Хватит с меня высоких отношений. Да, я снова вернулся в Дам, на этот раз — в новом амплуа. Потому что Псих опять что-то задумал.

Мы сидим на мерзком, холодном складе в Лейланде, на окраине города, и распихиваем по коробкам кассеты. Склад принадлежит Мизу, и это полнейший отстой, кучи всякого хлама возвышаются аж до самого потолка. Тошнотворные люминесцентные лампы прикреплены к алюминиевым панелям, закрепленным, в свою очередь, на проржавевших каркасах. Я пытаюсь прикинуть в уме, какова будет прибыль: 2000 х 10 фунтов/2 = 10 000 фунтов, но это будет не быстро, и Псих начинает ныть. Я уже успел позабыть о потрясающей способности этого человека жаловаться на жизнь и высказывать вслух претензии, которые по большому счету полная херня и которые стоило бы держать при себе. Но даже это нытье все-таки лучше молчаливых раздумий, от которых, кажется, самый воздух становится густым, как деготь. Понятно, что он считает, будто этот расклад для него — недостаточно круто, но он забыл одну важную вещь: если он ноет и плачется, все его жалобы и стенания меня только радуют. Из серии: когда тебе плохо, мне хорошо.

— Нам не хватает рабочих рук, Рент, — говорит он, барабаня по пустой коробке. — Где эта твоя пташка, Краут? Судя по всему, с появлением Дианы она позаброшена-позабыта?

Я продолжаю работать, памятуя свой старый принцип: Псих и твоя личная жизнь — две вещи несовместимые. И в этот раз он не сделал ничего, чтобы меня переубедить.

— Не твое дело. Сиди, пакуй и не выебывайся, — говорю я ему и думаю про себя, а правда, где она в самом деле; я продолжаю надеяться. Я опускаю голову пониже, чтобы он не прочел эту надежду в моих глазах.

Я прямо чувствую, как на меня светят эти огромные лампы.

— Будь осторожен с этой Дианой, возобновление старых связей и все такое, — говорит он. — У нас, в Италии, есть хорошее выражение про разогретый суп. Он никогда не бывает по-настоящему вкусным. Подогретая капуста. Minestra riscaldata!

Мне очень хочется въебать этому мудаку по морде. Но вместо этого я ему улыбаюсь.

Потом он как будто о чем-то задумывается и наконец кивает, вроде как с одобрением.

— Ну, по крайней мере у нее правильный возраст. Никогда не встречайся с бабами за тридцатник. Это желчные и язвительные коровы с давно установленной программой. На самом деле лучше всего, если бабе меньше двадцати шести. Но только не молоденькие нимфетки, они какие-то недоделанные и быстро надоедают. Нет, с двадцати до двадцати пяти — вот самый правильный возраст для женщины, — говорит он и начинает швыряться в меня хламом из своего загашника предпочтений. Я получаю все старые экземпляры: кино, музыка, Алекс Миллер, Шон Коннери, — и парочку новых: бабы с «химией», в смысле, завивка такая, шлюхи на крэке, Алекс МакЛейш, Фрэнк Сузи, телеведущие, кино про наркоту.

Он все говорит и говорит, но меня это мало волнует. Я мог бы, к примеру, ответить что-нибудь вроде: по сравнению с «Солярисом» «2001-й» сосет, а потом долго выслушивать, как он будет с пеной у рта доказывать мне обратное. Опять же я могу подождать, пока он сам это скажет, и начать отстаивать противоположную точку зрения. И мы смотрим друг на друга с таким вызовом во взглядах, как будто согласие между нами, даже если бы мы и вправду сошлись во мнениях, приравнивалось бы к занесению нас в ряды латентных гомиков. Правда, меня это тоже не очень ебет, причем не ебет настолько, что мне даже лень сообщать ему об этом.

Я засовываю очередную бумажку с задницей Никки в коробку и понимаю, что у меня тихо едет крыша. У Никки просто отличная задница, без сомнения, но когда ты засовываешь ее изображение в трехсотую по счету коробку, она как-то теряет свою привлекательность. Может быть, порнографические картинки действуют только при однократном просмотре, может быть, по накоплении критической массы они снижают твою чувствительность и ослабляют сексуальное влечение? А Псих продолжает гнать: планы, предательства, тонкий и ранимый человек, окруженный торчками, работягами, подонками, неудачниками, шлюхами и бабами, которые понятия не имеют, как правильно одеваться.

Я мычу в знак согласия. Но тут Псих начинает трясти меня и орать:

— Рентой! Ты чего, бля, совсем Ли Ван?

Я слегка задзабыл рифмованный сленг Лейта и не в курсе последних нововведений, поэтому до меня доходит не сразу. — Нет.

— Тогда, бля, слушай, придурок! Охуенная маза! — Что?

— Я сказал, что хочу выпить чаю из чашки тонкостенного фарфора, — говорит он. Он понимает, что наконец привлек к себе мое внимание, потому что я ни хера не понимаю, о чем он говорит. Потом он озирается по сторонам и все же снисходит до объяснений.

— Нет, на самом деле я хочу выпить чай в той среде, где это как культ, все эти церемонии, вся херня. — Он поднимает кружку с эмблемой «Аякса». — А тонкостенный фарфор — это такая метафора, — говорит он и вдруг бросает коробку от видеокассеты и резко встает. Кадык у него ходит ходуном, как поросенок в желудке у змеи.

Потом он швыряет кружкой об стену, и я вздрагиваю, когда она разлетается на куски.

— Ты что, охуел, это же чашка Миза, — говорю я.

— Прости, Марк, — кротко отвечает он, — это все нервы. Слишком много кокса в последнее время. Надо бы взять себя в руки.

Мне никогда особо не нравился кокс, но очень многие, кого я знаю, тоже его не любят, но тем не менее продолжают загонять его себе в носоглотку. Просто потому, что он есть. Люди пихают в себя всякое дерьмо, которое причиняет им кучу вреда, лишь потому, что они могут себе это позволить. Наивно было бы думать, что наркотики можно как-то изъять из современного общества потребителей. Тем более что в качестве продукта они помогают определить, из кого это самое общество состоит.

Проходит еще два напряженных, тошнотворных часа, и мы наконец заканчиваем свою не в рот ебаться важную работу. У меня все руки в мозолях, пальцы болят, запястья ноют. Я смотрю на стопку видеокассет, что возвышается перед нами. Ну да, теперь у нас есть «продукт», как любит называть это Саймон, готовый для распространения в Каннах. Я до сих пор не могу поверить, что он пробил нам участие в Каннском фестивале. Не в самом Каннском кинофестивале, разумеется, а в фестивале порнофильмов, который проходит параллельно с основным. Я слышу это каждый раз, когда он разговаривает по телефону с очередной бабой, иногда мне кажется, что ничем другим он вообще не занимается, и это действует мне на нервы.

— Это таки да кинофестиваль. И он таки да проходит в Каннах. Так в чем проблема, бля?

Я просто счастлив свалить наконец с этого склада и вернуться в город. В этот раз мы решили шикануть и поселились в Американском Отеле на Лейдсеплейн. Я пару раз пил в местном баре, но никогда, никогда не думал, что мне доведется здесь поселиться. Мы сидим в баре и платим за напитки бешеные бабки. Но мы можем себе это позволить. Да, теперь можем.

67. Футбол на Скай [19]

Я жду, когда вернетца Кейт с ребятенком, штобы она, бля, сделала мне чаю, прежде чем я пойду в этот драный паб смотреть футбол. Ей бы, бля, лучше поторопитца, потому што время-то тикает. И вот я, нах, сижу, пялюсь в этот огромный телик, я теперь его вообще не выключаю. Можно, конечно, и этот мудацкий ящик переключить на Скай, но сегодня я буду смотреть игру в пабе. Мне там атмосфера нравитца.

Я все думаю о Пасхе и об этом животном, бля. Это было сто лет назад, и вроде как даже все говорили об этом деле, но обычная в таких случаях шняга: кто-нибудь видел группу молодых людей, выходящих из паба… и бла-бла-бла. Хорошее время, штобы кого-нибудь замочить, всенародный, бля, праздник. Людям есть о чем думать, кроме как о каком-то там трупаке. Иногда мне кажетца, што было бы очень неплохо опять повидатца с Чарли и двумя этими старыми пердунами, штобы убедитца, што они там ничего лишнего не напиздели.

Потому што я сделал этот мир чище, бля, потому што такие твари должны подыхать, они не заслуживают того, чтобы жить, так мне кажетца. Да. Полиция, если бы у них там была возможность говорить начистоту, сказала бы вам то же самое. Я согласен с этой газетой, как ее, «Новости со всего мира». Только скажите нам, где живут эти ублюдки, и мы уничтожим их всех. Сразу решим эту проблему, бля, раз и навсегда. Как с этим психованным Мерфи… приятель, бля, называетца… как и с Рентоном… этому пидору я ваще вырву сердце и еще помочусь в дырку, которая получитца.

Вот так. А потом начинаешь переживать. Волноватца, што ты превращаешься в одного из них. Психи гребаные, как в Америке. Так они говорят.

А потом смотришь книгу, эту мудацкую Библию, стало быть. В тюрьме этого было навалом. Понятия не имею, какой мудак вообще может читать это дерьмо, иже еси, сие есть хорошо, бля, там даже язык какой-то завернутый, да. Но мне говорили, што если типа по Библии, так Господь Бог создал человека по своему образу и подобию. Так што я так понимаю, што не пытатца стать Богом — это получаетца охуительная ошибка, мне опять же так кажетца. Так што все правильно, я Господа Бога изображал, когда убил этого извращенца. Ну и хуйли?

Я щелкаю пультом, но по этому блядскому телевизору везде показывают одно и то же: извращенцы, педофилы, пидоры, куча всякого дерьма. Какой-то ублюдочный пидор-психолог говорит, што они все тоже когда-то подверглись насилию, поэтому все так и получаетца. Дерьмище. Насилию, блядь, подвергаетца хренова туча народу, но не все они становятца мудаками. Так што можно вообще сказать, што я типа сделал ему хорошо, этому пидору, потому што иначе он бы еще хренову тучу раз подвергся насилию, тюряга там, и все такое. Так што куда ни глянь, со всех сторон получаетца, што все правильно сделал.

От сидения дома у меня едет крыша, и хрен знает, куда подевалась эта баба притыренная, так што я выхожу на улицу, штобы купить газету. На улице холодно, блядь, так што я быстренько возвращаюсь с газетой домой. Обычное дерьмо, но тут я вижу одну статью, и…

ПИЗДЕЦ

У меня сердце заходитца, потому што я читаю следующее:

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ОХОТЫ ЗА ГОРОДСКИМ УБИЙЦЕЙ

Полиция все еще ищет улики по делу об убийстве жителя нашего города, произошедшем в общественном заведении Лейта. Полицейские заявили, что они получили анонимный звонок от человека, который поделился с ними «интересной» информацией. Они просят звонившего связаться с ними. В четверг, перед пасхальными праздниками, житель Эдинбурга Гари Чизхолм (38) был найден мертвым на полу в одном из пабов Лейта. Владелец этого паба Чарли Винтере (52) находился внизу, менял бочки в подвале, когда услышал крики, доносившиеся из бара. Он побежал наверх и увидел мистера Чизхолма, который лежал на полу с перерезанным горлом, и двух молодых людей в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, которые убегали с места происшествия. Он попытался помочь мистеру Чизхолму, но было уже слишком поздно.

По поводу новой информации следователь Дуглас Гиллман заявил следующее: «Да, мы получили дополнительную информацию по этому делу, однако мы не знаем, будет она нам полезной или же наоборот. Мы просим мужчину, который нам звонил, связаться с нами».

Между тем скорбящие родственники жертвы пытаются привлечь к расследованию этого дела как можно больше представителей общественности. Его сестра, миссис Дженис Ньюман, сказала: «Гари был замечательным человеком, он был просто святым. Я не понимаю, как может кто-то прикрывать монстра, который убил моего брата».

Если у вас есть информация, касающаяся этого преступления, наш контактный номер 0131-989-7173.

Дерьмо какое. Это первое, што мне сказали в тюряге: если полиция делает что-то подобное, значит, они в тупике и таким образом пытаетца привлечь внимание к делу. Потом я думаю про этого пидора, Второго Приза, — я его уже хер знает сколько времени не видел и не слышал. Алкаш сраный, дерьмо недоделанное, еще один так называемый друг…

ЕБАТЬ БОГА В ДУШУ

Я не верю во все это религиозное дерьмище, от этих ублюдков еще больше проблем, чем от извращенцев, а в Ирландии так и вообще. Давно доказано, што все священники — те же самые извращенцы и все такое, так што если задуматься над всем этим, получаетца любопытная картинка. Мерфи — покойник. Вот основная проблема некоторых уродов: они никогда не думают головой, прежде чем што-то делать. Мозгов у них нет ни хуя.

Приходит Кейт, она делает мне чай и укладывает ребенка, а потом идет в ванную мыть голову. Теперь она ее сушит. Я ни хуя не понимаю, зачем ей проделывать всю эту поебень с волосами, если она остаетца дома. Может быть, это она к утру готовитца, для работы, в этом своем сраном магазине одежды. Бля буду, есть какой-нибудь пидор, который работает там же или в каком-нить еще магазине поблизости, какой-нибудь пидор, который положил на нее глаз. Такой смазливый мальчишечка, типа нашего Психа, у таких обычно никакой совести ни хуя нет, они просто пользуют женщин и все.

Если только она не положит глаз на такого, как он. Что заставляет меня задуматца.

— Ты помнишь, што у нас было, когда мы с тобой познакомились? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня и выключает фен.

— Ты о чем? — говорит она.

— Ну, когда мы в первый раз занимались сексом и все такое?

Теперь она смотрит на меня так, как будто до нее наконец доперло, о чем я говорю. То есть она думает об этом и все такое.

— Это было сто лет назад, Френк. Ты тогда только вышел из тюрьмы. Это не имеет значения, — говорит она, слегка поморщившись.

— Теперь не имеет. Зато имеет значение другое — знает ли про это еще кто-нибудь? Ты ведь никому ничего не рассказывала, а?

Она закуривает сигарету.

— Нет.

— Даже этой сучке Эвелин? — уточняю я. И прежде чем она успевает ответить, я говорю: — Потому што я знаю, што бывает, когда бабы собираютца вместе. Они начинают трепатца. Так ведь?

И вот тут она задумывается как следует. Ей бы лучше мне не врать, бля, ради ее же блага.

— Нет, об этом я никому не рассказывала, Френк. Это личное, да и случилось все это давным-давно. Я и думать об этом забыла.

Ага, она, значит, об этом не думает. Она думать забыла о том, што провела две недели с парнем, который даже выебать ее не мог как следует. Хуя с два она об этом не думает.

— Значит, вы, бля, об этом не говорите, ты и эта блядь Эвелин и эта еще, с волосами, как, бля, ее зовут…

— Рона, — говорит она.

— Ну да, бля, Рона. Ты што, хочешь сказать, што вы об этом не говорите? О своих мужиках и все такое?

Глаза у нее становятца большие и испуганные. Интересно, бля, чего это она так боитца?

— Ну да, говорим, — отвечает она. — Но не о таком…

— Не о каком?

— Ну, не обо всяких интимных вещах, о том, што происходит в постели.

Я пристально смотрю ей в глаза.

— Значит, ты не разговариваешь со своими подругами о том, што у нас с тобой происходит в койке?

— Разумеетца, нет… а што такое Фрэнк? Што случилось? — спрашивает она.

Я тебе, бля, сейчас расскажу, што случилось.

— Ладно, а што по поводу того раза, когда мы всей кодлой сидели в «Черном лебеде», помнишь? Там еще Эвелин была, и эта, с волосами, как, ты сказала, ее зовут?

— Рона, — говорит она, явно нервничая. — Но Френк… Я щелкаю пальцами.

— Рона, ну да, бля. Так, теперь помнишь того урода, с которым ты была до меня, которого я тогда отпиздил в городе? — спрашиваю я, глаза у нее становятца, словно два блюдца. — Я помню, мы тогда в «Черном лебеде» были, и ты сказала, што он все равно был полным дерьмом в постели, ведь ты так тогда сказала, помнишь?

— Френк, это глупо…

Я показываю на нее пальцем.

— Отвечай на вопрос, бля! Ты это говорила или не говорила?

— Ну да… но я сказала так, потому што… я была рада, што мы расстались… я была рада, потому што у меня появился ты!

Рада, што у нее появился я. Рада была расстатца с этим пидором.

— Так, значит, ты это просто так сказала, ради красного словца. Штобы произвести впечатление на своих недоебанных подруг.

— Нуда! — Она торжествует, ей кажетца, што она наконец сорвалась с крючка.

Она не понимает, што таким образом она только што загнала себя еще глубже в это дерьмо. Все эти драные бляди просто не умеют держать язык за зубами, и поэтому вляпываютца по самые уши.

— Так. Значит, это было вранье, и он не был дерьмом в постели. Он был просто великолепен. Он был, бля, куда лучше меня. Так, што ли?

Она почти плачет.

— Да нет, нет, я имею в виду… не важно, какой он был в постели, я сказала это только потому, што я его ненавижу… потому што я была рада избавитца от него. Не важно, хорош он был в постели или нет.

В ответ на это я только улыбаюсь.

— Значит, ты это сказала только потому, што у вас все закончилось.

— Ну да.

Она порет херню. Это ей не поможет.

— А што случитца, если мы с тобой разбежимся? Если у нас все закончится? Ты начнешь говорить то же самое про меня, во всех кабаках по всему Лейту? Так, што ли?

— Нет… нет… все не так… Я ее предупредил, бля: Што… ну, разумеетца, не рассказывала. Это только между нами. Кому какое дело.

— Правильно, — говорю я. — То есть ты никому ничего не говорила?

— Нет.

— Даже этой сучке Эвелин? — уточняю я. И прежде чем она успевает ответить, я говорю: — Потому што я знаю, што бывает, когда бабы собираютца вместе. Они начинают трепатца. Так ведь?

И вот тут она задумывается как следует. Ей бы лучше мне не врать, бля, ради ее же блага.

— Нет, об этом я никому не рассказывала, Френк. Это личное, да и случилось все это давным-давно. Я и думать об этом забыла.

Ага, она, значит, об этом не думает. Она думать забыла о том, што провела две недели с парнем, который даже выебать ее не мог как следует. Хуя с два она об этом не думает.

— Значит, вы, бля, об этом не говорите, ты и эта блядь Эвелин и эта еще, с волосами, как, бля, ее зовут…

— Рона, — говорит она.

— Ну да, бля, Рона. Ты што, хочешь сказать, што вы об этом не говорите? О своих мужиках и все такое?

Глаза у нее становятца большие и испуганные. Интересно, бля, чего это она так боитца?

— Ну да, говорим, — отвечает она. — Но не о таком…

— Не о каком?

— Ну, не обо всяких интимных вещах, о том, што происходит в постели.

Я пристально смотрю ей в глаза.

— Значит, ты не разговариваешь со своими подругами о том, што у нас с тобой происходит в койке?

— Разумеетца, нет… а што такое Фрэнк? Што случилось? — спрашивает она.

Я тебе, бля, сейчас расскажу, што случилось.

— Ладно, а што по поводу того раза, когда мы всей кодлой сидели в «Черном лебеде», помнишь? Там еще Эвелин была, и эта, с волосами, как, ты сказала, ее зовут?

— Рона, — говорит она, явно нервничая. — Но Френк… Я щелкаю пальцами.

— Рона, ну да, бля. Так, теперь помнишь того урода, с которым ты была до меня, которого я тогда отпиздил в городе? — спрашиваю я, глаза у нее становятца, словно два блюдца. — Я помню, мы тогда в «Черном лебеде» были, и ты сказала, што он все равно был полным дерьмом в постели, ведь ты так тогда сказала, помнишь?

— Френк, это глупо…

Я показываю на нее пальцем.

— Отвечай на вопрос, бля! Ты это говорила или не говорила?

— Ну да… но я сказала так, потому што… я была рада, што мы расстались… я была рада, потому што у меня появился ты!

Рада, што у нее появился я. Рада была расстатца с этим пидором.

— Так, значит, ты это просто так сказала, ради красного словца. Штобы произвести впечатление на своих недоебанных подруг.

— Нуда! — Она торжествует, ей кажетца, што она наконец сорвалась с крючка.

Она не понимает, што таким образом она только што загнала себя еще глубже в это дерьмо. Все эти драные бляди просто не умеют держать язык за зубами, и поэтому вляпываютца по самые уши.

— Так. Значит, это было вранье, и он не был дерьмом в постели. Он был просто великолепен. Он был, бля, куда лучше меня. Так, што ли?

Она почти плачет.

— Да нет, нет, я имею в виду… не важно, какой он был в постели, я сказала это только потому, што я его ненавижу… потому што я была рада избавитца от него. Не важно, хорош он был в постели или нет.

В ответ на это я только улыбаюсь.

— Значит, ты это сказала только потому, што у вас все закончилось.

— Ну да.

Она порет херню. Это ей не поможет.

— А што случитца, если мы с тобой разбежимся? Если у нас все закончится? Ты начнешь говорить то же самое про меня, во всех кабаках по всему Лейту? Так, што ли?

— Нет… нет… все не так… Я ее предупредил, бля:

— Вот и славненько! Потому што, если ты хотя бы словом об этом обмолвишься, от тебя ничего не останетца. Вообще ничего, даже мокрого места, бля!

Она смотрит в сторону детской, потом опять поворачиваетца ко мне. И начинает реветь. Она что себе думает?! Што я собираюсь што-то такое сделать с ее блядским ребенком, как будто б я, бля, извращенец какой-то?!

— Слушай, — говорю я. — Не плачь, Кейт, перестань…, слушай, я не хотел тебя обидеть. — Я подхожу к ней и обнимаю. — Просто понимаешь, есть очень много людей, которые меня ненавидят. И эти пидоры всякое про меня болтают, за моей спиной… всякое дерьмо… и посылают мне всякое дерьмо… по почте… не надо давать им оружие, понимаешь… вот я о чем говорю, бля… просто не надо давать им оружие, которое они смогут использовать против меня…

Она прижимаетца ко мне и говорит:

— От меня никто не услышит про тебя ничего плохого, Френк, потому што ты хорошо ко мне относишься и не бьешь меня, но, пожалуйста, не заставляй меня тебя боятца, как сегодня, Френк, потому што он то же самое делал, а я так не могу, Френк… ты ведь совсем не такой, как он, Френк… он был полным дерьмом…

Я сажусь и прижимаю ее голову к своей груди:

— Все хорошо, — говорю я и думаю: ты меня очень плохо знаешь, подруга, очень плохо. Я чувствую, што у меня начинает болеть голова, и сердце опять колотитца, как бешеное. Я думаю про них, про всех этих пидоров: Второй Приз, который ваше не умеет держать язык за зубами, Лексо, этот урод Рентой и блядский псих Мерфи. Да, этому мудаку просто повезло, што я не успел закончить начатое. Но еще не все потеряно. В смысле, у меня еще будет время с ним разобратца. Он пытался меня подставить, блядь! Это образ мышления настоящего извращенца. Нет, блядь, ему повезло. Просто повезло.

И этот пидор, похоже, все знает про Чиззи, и все такое. И уж я выясню, откуда он все это знает, и выбью из него это дерьмо. Может быть, это его спасет.

Если его што-то может спасти.

Нет, бля, в тюрягу я не вернусь, иначе это будет уже полный пиздец. Мне нужно быть поосторожнее. Похоже, што здесь каждый пидор все про меня знает, и хотя я сам понимаю, што это только мое воображение, мне кажетца, што они подбираютца ко мне все ближе и ближе. И я глажу Кейт по волосам, но я все равно какой-то напряженный, мне надо срочно отсюда свалить, иначе я за себя не ручаюсь, бля. Так што я встаю и говорю ей, што я иду в бар смотреть футбол.

— Ладно, — говорит она и смотрит на телевизор, как бы давая мне понять, што я могу посмотреть футбол и дома.

Я киваю в сторону телика.

— Я лучше в пабе игру посмотрю, со своими ребятами. Типа нужна соответствующая атмосфера.

Она задумываетца на пару секунд, а потом говорит:

— Да, Фрэнк, сходи, это будет тебе на пользу. Тебе надо куда-нибудь выбиратца, а не сидеть в кресле целыми днями.

Я пытаюсь понять, што она имеет в виду. Может быть, ей подозрительно, што я все время торчу дома. А мне надо куда-нибудь выбиратца. Бля, да она просто хочет избавитца от меня на сегодняшний вечер. Она сама не сможет никуда уйти, у нее ребенок, но она может пригласить к себе какое-нибудь чмо.

— А ты чего? Дома будешь сидеть?

— Ну да.

— И никто сюда не придет? Никакая блядская Рона?

— Нет.

— И Мелани тут ошиватца не будет? Она все время шляетца по Лейту.

— Нет, я просто книжку почитаю, — говорит она, показывая мне книгу.

Книжку она почитает, блядь. Дерьмо это все, просто промывка мозгов.

— Значит, тут никого не будет? — Неа.

— Ладно, тогда я пошел. — Я надеваю пиджак и выхожу на холод. Главное, штобы никакой пидор сюда не приперся в мое отсутствие. Пидор вроде того же Психа, я знаю, што творитца в голове у таких, как он. Он может сказать той же Мелани, у тебя, типа, наверное, много подружек, которых можно выебать и заснять это на пленку…

БЛЯДЬ.

Я со злости пинаю стенку.

Этот пидор знает, што будет, если он попробует сделать што-нибудь в этом роде.

По пути в бар я вижу Джун, она идет по Бульвару, и я перехожу дорогу, штобы с ней поговорить. Я объясню этой дуре, в чем дело, наглая тварь, я бы с ней на одном поле срать не сел. Я просто хочу объяснить ей, што это все Мерфи и Псих, што я тут ни при чем, бля, што все просто перепуталось, но эта тварь разворачиваетца и убегает! Я кричу ей, штобы она остановилась, потому што мне надо ей все объяснить, но она убегает. Да пошла она в жопу, блядь!

Я достаю мобилу и напоминаю народу, штобы они подтягивались в бар, Нелли и Ларри, потому што я знаю, што Малки уже там, опять бухает по-черному. Малки, алкаш хренов. Ну конечно, он уже там, да и Ларри с Нелли не отстают. Вся херня в том, што здесь меня пробивает на те же измены. Мне кажетца, што все смотрят на меня и думают: «Да, я знаю, што ты собой представляешь, урод». И мы, бля, говорим о друзьях, точнее, так называемых, мать их, друзьях.

Мы смотрим футбол по Скаю, «Хибсы» сегодня в ударе. Хорошая игра, да, впрочем, на Скае они всегда хорошо играют. Дзителли вообще забивает гол головой. Три один, все просто.

Все, бля, как сговорились, пиздят только про этого зверя. А я, бля, сижу молчу, и мне очень хочетца, штобы они уже сменили тему, хотя, с другой стороны, мне это нравитца.

— Я думаю, это был кто-то из мелких, — говорит Малки. — Наверное, этот ублюдок когда-то кого-то из них домогался или што-то такое, давно, когда тот был еще совсем пацаном, а вот теперь он, значит, вырос, и вот такая херня получаетца. Получай, извращенец хуев!

— Может быть, — говорю я, глядя на Ларри, который весь расплылся в идиотской ухмылке. Хуй знает, чего это он так радуетца.

Теперь этот пидор затеял рассказывать анекдот.

— Бакалейщик в Файфе, ну, стоит он в своем магазине, а на улице охренительно холодно, и он стоит рядом с грилем. Входит баба, смотрит на прилавок и спрашивает его: это што, ваш эрширский бекон? А бакалейщик смотрит на нее и говорит: нет, это я просто руки грею.

Я никогда ни хера не понимал чувство юмора этого идиота. Смеетца только Малки.

Нелли поворачиваетца и говорит:

— Знаете, если бы я встретил парня, который грохнул эту тварь, я бы ему пивом проставился, не задумываясь.

Забавно, после того как он это говорит, мне хочетца заорать: ну што, бля, суй руку в карман и гони бабки, потому што я здесь, бля. — Но я молчу, друзья или не друзья, но чем меньше народу в курсе, тем лучше. Я все думаю про Второго Приза. Если он развязался с выпивкой и начал пиздеть не в тему… Ларри по-прежнему лыбитца, меня это напрягает, так что я прусь в сортир и занюхиваю там хорошую такую дорогу.

Я возвращаюсь и сажусь на свое место, а эти пидоры уже взяли себе по второй пинте. Малки показывает на полную кружку.

— Это твоя, Френк.

Я киваю ему и делаю глоток, глядя поверх кружки на Ларри, который пялитца на меня, и на морде у него все та же кретинская ухмылка.

— Ты какого хера уставился? — интересуюсь я. Он пожимает плечами.

— Да так просто.

Ну да, бля, просто сидит и пялитца на меня, как будто он знает все, што творитца у меня в голове. Нелли это тоже замечает, когда я под столом передаю ему наркоту.

— Чего происходит? — спрашивает он. Я киваю на Ларри.

— Это урод сидит тут и пялитца на меня, и морда у него при этом дебильная. Смотрит на меня, как будто бы я тоже дебил какой-то, — говорю я.

Ларри трясет головой, поднимает руки и говорит:

— Чего такое?

А у Нелли стекленеют глаза. Малки оборачиваетца и смотрит на стойку. Там квасят Сэнди Рэ и Томми Фолдс, и еще какие-то малолетние уроды играют в бильярд.

— Так што ты там говорил, Ларри? — спрашиваю я.

— Да ничего я не говорил, Франко, — говорит Ларри, строя из себя святую невинность. — Я просто думаю о том голе, — и он кивает на экран у меня за спиной, где показывают повторы моментов из последней игры.

И я думаю, ладно, пока што спущу ему это с рук, просто этому пидору надо бы поменьше выебыватца.

— Ладно, только больше не надо пялитца на меня с этой дурацкой улыбочкой, словно ты пидор какой-то. Если хочешь мне што-то сказать, скажи прямо.

Ларри пожимает плечами и отворачиваетца, а Нелли идет в сортир. Наркота, кстати, хорошая — лучшее, што было у Сэнди. Мне он всегда только самое лучшее предлагает. Потому что он знает: лучше продать мне нормальный товар, чем потом получить пизды.

— А твой приятель, Псих, высоко метит, а, Франко? Порнуху снимает, и все такое, — ухмыляетца Ларри.

— Не упоминай при мне этого пидора. У него там есть парочка блядей, которых он пялит на втором этаже у себя в пабе, и теперь почему-то решил, будто он охуительно крутой голливудский продюсер. Типа этого сраного Стивена Спилберга или как там, блядь, его зовут.

Нелли возвращаетца из сортира, Малки смотрит на него и говорит:

— А это еще што за дерьмо приперлось?

Но Нелли не обращает на него внимания, по нему видно, он торчал в сортире и думал о чем-то таком, очень замысловатом, и теперь ему хочетца рассказать это всем остальным, его прет.

— Знаете, што мне тут в бошку пришло, — говорит он и продолжает, прежде чем кто-нибудь успевает ответить: — Вот все наши обычно тут заседают, — говорит он и делает хороший глоток пива. Пиво проливаетца на его синий Бен Шерман, но он этого не замечает. Урод.

Мы переглядываемся и киваем друг другу.

— А знаете, чего не хватает? Ты знаешь, — он смотрит на меня, — я знаю, — он показывает на себя, — и ты знаешь, — говорит он Ларри, который опять начинает лыбитца.

Я первым делом думаю про Лексо, про этого толстого ублюдка Лексо, это первое, што приходит мне в голову, но Нелли меня удивляет:

— Алек Дойл. Куда он подевался? Сколько он тут уже не появляетца? Год? Полтора? У него, наверное, охуительно интересная жизнь.

Малки серьезно так смотрит на Нелли.

— Ты чего говоришь-то? Ты што, пытаешься сказать, будто Дойл скурвился?

Взгляд Нелли опять стекленеет.

— Да нет, я просто говорю, што у него, наверное, жизнь интересная.

Ларри вдруг тоже становитца очень серьезным.

— Ты не прав, Нелли, — мягко говорит он.

— Ну да, бля, разумеетца, я не прав, — говорит Нелли, его явно все заебало.

Малки поворачиваетца ко мне и спрашивает:

— А ты што по этому поводу думаешь, Френк? Я оглядываю их всех и смотрю Нелли в глаза.

— Дойл всегда был у меня на хорошем счету. И нельзя просто так говорить, што, мол, чувак скурвился, если у тебя нет доказательств. У тебя есть какие-то факты? Причем такие, бля, факты, штобы мы сразу поверили.

Нелли это не нравитца, но он молчит. А ему это, бля, ни хера не нравитца. За этим уродом надо приглядывать, потому што он может нагородить херни, но я вроде как за ним слежу.

— Хорошая мысль, Френк, — говорит Ларри и хитро кивает мне. — Но у Нелли своя точка зрения, — говорит он, забирает у Нелли кокс и уходит в сортир.

— Я не говорил, што кто-то там скурвился, — говорит мне Нелли, когда Ларри уходит. — Но ты подумай о том, што я сказал, — говорит он и кивает Малки.

Ну да, Ларри надо думать головой, и все такое. Вечно он пытаетца устроить бардак — из всего. Постоянно што-то мутит, и лучше мне выяснить, што именно он мутит.

Мы все уже приняли свою дозу, так что мы начинаем гулять уже по-настоящему. Выпиваем по кружечке в «Лозе», потом еще парочку — в «У Свонни». Это все еще старый добрый Лейт, но кое-что уже начинает менятца. Больше всего меня бесит то, што они сделали с «Трактиром у дороги». Даже не верится, что так можно. А ведь я в свое время очень неплохо там оттягивался. Мы обходим еще пару гадючников и возвращаемся туда, откуда начали.

Теперь там болтаетца этот мелкий пидор Филипп. Здесь, в этом пабе. Я не хочу, штобы этот урод и его уродские приятели обретались в том же пабе, в котором пью я.

— И хуйли ты здесь забыл? — говорю я ему.

— Я жду Кертиса, он должен на тачке подвалить, — говорит он. Потом с надеждой так спрашивает: — Слушай, можешь кокса надыбать, а?

Я смотрю на него.

— А бабки у тебя откуда?

— Кертис дал.

А, ну да, теперь все понятно. Актер блядского Саймона. Кажетца, у него всегда есть бабки. Мне тут несколько человек говорили, што видели Рентона, што он в город вернулся и все такое. Если Псих знал об этом и не сказал мне…

Но мелкий урод Филипп по-прежнему болтаетца под ногами. Я киваю Сэнди Рэ, который сидит с Нелли у барной стойки. Ларри и Малки уже нехерачились и засели за игровые автоматы. Сэнди подходит. Он продает этому мелкому пидору пару граммов. Входит какой-то здоровый урод, они с Филиппом выходят, и я слышу, как они уезжают.

Ко мне подходит Нелли, и мы с ним смотрим на Малки и Ларри.

— Слушай, этот мудак меня весь вечер достает, — говорит Нелли.

— Ну да, — отвечаю я.

— Вот што я тебе скажу, Франко, ему очень повезло, што он твой приятель, иначе бы я его уже по стене размазал, — говорит он, глядя на Ларри. — Умник хренов.

— Пусть это тебя не смущает, — говорю я ему.

И Нелли идет, хватает Ларри и пару раз прикладывает его головой об игровой автомат. Потом он херачит его по лицу. Ларри падает, а Нелли начинает пиздить его ногами. Малки кладет руку Нелли на плечо и говорит:

— Хватит.

Нелли останавливаетца, а Малки помогает Ларри встать и выйти на улицу. Он смотрит на Нелли и што-то говорит, поднимает руку и пытаетца показать на него пальцем, но Малки вытаскивает его из паба.

— Мудила, — говорит Нелли, глядя на меня.

А я думаю про себя: вот мы с Нелли вроде как приятели, но очень скоро мы разбежимся, это я точно знаю.

— Да, этот урод весь вечер напрашивался, — киваю я. Входит Малки.

— Я посадил его в такси и отправил домой за десятку. С ним вроде бы все нормально, только охуевший совсем.

— Он што, отомстить собираетца? — спрашивает Нелли. — Потому што я готов повторить в любой момент.

— Ты поаккуратнее, Нелли, — говорит Малки, — он все-таки дилер неслабый и злопамятный дальше некуда.

— Я тоже злопамятный, — говорит Нелли, но по нему видно, што ему уже явно не по себе. Утром он проснетца и начнетца полный пиздец, он решит, што перебрал кокса и пива и поэтому отмудохал Ларри. Потому што таким, как он, для того чтобы кого-нибудь отмудохать, нужно много кокса и много пива. И в этом разница между такими, как я, и такими, как он.