на волосок, и наконечник стрелы чиркнул Арию по руке.

— Ария!..

То, что стрела не вонзилась в тело, было чудом и единственным спасением, но на коже прекраснейшей из дев всё же появилась рана.

Лихт был готов проклясть собственную беспомощность и слабость, однако принцесса лишь кротко улыбнулась ему:

— Вы снова спасли мне жизнь. Этот долг мне не вернуть и за семь перерождений...

«Это не так! Это твоя улыбка спасала меня всё это время!» — хотел закричать Лихт, но понимал, что за первым выстрелом непременно последует второй. Прикрыв принцессу своим телом, он оттащил ее к стволу исполинского дерева. Приготовившись встретить вторую стрелу, он замер... но выстрела так и не последовало.

Лихт перевел взгляд на Мари, которая с кунаями наголо рыскала по окрестностям с горящими от ярости глазами, однако никаких следов врага или подозрительных личностей поблизости не наблюдалось.

«Одиночный выстрел?..»

Версию о нападении людей Бальмунга можно было отбросить сразу. Маркиз — истинный воин, он не опустился бы до столь подлого удара в спину. Случайный выстрел охотника? Исключено. На этой голой равнине не водилось дичи, ради которой стоило бы охотиться.

«К тому же в этом ударе звенела неприкрытая жажда убийства».

Одного взгляда на оперение и железный наконечник стрелы было мало, но угол попадания и прицельная точка не оставляли сомнений: стреляли на поражение. Стрела метила точно в сердце Арии. Ария — обычный человек из плоти и крови, и попадание в сердце означало верную смерть.

«Кто целился в госпожу? Кому, кроме Бальмунга, выгодна ее смерть?..»

Закончить мысль словами «никто не мог» Лихт не посмел.

Характер Арии был без преувеличения ангельски чистым и святым. Личных врагов у нее не было и быть не могло. Однако она оставалась третьей принцессой королевства. И тех, кому мешало само ее существование, было предостаточно.

Братья и сестры, ведущие грызню за трон; консервативная знать, трепещущая перед ее растущим влиянием в народе; или же отпрыски аристократов из академии, завидовавшие ее красоте, отвергнутые воздыхатели и затаившие злобу завистники.

«Если подумать трезво, вокруг одни враги», — невесело усмехнулся Лихт, и принцесса с мягкой улыбкой вторила ему:

— Вся моя жизнь прошла в окружении врагов...

И в следующее мгновение ее колени подкосились, и она стала оседать на землю.

— Ария?!

Выкрикнув ее имя, Лихт подхватил обмякшее тело девушки.

Что происходит?! Лихт лихорадочно осмотрел ее, но видимых повреждений не было. Стрела не застряла в теле, из крошечной царапины вытекло всего пару капель крови.

Однако глаза Арии подернулись пеленой, а взгляд стремительно терял фокус.

— Ли... хт... са... ма...

Едва слышно выдохнув его имя, принцесса закрыла глаза и потеряла сознание на его руках. И только тогда Лихт осознал, чем был тот мимолетный укол стрелы. Отбросив приличия, он разорвал рукав ее блузы и вгляделся в рану.

На нежной коже отчетливо проступил узор в виде синего паука.

— Что это еще такое?..

Лихт обладал глубокими познаниями в фармакологии, но сколько ни рылся в чертогах разума, этот зловещий знак ему ни о чем не говорил.

Коря себя за пробелы в знаниях, он понимал, что медлить нельзя ни секунды.

Подхватив Арию на руки, Лихт помчался в лазарет королевской академии.

Мари, смертельно бледная от ужаса, прикрывала его со спины.

По дороге на них никто не напал, засад не было, но спокойнее от этого не становилось. Пока жизнь госпожи висела на волоске, ослаблять бдительность было непозволительно.

* * *

Когда глубокой ночью Лихт внес принцессу в лазарет, дежурный врач королевской академии встретила их недовольной миной:

— Вламываться ко мне посреди ночи — верх невоспитанности!

Слышать такое от женщины, которая на химической спиртовке увлеченно жарила сушеного кальмара, было верхом иронии. Впрочем, ее звали Касуми, и она была врачом восточного происхождения.

«Для незамужней девицы, желающей бить баклуши, нет ничего лучше теплого местечка на госслужбе», — с такими мыслями она и устроилась врачом в королевскую академию. В ней не было ни капли карьеризма или научной пытливости, однако врачом она была первоклассным. Любые травмы, полученные студентами на уроках или в секциях, она исцеляла в мгновение ока.

«Исцеление магией снижает естественный иммунитет тела», — таково было ее кредо, а потому вместо популярной магии исцеления она предпочитала лечить пациентов загадочными восточными снадобьями. Однако, взглянув на метку на руке Арии, врач тяжело нахмурилась:

— М-да-а-а...

— Прошу тебя, не делай такое лицо, будто стоишь на похоронах собственных родителей.

— Ладно, сойдемся на дальних родственниках. Но даже если я натяну улыбку, дело лучше не станет.

— Я понимаю. Что это за синий паук?

— Это яд, полученный из Лазурного паука — Азур Спайдера.

— И что это за Азур Спайдер такой?! — вскинулась стоявшая рядом Мари.

На этот резкий выкрик Касуми невозмутимо ответила:

— Азур Спайдер — это уникальный вид пауков, обитающий на южных островах. У него восемь лап и жало, как у скорпиона.

— Звучит так, будто он чертовски ядовит.

— Так и есть. Азур Спайдер известен как главный компонент снадобья, погружающего в Сон Бездны.

— Сон Бездны? — нахмурилась Мари.

— В древности один великий мудрец, сраженный неизлечимой болезнью, выпил это зелье ради искусственного анабиоза и очнулся спустя двести семьдесят лет.

— Ого...

— Если разбавить его в десять тысяч раз, получится прекрасное снотворное. У нас в академии полно преподавателей с бессонницей на нервной почве, так что некоторые заглядывают ко мне за рецептом.

— Значит, это полезное лекарство?

— Если использовать в правильных дозах и по закону. Но если поймать семьдесят семь Лазурных пауков, выделить их токсин и выварить до густоты, получится страшнейший яд. Выпивший его погрузится в вечный Сон Бездны, от которого уже никогда не очнется.

— То есть... умрет?

Врач молча кивнула.

— Да как они посмели!..

— Смели или нет, но яд синего паука уже отравляет тело принцессы.

Касуми без церемоний сорвала остатки разорванного рукава блузы Арии. Синий паучий узор на коже медленно шевелился, словно живое существо.

— Сейчас яд лишь погрузил ее в сон, но этот паук постепенно начнет двигаться. От предплечья к плечу, через ключицу к груди, пока наконец не доберется до самого сердца.

— ............

Никому из присутствующих не пришло в голову задавать глупый вопрос о том, что случится, когда паук достигнет сердца.

Когда Лазурный паук вонзит свое скорпионье жало в сердце, несчастную настигнет вечная смерть.

— Нет... Не бывать этому! Я не позволю! Ни за что на свете! Ты же врач! Сделай что-нибудь! Спаси Арию-сама!

Мари вцепилась в халат Касуми, но нерадивая докторша лишь виновато отвела взгляд и, почесав затылок, вздохнула:

— Прости.

Это означало лишь одно: ее сил здесь недостаточно.

— К-как же так...

Мари бессильно опустила руки, но Касуми не была бессердечным монстром и поспешила указать на оставшуюся надежду:

— Моими силами — вернее, средствами обычной медицины — спасти Арию-сама невозможно. Однако сила синего паука завязана на нечестивой черной магии. Если применить обратную силу, шанс на спасение есть.

— Времени мало, говори прямо и без загадок.

— Хорошо, скажу начистоту. Противоядие от яда синего паука можно создать только при наличии крови того, кто изготовил этот яд.

— Значит, выход есть!

— Да. Ведь этот яд создается путем варки семидесяти семи пауков с наложением проклятий черной магии. Создатель подмешивает собственную кровь, чтобы усилить токсичность.

— Значит, надо просто изловить этого мерзавца, вспороть ему брюхо и сцедить кровь!

— Вспарывать брюхо необязательно. Достаточно приличной порции крови, чтобы я смогла синтезировать сыворотку.

Горничная с облегчением перевела дух, однако упустила из виду самое главное. Касуми тут же охладила ее пыл:

— Сказать-то легко, но вы ведь даже понятия не имеете, кто выпустил эту стрелу. Как вы собираетесь найти того единственного создателя яда в огромном городе?

— Э-э... ну... — замялась Мари, но на этот вопрос ответил Лихт:

— Мы найдем его. Обязательно.

— На чем строится твоя уверенность?

— На том, что другого способа спасти принцессу не существует.

— Просто и ясно, — улыбнулась Касуми. Прямодушная по натуре, она ценила четкие и решительные ответы. — В таком случае начинайте поиски подозреваемых. Дам подсказку: этот человек обладает выдающимся могуществом. Создать подобный яд под силу лишь гению черной магии.

— То есть любой маг с колоссальным запасом маны попадает под подозрение?

— Именно так.

— Но здесь королевская академия, тут собраны лучшие таланты со всей страны! — возмутилась Мари, но Касуми рассудительно заметила:

— По крайней мере, студентов с факультетов фехтования или теологии можно исключить из списка подозреваемых?

— В теории да. Однако в этом мире встречаются мечники, владеющие одновременно и святой, и демонической стихиями.

Докторша смерила Лихта подозрительным взглядом, но отрицать существование подобных «исключений» не могла. Главное, что круг сузился: преступник находится в стенах академии и обладает исключительной силой.

— Значит, пойдем опрашивать верхушку по порядку, начиная с сильнейшего.

— Погоди... ты серьезно?! — Мари вытаращила глаза.

— Тот «черный маг», что сотворил это с Арией — настоящий гений. Обладая такой мощью, он неизбежно входит в число сильнейших студентов этой академии.

— Логично, конечно... Но какой у них мотив?

— Прямого повода убивать принцессу у Десятки лучших нет. По крайней мере, на первый взгляд.

— Хочешь сказать, у них могут быть скрытые причины? — Мари приложила пальцы к подбородку. Она не была уверена до конца, но за неимением других зацепок спорить с Лихтом не стала. — Ладно. Я велю подчиненным куноити провести разведку.

— Буду благодарен. Настоящая горничная-ниндзя никогда не подведет.

После этой похвалы доктор Касуми тоже подтвердила готовность оказать посильную помощь.