Маттео — тонкий, как тростинка, с обольстительным изящным личиком. Розовый. Раб для плотских утех, а может, бывший раб. Тем не менее Маттео держится как владетельный лорд — достоинство в каждом шаге, грация и манеры в любом жесте. Не расстается с перчатками, морщит точеный носик при малейших признаках грязи. Культ тела — главное в его жизни, и поэтому Маттео нисколько не смущается, помогая мне обмазывать жидким эпилятором руки, ноги, живот и промежность. Зато смущаюсь я, и вскоре чертыхаемся мы оба: я — от мерзкого зуда, а он — держась за выбитое плечо. Слегка отпихнул его, всего-навсего. До чего же они хрупкие, эти розовые. Если он — роза, то я шипы.

Маттео удовлетворенно оглядывает меня.

— Голенький, как новорожденный младенец, даром что буян, — произносит он со своим лощеным выговором. — Последний писк лунной моды! Осталось капельку подправить линию бровей — они у тебя похожи на гусениц, поедающих гриб, — убрать волосы из ноздрей, сделать маникюр, выбелить улыбку: новые зубы уже желтые, как горчица, — хоть раз чистил? — заняться угрями, у тебя там залежи гелия-3, — поколоть мелатонин — и будешь у нас цвести и пахнуть.

Я презрительно фыркаю:

— Я уже выгляжу как золотой.

— Ты выглядишь как бронзовый! Как фальшивка! А должен стать совершенством.

— Ты охренел, розовый? — усмехаюсь. — Я и так совершенство.

Он шлепает меня по губам:

— Следи за выражениями! Аурей скорее умрет, чем выругается, как грязный шахтер. Чертыхайся на здоровье, но чтобы никакой «хрени» и прочего я больше от тебя не слышал. Тут же получишь по физиономии — не по роже и не по харе, заметь! А если услышу что-нибудь еще грязнее, буду пинать прямо в соответствующее место. А этот акцент… боги, что за акцент! Каркаешь, будто родился на какой-нибудь помойке. — Маттео важно подбоченивается. — Итак, я буду учить тебя хорошим манерам. Общая культура и манеры — вот главное, патриций!

— У меня хорошие манеры.

— О боги! Этот акцент, эта площадная брань! — Перечисляя мои недостатки, он каждый раз тычет пальцем мне в бок.

— Сам бы о манерах вспомнил, хамло сраное, — ворчу я угрюмо.

Маттео сдергивает перчатку с руки и хлещет меня по лицу. Затем хватает с туалетного столика пластиковый флакон и ловко приставляет мне к горлу:

— Твоей реакции, проходчик, пора бы восстановиться. Больно неуклюж, не управляешься с новым телом.

Я кошусь на флакон:

— Бутылкой меня проткнуть собираешься?

— У меня в руках молекулярное лезвие, патриций. Нанопластик, мягкий и легкий, как пушинка, под действием биоимпульса становится тверже алмаза и острее бритвы! Хлыст в одно мгновение превращается в меч и пробивает даже импульсный щит. Излюбленное оружие золотых, другим цветам оно запрещено под страхом смерти.

— Это просто бутылка, идио… — Тычок в глотку заставляет меня разразиться кашлем.

— А если нет? Я счел твои слова оскорбительными, вынул свой хлыст и оборвал презренное существование невежи. Только ничтожные черви в трущобах, где ты родился, защищают свою честь кулаками, а благородные ауреи хватаются за оружие по малейшему поводу. Их гордость не чета вашей: на кону стоит не одно только личное достоинство, а честь всего рода, а то и правящего дома целой планеты! Поэтому оскорбления не прощают, а смывают кровью, и одним расквашенным носом тут не обойдешься. Так что манеры и еще раз манеры, патриций! Только вежливость спасет твою жизнь от моего шампуня.

— Маттео… — хриплю я, разминая пальцами шею.

— Да? — вздыхает он.

— Что такое шампунь?

Честное слово, лучше лишний раз побывать в мясницкой у Микки, чем покорно выслушивать дурацкие поучения. Ваятель меня хоть боялся.

* * *

Наутро явился Танцор и с ходу начал грузить:

— Запомни: ты происходишь из захудалого рода с дальних астероидных поясов. Вся семья скоро погибнет при крушении корабля, и, как единственный выживший, ты унаследуешь их долги и малоизвестное, но гордое имя. Гай Андромедус — так теперь тебя зовут.

— Что за хрень? — кривлюсь я. — Не пойдет. Родился Дэрроу и помру Дэрроу.

Танцор чешет в затылке:

— Дэрроу… слишком редкое для них имя.

— Вы отняли у меня волосы отца и глаза матери, но имя, с которым родился, я не отдам!

— Мне больше нравилось, когда ты не вел себя как золотой, — ворчит Танцор.

* * *

— Главное в трапезе аурея — вкушать пищу не спеша! — провозглашает розовый. Мы с Маттео сидим за столом в пентхаусе, где Танцор впервые показал мне настоящий мир. — Тебе придется участвовать во множестве роскошных пиров с переменами блюд. Основных всего семь: закуски, суп, рыба, мясо, салат, десерт и напитки. — Маттео придвигает к себе поднос, уставленный посудой, и начинает объяснять, как пользоваться разными столовыми приборами. — Если во время еды захочется в туалет, терпи! Аурею не пристало быть рабом собственного тела.

Я разражаюсь хохотом:

— Выходит, эти наманикюренные шишки и в сортир сбегать не могут? А уж если срут, то небось одним чистым золотом…

Получаю по щекам перчаткой.

— Соскучился по аленькому, патриций? — язвительно шипит Маттео. — Только сморозь что-нибудь этакое в их присутствии, и тебе мигом напомнят, какого цвета ты внутри. Манеры и самоконтроль! Пока у тебя нет ни того ни другого… — Он укоризненно качает головой. — Итак, повторим. Для чего вот эта вилка?

Так и тянет посоветовать поковырять ею в заднице, но… Тяжело вздохнув, отвечаю:

— Для рыбы, но только если в ней кости.

— Сколько рыбы ты съешь с тарелки?

— Всю съем, — ляпаю, не подумав.

— Нет! — стонет Маттео, хватаясь за волосы. — Ты что, совсем не слушаешь? Итак, еще раз: есть золото, бронза и эльфы… Ну?

— «Эльфы плохо владеют собой, — припоминаю я, — пользуются всеми благами высокого положения, но палец о палец не ударят, чтобы их заслужить. Их жизнь проходит в погоне за наслаждениями…» Точняк?

— Что еще за «точняк»? — морщится Маттео. — Теперь — какое качество в первую очередь отличает золотого? Настоящего аурея!

— Совершенство.

— А точнее?

Я цежу слова ледяным голосом, копируя рафинированный выговор аристократов:

— Прежде всего контроль, патриций. Самоконтроль. «Можешь предаваться порокам, но лишь до тех пор, пока они не имеют власти над тобой. Владеть собой необходимо всегда и во всем. Даже когда ешь рыбу, оставь малую часть на тарелке, чтобы наслаждение вкусом не одержало верх над сдержанностью и не сделало тебя рабом твоего желудка».

— Все-таки слушаешь иногда.

На следующий день Танцор застает меня в пентхаусе перед голографическим зеркалом. Старательно произношу слова, следя за движениями языка и губ. Новые зубы крупнее старых и изрядно мешают. Несмотря на прошедшие месяцы, новое тело продолжает сопротивляться… К тому же эти долбаные ауреи что ни скажут — все через жопу, хрен скопируешь! В зеркале хоть видно, что я один из них, не так противно надувать щеки.

— Не напирай на «р», — советует Танцор. Уселся за спиной и терпеливо ждет, пока я закончу читать с планшета. — Помягче, не так раскатисто. Представь, что у тебя каша во рту… а «л», наоборот, потверже.

Дым от его сигареты напоминает о доме, но перед глазами стоит лицо Нерона Августуса — спокойное, со снисходительной ухмылкой.

— И это все, что вы можете? — надменно произношу я в зеркало.

— Прекрасно! — Танцор зябко передергивает плечами и аплодирует, хлопая здоровой рукой по коленке.

— Скоро эта хрень мне во сне будет сниться, — с отвращением говорю я.

— Вот и славненько, только за выражениями следи, — грозит пальцем Танцор, — чтобы больше никакой «хрени».

Яростно скалюсь в ответ:

— Если сам себя повстречаю на улице, тут же возненавижу. Возьму тесак и расхерачу от очка до сосалки, а потом подвешу над костром коптиться. Эо стошнит от одного взгляда на меня!

Танцор хохочет, потом горестно вздыхает:

— До чего же ты еще сопливый! Все забываю, сколько тебе лет. — Достает флягу, делает глоток и бросает мне.

Хмыкаю, прежде чем отхлебнуть.

— В последний раз дядька Нэрол мне туда что-то подсыпал… Ты вспомни, где я рос. Я уже не молод.

— Да я не в обиду, Дэрроу. Вроде знаешь, что делаешь и зачем, но потом вдруг теряешь перспективу и начинаешь себя осуждать. Вот сейчас глядишь на свою золотую рожу, и тебя тошнит, точняк?

— Точняк. — Снова прикладываюсь к фляге.

— Пойми, Дэрроу, ты ведь только играешь роль! — Танцор сгибает палец, и из перстня выскакивает короткое кривое лезвие. Я понимаю, что это не угроза, не то мигом бы вколотил самому в глотку. Он берет меня за палец и делает надрез. Выступает капля крови. Красная. — Помни, кто ты на самом деле!

Сосу палец, вздыхаю:

— Пахнет домом… Мать варила кровяной суп со змеиным мясом. Получалось неплохо.

— Туда макаешь лепешку и посыпаешь сушеными цветами бамии… — кивает Танцор.

— А ты откуда знаешь?

— Моя варила такой же на праздник лавров. Только мы вечно их просирали Гамме.

— Ну, за Гамму! — смеюсь я, поднимая флягу.

Танцор молча разглядывает меня, потом вдруг мрачнеет:

— Завтра Маттео начнет учить тебя танцам.

— Честно говоря, думал, учить меня будешь ты.

Он огорченно хлопает себя по ноге:

— Давненько я не танцевал… А ведь первым считался в поселке. Летал, как ветерок в пустой штольне. Проходчики всегда лучшие танцоры. Я работал проходчиком несколько лет.

— Я так и понял.

— Правда?

Киваю на шрамы у него на шее:

— Только проходчика змеи могут столько раз укусить, забойщику сразу другие помогут. Меня тоже кусали, но мне хоть на пользу пошло, сердце увеличилось.

Танцор кивает, задумавшись:

— Угодил прямо в гадючье гнездо, когда спускался чинить узел. Они прятались в трубопроводе, я и не заметил. Самые опасные.

— Малышня.

Танцор снова кивает:

— Яда кот наплакал, зато злости хоть отбавляй. Яйца еще не откладывают, но кусают от души. К счастью, у нас был антидот — у Гаммы выменяли.

У нас в Ликосе антидотов не водилось.

Танцор наклоняется ко мне:

— Так вот, Дэрроу, запомни: мы тебя бросаем в такое гнездо, где гадючья мелочь кишмя кишит. Через три месяца — экзамены в училище. Будешь заниматься и с Маттео, и со мной, только имей в виду: если не перестанешь кукситься, не бросишь это свое самокопание, то наверняка провалишься или того хуже — засветишься уже в училище. Тогда всему конец!

Я беспокойно ерзаю на стуле. В первый раз меня пробирает страх — не тот прежний, что Эо меня не узнает, а самый примитивный страх смерти. Что за враги встретятся в училище, какие преподнесут сюрпризы? Так и вижу их презрительные усмешки.

Хлопаю Танцора по коленке:

— Не переживай! Ты знаешь, мне терять нечего. Все, что можно, у меня уже отняли. Потому я и полезен как оружие.

— Нет! — вскидывается он. — Ты больше, чем оружие. Жена завещала тебе не месть, а мечту, ты должен ее хранить — и исполнить! А потому перестань исходить ненавистью, ты сражаешься не против золотых, что бы там ни говорила Гармони, а за мечту Эо, за свою семью, за свой народ!

— Это говорит Арес? Или ты?

— Я не Арес, — повторяет Танцор уже в который раз. Я ему не верю. Достаточно вспомнить, как смотрят на него люди. Он кумир даже для Гармони. — Послушай свое сеЗло

Маттео — тонкий, как тростинка, с обольстительным изящным личиком. Розовый. Раб для плотских утех, а может, бывший раб. Тем не менее Маттео держится как владетельный лорд — достоинство в каждом шаге, грация и манеры в любом жесте. Не расстается с перчатками, морщит точеный носик при малейших признаках грязи. Культ тела — главное в его жизни, и поэтому Маттео нисколько не смущается, помогая мне обмазывать жидким эпилятором руки, ноги, живот и промежность. Зато смущаюсь я, и вскоре чертыхаемся мы оба: я — от мерзкого зуда, а он — держась за выбитое плечо. Слегка отпихнул его, всего-навсего. До чего же они хрупкие, эти розовые. Если он — роза, то я шипы.

Маттео удовлетворенно оглядывает меня.

— Голенький, как новорожденный младенец, даром что буян, — произносит он со своим лощеным выговором. — Последний писк лунной моды! Осталось капельку подправить линию бровей — они у тебя похожи на гусениц, поедающих гриб, — убрать волосы из ноздрей, сделать маникюр, выбелить улыбку: новые зубы уже желтые, как горчица, — хоть раз чистил? — заняться угрями, у тебя там залежи гелия-3, — поколоть мелатонин — и будешь у нас цвести и пахнуть.

Я презрительно фыркаю:

— Я уже выгляжу как золотой.

— Ты выглядишь как бронзовый! Как фальшивка! А должен стать совершенством.

— Ты охренел, розовый? — усмехаюсь. — Я и так совершенство.

Он шлепает меня по губам:

— Следи за выражениями! Аурей скорее умрет, чем выругается, как грязный шахтер. Чертыхайся на здоровье, но чтобы никакой «хрени» и прочего я больше от тебя не слышал. Тут же получишь по физиономии — не по роже и не по харе, заметь! А если услышу что-нибудь еще грязнее, буду пинать прямо в соответствующее место. А этот акцент… боги, что за акцент! Каркаешь, будто родился на какой-нибудь помойке. — Маттео важно подбоченивается. — Итак, я буду учить тебя хорошим манерам. Общая культура и манеры — вот главное, патриций!

— У меня хорошие манеры.

— О боги! Этот акцент, эта площадная брань! — Перечисляя мои недостатки, он каждый раз тычет пальцем мне в бок.

— Сам бы о манерах вспомнил, хамло сраное, — ворчу я угрюмо.

Маттео сдергивает перчатку с руки и хлещет меня по лицу. Затем хватает с туалетного столика пластиковый флакон и ловко приставляет мне к горлу:

— Твоей реакции, проходчик, пора бы восстановиться. Больно неуклюж, не управляешься с новым телом.

Я кошусь на флакон:

— Бутылкой меня проткнуть собираешься?

— У меня в руках молекулярное лезвие, патриций. Нанопластик, мягкий и легкий, как пушинка, под действием биоимпульса становится тверже алмаза и острее бритвы! Хлыст в одно мгновение превращается в меч и пробивает даже импульсный щит. Излюбленное оружие золотых, другим цветам оно запрещено под страхом смерти.

— Это просто бутылка, идио… — Тычок в глотку заставляет меня разразиться кашлем.

— А если нет? Я счел твои слова оскорбительными, вынул свой хлыст и оборвал презренное существование невежи. Только ничтожные черви в трущобах, где ты родился, защищают свою честь кулаками, а благородные ауреи хватаются за оружие по малейшему поводу. Их гордость не чета вашей: на кону стоит не одно только личное достоинство, а честь всего рода, а то и правящего дома целой планеты! Поэтому оскорбления не прощают, а смывают кровью, и одним расквашенным носом тут не обойдешься. Так что манеры и еще раз манеры, патриций! Только вежливость спасет твою жизнь от моего шампуня.

— Маттео… — хриплю я, разминая пальцами шею.

— Да? — вздыхает он.

— Что такое шампунь?

Честное слово, лучше лишний раз побывать в мясницкой у Микки, чем покорно выслушивать дурацкие поучения. Ваятель меня хоть боялся.

* * *

Наутро явился Танцор и с ходу начал грузить:

— Запомни: ты происходишь из захудалого рода с дальних астероидных поясов. Вся семья скоро погибнет при крушении корабля, и, как единственный выживший, ты унаследуешь их долги и малоизвестное, но гордое имя. Гай Андромедус — так теперь тебя зовут.

— Что за хрень? — кривлюсь я. — Не пойдет. Родился Дэрроу и помру Дэрроу.

Танцор чешет в затылке:

— Дэрроу… слишком редкое для них имя.

— Вы отняли у меня волосы отца и глаза матери, но имя, с которым родился, я не отдам!

— Мне больше нравилось, когда ты не вел себя как золотой, — ворчит Танцор.

* * *

— Главное в трапезе аурея — вкушать пищу не спеша! — провозглашает розовый. Мы с Маттео сидим за столом в пентхаусе, где Танцор впервые показал мне настоящий мир. — Тебе придется участвовать во множестве роскошных пиров с переменами блюд. Основных всего семь: закуски, суп, рыба, мясо, салат, десерт и напитки. — Маттео придвигает к себе поднос, уставленный посудой, и начинает объяснять, как пользоваться разными столовыми приборами. — Если во время еды захочется в туалет, терпи! Аурею не пристало быть рабом собственного тела.

Я разражаюсь хохотом:

— Выходит, эти наманикюренные шишки и в сортир сбегать не могут? А уж если срут, то небось одним чистым золотом…

Получаю по щекам перчаткой.

— Соскучился по аленькому, патриций? — язвительно шипит Маттео. — Только сморозь что-нибудь этакое в их присутствии, и тебе мигом напомнят, какого цвета ты внутри. Манеры и самоконтроль! Пока у тебя нет ни того ни другого… — Он укоризненно качает головой. — Итак, повторим. Для чего вот эта вилка?

Так и тянет посоветовать поковырять ею в заднице, но… Тяжело вздохнув, отвечаю:

— Для рыбы, но только если в ней кости.

— Сколько рыбы ты съешь с тарелки?

— Всю съем, — ляпаю, не подумав.

— Нет! — стонет Маттео, хватаясь за волосы. — Ты что, совсем не слушаешь? Итак, еще раз: есть золото, бронза и эльфы… Ну?

— «Эльфы плохо владеют собой, — припоминаю я, — пользуются всеми благами высокого положения, но палец о палец не ударят, чтобы их заслужить. Их жизнь проходит в погоне за наслаждениями…» Точняк?

— Что еще за «точняк»? — морщится Маттео. — Теперь — какое качество в первую очередь отличает золотого? Настоящего аурея!

— Совершенство.

— А точнее?

Я цежу слова ледяным голосом, копируя рафинированный выговор аристократов:

— Прежде всего контроль, патриций. Самоконтроль. «Можешь предаваться порокам, но лишь до тех пор, пока они не имеют власти над тобой. Владеть собой необходимо всегда и во всем. Даже когда ешь рыбу, оставь малую часть на тарелке, чтобы наслаждение вкусом не одержало верх над сдержанностью и не сделало тебя рабом твоего желудка».

— Все-таки слушаешь иногда.

На следующий день Танцор застает меня в пентхаусе перед голографическим зеркалом. Старательно произношу слова, следя за движениями языка и губ. Новые зубы крупнее старых и изрядно мешают. Несмотря на прошедшие месяцы, новое тело продолжает сопротивляться… К тому же эти долбаные ауреи что ни скажут — все через жопу, хрен скопируешь! В зеркале хоть видно, что я один из них, не так противно надувать щеки.

— Не напирай на «р», — советует Танцор. Уселся за спиной и терпеливо ждет, пока я закончу читать с планшета. — Помягче, не так раскатисто. Представь, что у тебя каша во рту… а «л», наоборот, потверже.

Дым от его сигареты напоминает о доме, но перед глазами стоит лицо Нерона Августуса — спокойное, со снисходительной ухмылкой.

— И это все, что вы можете? — надменно произношу я в зеркало.

— Прекрасно! — Танцор зябко передергивает плечами и аплодирует, хлопая здоровой рукой по коленке.

— Скоро эта хрень мне во сне будет сниться, — с отвращением говорю я.

— Вот и славненько, только за выражениями следи, — грозит пальцем Танцор, — чтобы больше никакой «хрени».

Яростно скалюсь в ответ:

— Если сам себя повстречаю на улице, тут же возненавижу. Возьму тесак и расхерачу от очка до сосалки, а потом подвешу над костром коптиться. Эо стошнит от одного взгляда на меня!

Танцор хохочет, потом горестно вздыхает:

— До чего же ты еще сопливый! Все забываю, сколько тебе лет. — Достает флягу, делает глоток и бросает мне.

Хмыкаю, прежде чем отхлебнуть.

— В последний раз дядька Нэрол мне туда что-то подсыпал… Ты вспомни, где я рос. Я уже не молод.

— Да я не в обиду, Дэрроу. Вроде знаешь, что делаешь и зачем, но потом вдруг теряешь перспективу и начинаешь себя осуждать. Вот сейчас глядишь на свою золотую рожу, и тебя тошнит, точняк?

— Точняк. — Снова прикладываюсь к фляге.

— Пойми, Дэрроу, ты ведь только играешь роль! — Танцор сгибает палец, и из перстня выскакивает короткое кривое лезвие. Я понимаю, что это не угроза, не то мигом бы вколотил самому в глотку. Он берет меня за палец и делает надрез. Выступает капля крови. Красная. — Помни, кто ты на самом деле!

Сосу палец, вздыхаю:

— Пахнет домом… Мать варила кровяной суп со змеиным мясом. Получалось неплохо.

— Туда макаешь лепешку и посыпаешь сушеными цветами бамии… — кивает Танцор.

— А ты откуда знаешь?

— Моя варила такой же на праздник лавров. Только мы вечно их просирали Гамме.

— Ну, за Гамму! — смеюсь я, поднимая флягу.

Танцор молча разглядывает меня, потом вдруг мрачнеет:

— Завтра Маттео начнет учить тебя танцам.

— Честно говоря, думал, учить меня будешь ты.

Он огорченно хлопает себя по ноге:

— Давненько я не танцевал… А ведь первым считался в поселке. Летал, как ветерок в пустой штольне. Проходчики всегда лучшие танцоры. Я работал проходчиком несколько лет.

— Я так и понял.

— Правда?

Киваю на шрамы у него на шее:

— Только проходчика змеи могут столько раз укусить, забойщику сразу другие помогут. Меня тоже кусали, но мне хоть на пользу пошло, сердце увеличилось.

Танцор кивает, задумавшись:

— Угодил прямо в гадючье гнездо, когда спускался чинить узел. Они прятались в трубопроводе, я и не заметил. Самые опасные.

— Малышня.

Танцор снова кивает:

— Яда кот наплакал, зато злости хоть отбавляй. Яйца еще не откладывают, но кусают от души. К счастью, у нас был антидот — у Гаммы выменяли.

У нас в Ликосе антидотов не водилось.

Танцор наклоняется ко мне:

— Так вот, Дэрроу, запомни: мы тебя бросаем в такое гнездо, где гадючья мелочь кишмя кишит. Через три месяца — экзамены в училище. Будешь заниматься и с Маттео, и со мной, только имей в виду: если не перестанешь кукситься, не бросишь это свое самокопание, то наверняка провалишься или того хуже — засветишься уже в училище. Тогда всему конец!

Я беспокойно ерзаю на стуле. В первый раз меня пробирает страх — не тот прежний, что Эо меня не узнает, а самый примитивный страх смерти. Что за враги встретятся в училище, какие преподнесут сюрпризы? Так и вижу их презрительные усмешки.

Хлопаю Танцора по коленке:

— Не переживай! Ты знаешь, мне терять нечего. Все, что можно, у меня уже отняли. Потому я и полезен как оружие.

— Нет! — вскидывается он. — Ты больше, чем оружие. Жена завещала тебе не месть, а мечту, ты должен ее хранить — и исполнить! А потому перестань исходить ненавистью, ты сражаешься не против золотых, что бы там ни говорила Гармони, а за мечту Эо, за свою семью, за свой народ!

— Это говорит Арес? Или ты?

— Я не Арес, — повторяет Танцор уже в который раз. Я ему не верю. Достаточно вспомнить, как смотрят на него люди. Он кумир даже для Гармони. — Послушай свое сердце, Дэрроу, и ты поймешь, что ты добрый человек, которому придется творить зло.

Я сжимаю кулаки. Странное, незнакомое ощущение: на руках больше нет мозолей и шрамов, но костяшки пальцев все так же белеют.

— Понятно. Но вот только одного я никак не возьму в толк: если я добрый, то почему мне так хочется творить зло?

рдце, Дэрроу, и ты поймешь, что ты добрый человек, которому придется творить зло.

Я сжимаю кулаки. Странное, незнакомое ощущение: на руках больше нет мозолей и шрамов, но костяшки пальцев все так же белеют.

— Понятно. Но вот только одного я никак не возьму в толк: если я добрый, то почему мне так хочется творить зло?