Пока армия отсыпается после вчерашней победы, провожу время с Севро и его людьми на крепостной стене. Они держатся поближе ко мне, опасаясь новых покушений на мою жизнь.

Пятеро бывших рабов Аполлона из братства Меркурия развлекаются любимой игрой, с которой когда-то познакомил меня их куратор, — хлопают друг друга по ладоням, соревнуясь в скорости реакции. Меня даже не приглашают, все равно выиграю. После взятия замка, хотя Севро и Тактус с упырями сделали основную работу, все окончательно решили, что я уникум и чуть ли не мифическое существо.

— Они считают тебя великим завоевателем древности, — пересказывает мне их байки Мустанг.

— Не понимаю.

— Из тех, кто нанес поражение Земле и рассеял ее флоты. Соревноваться с тобой все равно что Гефестиону драться с Александром или Антонию — с Цезарем.

От подобных разговоров мне делается не по себе. Когда придет время восстания, против этих мальчиков и девочек придется воевать силами алых, и еще неизвестно, сумею ли я заслужить такую же любовь и преданность у новых бойцов… Да и будет ли их фанатизм чего-нибудь стоить в драке с Севро, Тактусом, Виргинией и Паксом?

Виргиния поднимается на стену и идет ко мне, чуть прихрамывая. Растянула лодыжку, ничего страшного, ее красоты это нисколько не убавляет, равно как взлохмаченные грязные волосы и круги под глазами. Она улыбается мне, и улыбка ее прекрасна. Почти как у Эо.

Со стены хорошо виден бесконечный лес, далеко в северной стороне вырисовываются наши родные холмы, а на западе возвышаются гигантские горные вершины. Виргиния показывает на точку в небе:

— Куратор.

Игроки обступают меня с грозным видом, но это всего лишь Фичнер.

— Возвращение блудного отца, — сплевывает Севро.

На лице куратора Марса жалкая изможденная улыбка, в которой причудливо сочетаются гордость и страх.

— Мы можем поговорить? — обращается он ко мне, бросая взгляд на хмурых телохранителей.

Рассаживаемся в штабном зале Аполлона, Виргиния подкидывает поленьев в камин. Фичнер раздраженно поглядывает на нее, недовольный присутствием свидетельницы. Кого-то он мне напоминает.

— Да, натворил ты дел, сынок.

— Я тебе не сынок.

Он угрюмо кивает. Сегодня обходится без жвачки. Похоже, он сам не знает, как сказать то, что хочет сообщить, но я догадываюсь по его виноватым глазам.

— Аполлон остался на Олимпе?

Он удивленно вздрагивает:

— Угадал.

— Как это понимать, Фичнер? — хмурится Виргиния, присаживаясь рядом со мной.

— А как хочешь. — Он смотрит только на меня. — Взял и остался, хотя не имел на это никакого права. Там такой переполох… В случае победы Шакала Аполлону светило тепленькое местечко, как и Юпитеру, и другим. Поговаривали даже о рыцарских вакансиях на Луне…

— А теперь все это накрывается медным тазом, — кивает Виргиния с ухмылкой, — и все из-за мальчишки.

— Вот-вот.

— Ну, что поделаешь… — Мой смех отражается эхом от звуконепроницаемого кокона.

— Значит, решил выиграть?

— Да.

— А смысл? — Он отводит глаза. Что-то недоговаривает, это ясно. — Ты в любом случае получишь патрона на самом верху.

Я подаюсь вперед, стуча кулаком по столу:

— Смысл в том, чтобы сломать этим прохиндеям их жульническую схему! Показать, что сынок лорд-губернатора не может побить меня просто по праву рождения. Победить должен лучший, вот и все!

— Нет, не все, — кривится Фичнер. — Есть еще политика. — Он снова бросает взгляд на девушку. — Не хочешь отослать ее?

— Виргиния останется здесь.

Он усмехается:

— Виргиния… Мустанг… А что ты сама скажешь по поводу губернаторского сынка?

Она пожимает плечами:

— Убей ты, или убьют тебя. Обмани сам, или обманут тебя. Ауреям не привыкать, особенно тем, кто поближе к власти.

— Значит, обмани сам, или обманут тебя. — Фичнер задумчиво выпячивает губы. — Интересненько.

— Ну, уж для тебя это точно не новость, — усмехается она.

Куратор вздыхает:

— Так что, дашь нам поговорить?

— Она останется! — повторяю я.

— Ладно-ладно… — Виргиния ласково сжимает мое плечо. — Мне твой куратор самой надоел до чертиков.

Проводив ее взглядом, Фичнер пристально смотрит на меня. Затем лезет в карман, достает коробочку и бросает передо мной на стол. Почему-то я уже знаю, что внутри.

— Отдаешь долги? Да уж, за тобой их порядочно, — хмыкаю я, надевая на палец перстень Танцора. Напрягаю сустав — из перстня выскальзывает острое, как бритва, лезвие.

— Черные забрали его у тебя перед Пробой, да? Мне говорили, это вещь твоего отца.

— Говорили? — усмехаюсь, ковыряя лезвием стол. — Интересно, кто там у вас такой умный?

— Не ехидничай, сынок. — Он твердо встречает мой взгляд. — Ты пришел сюда, чтобы найти покровителей, и уже можешь рассчитывать на самых лучших, а станешь задирать кураторов, поплатишься жизнью.

— Я припоминаю, что у нас уже был подобный разговор.

— Черт побери, Дэрроу, в том, что ты делаешь, нет никакого смысла! Одно безрассудство!

— Как это, нет смысла?

— Ну, побьешь ты губернаторского мальчишку, и что это даст?

— Много чего! — Мой голос дрожит от ярости, я замолкаю и смотрю на языки пламени в камине, чтобы успокоиться. — Главное, докажет, что я лучший в училище и способен сделать все, что захочу… О чем нам вообще разговаривать, Фичнер? Я добился всего сам, без тебя. Ты хоть чем-нибудь помог, когда Аполлон пытался меня убить? За что мне тебя благодарить, кроме разве что вот этого? — Снова выстреливаю лезвием из перстня.

— Дэрроу…

— Фичнер. — Я закатываю глаза.

Он в гневе стучит кулаком:

— Считаешь меня дураком? Лучше погляди на меня, умник, выскочка несчастный! — Что тут глядеть, я и так вижу. Пузо отвисло, длинное смуглое лицо с крючковатым носом еще больше осунулось, поредевшие желтоватые волосы зачесаны назад. Совсем запаршивел, да никогда красавцем и не был. — За все, чего я добился, мне приходилось драться, — продолжает он, — папочки-губернатора на подхвате не было. И что? Выше, чем сейчас, подняться не удалось, хотя я достоин куда большего. Мой сын такой же, но и ему не дадут, а если попытается, убьют. У каждого свой потолок, Дэрроу. Пускай твой повыше, но и он не так высок, как тебе хотелось бы. Захочешь пробить, потеряешь голову!

Куратор смущенно отворачивается, глядя в огонь. Его сын? Ну да, как же я раньше не догадался — и черты лица, и мерзкий характер, и даже манера говорить…

— Ты отец Севро.

Он долго не отвечает, потом произносит, уже умоляющим тоном:

— Не заставляй его верить, что можно перепрыгнуть через собственную голову. Ты убьешь и его, и себя. Пожалуйста…

— Тогда помоги мне! Дай оружие, чтобы одолеть Аполлона… или, еще лучше, сражайся вместе с нами! Есть же среди вас нормальные люди? Собери их и дадим бой этим подонкам!

— Не могу, парень… не могу.

— Так и думал, — вздыхаю я.

— Если помогу тебе, моей карьере конец. Все, ради чего я горбатился столько лет, пойдет прахом… и зачем? Чтобы доказать что-то губернатору?

— Все мы боимся перемен, — вздыхаю я, глядя с улыбкой на его терзания. — Ты напоминаешь мне моего дядьку.

— Каких перемен? — устало ворчит Фичнер, вставая из-за стола. — Не бывает никаких перемен. Знай свое место, или тебя раздавят, вот и вся мудрость, сынок. — Он поднимает руку, словно хочет похлопать меня на прощанье по плечу, но передумывает и добавляет с усмешкой: — Одна ловушка для тебя уже готова.

— Плевал я на их ловушки, что Аполлона, что Шакала. Им меня не остановить.

— Я не их имел в виду… — он замолкает в нерешительности, — а девчонку.

Я возмущенно фыркаю:

— Знаешь, Фичнер, ты меня тоже дураком не считай! Хочешь сыграть на моей подозрительности? Моя армия за меня всем сердцем, телом и душой. Ни я, ни они не способны предать друг друга. Ты такого еще в жизни не видывал, так что хватит намеков.

— Ладно, твое дело, парень. — Он пожимает плечами и поворачивается к двери.

— Да, мое дело. Моя война. — Я примирительно улыбаюсь. Вот он, момент. — Фичнер, погоди! — Вскакиваю и подхожу к нему. Он смотрит вопросительно. — Как бы там ни было, спасибо тебе!

Протягиваю руку, Фичнер пожимает ее.

— Удачи, Дэрроу! — улыбается он. — Береги Севро… Все равно ведь потащится за тобой, не остановишь.

— Буду беречь, обещаю. — Стискиваю его ладонь. Рука проходчика не утратила хватку.

На секунду — всего на одну секунду! — мы друзья. Но по мере того как он понимает, что сейчас произойдет, улыбка тает на лице куратора, он морщится, пытаясь освободиться. В глазах Фичнера мелькает страх.

— Извини, — говорю я.

Потом ломаю ему нос и, добавив локтем в висок, подхватываю бесчувственное тело.