Тупая, сверлящая боль в голове, где-то около глаза. Я стою в душе, пытаюсь смыть с себя очередное похмелье, мне очень хочется, чтобы стекающие по моему телу струи воды стали вдруг всепроникающими, чтобы они смогли вымыть меня изнутри. Такая мгновенная регидрация. Беру пузырек с гелем для душа, выдавливаю на руку эту склизкую массу с синтетическим запахом растений, размазываю ее по телу и беспокоюсь о своем животе, не начал ли он провисать. Надо бы сходить в спортзал. Спускаясь ниже, пытаюсь думать конструктивно, в деловом ключе. Пытаюсь не думать о Саймоне, о его темных бровях, тонком итальянском лице, холодной улыбке и сладких словах, которые он произносит своими змеиными губами. И самое главное — я стараюсь не думать о его глазах, которые словно два омута. Они карие, но кажутся черными, как будто в них нет ничего, кроме зрачка. Даже когда Саймон чего-то не одобряет, он не прищуривается, не отводит взгляда, его глаза просто теряют свой блеск, они становятся тусклыми, матовыми, и ты больше не видишь в них свое отражение. Как будто тебя вообще не существует, как будто ты умер.

На краю ванны стоит маленький приемник. Я пытаюсь сосредоточиться на передаче по радио. Слащавый, подобострастный ведущий спрашивает какую-то женщину о ее любимой музыке и о том, что эта музыка значит для нее. Я сразу же узнаю этот робкий, скучный, гнусавый голос, который ему отвечает. Она говорит про какую-то песню, кстати, дерьмо дерьмом, и я узнаю ее еще до того, как ведущий произносит ее имя.

— Джив Бани и Мастермиксес «Свинговое настроение»! Как же мне нравится эта песня! Она… я не знаю… наверное, у каждого в жизни есть песня, которую он слушал тогда, когда все казалось возможным… ну, мне было четырнадцать, и моя карьера в гимнастике только начиналась… Эта пизда Каролина Павитт.

В свое время мы с Каролиной Павитт были лучшими подругами, в кавычках. Лучшими подругами нас считали окружающие: родители, учителя, одноклассники и, что самое отвратительное, наши тренеры. Хотя мы с ней вместе начали заниматься спортом, мы никогда особо друг с другом не общались и уж точно не были лучшими подругами. Но мы были хорошими, славными девочками и демонстрировали всем и каждому, как нам хорошо вместе. На самом деле мы с ней были заклятыми врагами. Еще тогда, с самого начала.

Когда мы занимались гимнастикой в подростковом возрасте, мы всерьез состязались друг с другом. Сначала я была явно лучше этой коровы, хотя этот гадкий утенок умудрялся превращаться в прекрасного лебедя, стоило ей только ступить на мат. Проблема в том, что когда у нас наступил пубертатный период, мне достались нормальные сиськи, а ей — все трофеи.

До меня даже не сразу доходит, что я выкрутила холодную воду до максимума, чтобы только не слушать «британскую Каролину Павитт». Я чувствую лишь обжигающий холод, тяжесть и резь в желудке, и мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, но я все-таки умудряюсь вылезти из ванны, с трудом глотая воздух. Я выключаю радио и вытираюсь полотенцем, уютное тепло разливается по телу, рождаясь откуда-то из глубины. Каролина Павитт, блядь.

Я иду к себе в комнату и одеваюсь. Решаю, какой надеть свитер: облегающий кашемировый или бесформенный из ангорской шерсти. Потом я опять вспоминаю, что мне уже явно пора в спортзал, и выбираю второй вариант. Интересно, а какой свитер выбрала бы она. Но сегодня ничто не сможет испортить мне настроение, по крайней мере надолго. Я волнуюсь, вчера поздно вечером мне позвонил Саймон и сказал, чтобы я пришла в паб к 9.30. Он покажет нам финальный вариант фильма! Я думаю о Каролине. Можешь засунуть свою дурацкую бронзовую медаль себе в жопу, корова, в ближайшем будущем тебе в этой жизни останется только артрит!

Я добираюсь до Лейта, Саймон уже на месте, он весь взбудоражен. Судя по всему, занюхал кокса. Он целует меня в губы и выразительно подмигивает.

Рэб тоже здесь, мы говорим с ним о курсовой. Судя по всему, дела у него продвигаются явно получше, чем у меня. Я говорю, что скорее всего провалю этот экзамен, потому что ни черта не занималась. Мы ведем вроде бы вполне приличную светскую беседу, но меня начинает подташнивать от его взгляда, одновременно осуждающего и снисходительного. Я сажусь рядом с Мел, Джиной, Терри и Кертисом. Входит Марк Рентон, он как будто бы всю дорогу пытался от кого-то скрыться и теперь напряжен и явно нервничает. Саймон кричит:

— Наш мальчик Рент наконец-то вернулся в Лейт! Надо будет собрать всю остальную старую компашку! И забуриться по лейтским пабам!

Марк как будто его и не слышит. Он кивает мне и здоровается с остальными. Саймон идет к барной стойке и смешивает напитки. Он говорит, обращаясь к Марку:

— А я все задавался вопросом, когда у тебя все-таки перестанет играть очко и ты заявишься к нам сюда. Брал такси от двери до двери, да?

— Как я мог пропустить режиссерский дебют моего старого друга, — почти фыркает Марк, — тем более что он убедил меня в том, что я здесь в безопасности.

Между ними явно что-то происходит, но Саймон отвечает на явную агрессию Марка только многозначительной улыбкой:

— Ну да… кого еще нету… Микель говорил, что придет… — и он поворачивается к двери как раз в ту секунду, когда входит Мики Форрестер. На нем шикарный белый спортивный костюм, а сам он весь в золоте. Как новогодняя елка. За ним идет Ванда. — Ага, вспомни дурака… Микель! Ты как раз вовремя, заходи! Неплохо прикинулся, я погляжу, — саркастически добавляет он. Форрестер как будто его и не слышит, настроение у него, судя по всему, приподнятое, но остается приподнятым очень недолго — до тех пор, пока он не замечает Марка Рентона. Повисает холодная отвратительная пауза, потом они обмениваются сдержанными кивками. Единственный, кто не обращает на это внимания, разумеется, Саймон. — Ну что, ребятки, приступим, — торжественно объявляет он, открывает коробку с видеокассетами и вручает каждому по экземпляру.

Потом Саймон достает кокс и предлагает всем присутствующим угоститься, но угощаются только Терри и Форрестер.

— Тем лучше, нам больше достанется, — говорит Саймон со смесью презрения и облегчения, но мы вообще не реагируем на его реплику, потому что, не веря своим глазам, изучаем обложки кассет.

Мне становится тошно и гадко. У меня ощущение, что меня предали. Я смотрю на обложку и получаю первую пулю в сердце. Мое лицо — и этот макияж, отвратительный, кричащий, отпечатанный на плохом принтере. И самое главное, он взял ту фотографию, которую клятвенно мне обещал не использовать, ту, на которой одна грудь кажется меньше другой. На обложке я похожа на дешевого трансвестита или на резиновую женщину, которую он купил Кертису. Кошмарная, отвратительная фотография и надпись большими буквами: Никки Фуллер-Смит в фильме «Семь раз для семи братьев».

Но убивает меня не это, убивает меня другое:

ФИЛЬМ САЙМОНА ДЭВИДА УИЛЬМСОНА

ПРОДЮСЕР — САЙМОН ДЭВИД УИЛЬЯМСОН

СЦЕНАРИЙ САЙМОНА ДЭВИДА УИЛЬЯМСОНА ПРИ УЧАСТИИ

НИККИ ФУЛЛЕР-СМИТ И РЭБА БИРРЕЛА

Все остальные, судя по всему, чувствуют то же самое, что и я.

— Да уж, сделали кино, — говорит Рэб, качая головой, и кидает свою кассету обратно в коробку.

— Не мы сделали, а он сделал, — раздраженно говорю я, переводя взгляд со стопки кассет на Саймона и обратно. Мне даже трудно дышать от злости. Я сжимаю кулаки, так что ногти впиваются в ладони.

Теперь мне уже совершенно не трудно назвать Саймона, моего любовника, Психом. Теперь возмущаются все, но он притворяется, что не слышит, он невозмутимо насвистывает и вытаскивает из коробки еще одну кассету.

— Какое, бля, ты отношение имеешь к сценарию? — взвивается Рэб. — И где затраты на оформление? Дерьмовенько все это выглядит, честно тебе скажу, — говорит он, пиная коробку.

Сай… нет, Псих даже и не собирается как-то оправдываться.

— Вы словно неблагодарные дети, — насмешливо говорит он. — Я мог бы записать Терри в помощника режиссера, а Рента в сопродюсеры, но им для контактов нужно какое-то одно имя, чтобы избежать неразберихи в деловой части вопроса. И дрючить, если вдруг что, будут меня. — Он возмущенно показывает на себя. — И что я получаю вместо «спасибо»?!

— Какое ты отношение имеешь к сценарию? — еще раз спрашивает Рэб. Он говорит медленно и ровно, глядя при этом на меня.

— Я внес в сценарий некоторые изменения. Я режиссер, продюсер и режиссер монтажа. У меня было на это право.

Терри бросает взгляд на Рентона, который лишь поднимает брови. Терри отводит взгляд и поднимает глаза к потолку, желтому от никотина. У меня внутри все кипит, и даже не столько от самого факта предательства, сколько от того спокойствия, с которым Саймон все это сделал. Он стоит, словно темный ангел, черная футболка, черные брюки и туфли, сложив руки на груди, и смотрит на нас так, как будто мы все — дерьмо, прилипшее к его ботинку. Получается, все это время я была влюблена в непроходимого подонка.

Мы сидим молча, предчувствуя, что дальше будет еще хуже, а радостный Саймон запихивает кассету в видеомагнитофон. Он целует обложку.

— Мы это сделали. У нас есть продукт. Мы живем, — говорит он. Потом он подходит к окну, смотрит на кишащую людьми улицу и кричит: — Вы слышите? МЫ ЖИВЕМ!

Я смотрю фильм, сидя рядом с Мел и Джиной, — смотрю первую полноценную копию нашего фильма. Он начинается как и задумывалось, со сцены с телевизором, нашей с Мел сцены. Я невольно думаю про себя, что у меня все-таки очень красивое тело — гибкое, смуглое, стройное. Я выгляжу явно лучше Мел, которая, между прочим, моложе меня на пять лет! Я изучаю лица остальных, пытаясь понять их реакцию. Терри с головой ушел в порнуху и расслабился, Кертис, Мел и Ронни пока выжидают, лица Рентона и Форрестера не выражают вообще ничего. Джине явно неловко, похоже, она стесняется.

Потом начинается сцена, когда «братья» обсуждают свою поездку в «Глазбург». Она очень смахивает на любительское неуклюжее подражание первой сцене из «Бешеных псов», но смотрится все равно неплохо. Дальше все вроде тоже идет нормально, пусть даже Саймон бормочет что-то про «градуирование» и «приличные копии». Начинается сцена, когда мы с Саймоном едем в поезде, а потом ебемся в туалете в вагоне, хотя снималось все это в здешнем сортире.

— Ух ты, блин, — говорит Терри. — Вы посмотрите на эту задницу… — потом он поворачивается ко мне и улыбается: — Прошу прощения, Никки.

Я улыбаюсь в ответ, потому что меня начинает слегка отпускать. Получилось практически то, чего мы и хотели добиться, и, надо отдать Саймону должное, монтаж просто на высоте. В общем, все выглядит достаточно ровно, хотя актерская игра практически отсутствует, иногда очень заметно, что Кертис заикается, а Рэба явно не устраивает качество картинки. Однако в фильме действительно что-то есть, какая-то энергетика. И только когда мы просмотрели уже три четверти фильма, я вдруг понимаю, что Мел жутко злится. Я слышу, как она говорит тихонько, почти неслышно:

— Нет, нет… все не так.

Я оборачиваюсь и вижу, что она в полном шоке:"Мы смотрим ту сцену, где она сосет большой член Кертиса. Но она сосет его после того, как он выебал ее в задницу.

— Это еще что такое?! — кричит она.

— Где «что такое»? — спрашивает Саймон.

— Ты так все смонтировал, что получаетца, что я сосу его член уже после того, как он ебал меня в жопу, — рычит она.

Со мной сделали то же самое. Крупный план моего лица, потом — член Кертиса, который вроде бы ебет меня в зад, но это не моя задница, это кадр с задницей Мел.

— Меня никто в жопу не трахал! Что еще за хуйня, Саймон?!

— Ну да, — говорит Кертис, — ты не хотела, вот мы и не… того.

— Это только монтаж, — говорит Псих. — Креативный подход. Мы использовали кадры с Мел, которую имеют в задницу, а потом сделали небольшую корректировку цвета, чтобы задница Мел стала похожа на твою.

Я повторяю еще раз и понимаю, что голос у меня срывается:

— Я сказала, что меня никто не ебал в жопу! Почему эти сцены идут в такой последовательности? Это не я! Это Мел!

Псих качает головой.

— Послушай, это было решение уже в процессе монтажа, творческое решение. Ты не хотела, чтобы тебя имели в зад, и никто тебя в зад не имел. Неужели ты думаешь, что Вина Раймса действительно трахали в задницу, ну, тот парень, который играл Зеда в «Криминальном чтиве»?

— Нет, но это же порнофильм…

— Это кино, — говорит Саймон. — Мы смонтировали эпизод. Мы сделали то же самое, что Тарантино сделал с Вином Раймсом, это был монтаж. Ты что, думаешь, что Вин Раймс пришел к Тарантино и заявил: «Не-е-е, я не буду сниматься в этом эпизоде, а то люди могут подумать, что я, типа, пидор». Так что ли?

— Нет, — кричу я. — Это совсем другое! Это порнофильм, когда люди смотрят порнофильмы, они думают, что никто ничего не подделывает и не монтирует, что все это по-настоящему.

— Ну, Никки, мы прислушались к советам опытных режиссеров в Голландии. Мы с Марком подумали… ну, понимаешь…

Я поворачиваюсь Марку, и он поднимает руки,

— Меня только не впутывай, хорошо? — говорит он Саймону. — Это ты у нас суперзвезда. Это даже на кассетах написано. — Он поднимает коробку и машет ею в воздухе. Рэб вмешивается в разговор. Злой донельзя, он тычет пальцем в Саймона и говорит:

— Это нечестно, Саймон. Мы же договорились. Ты обманул девочек.

Мел явно на грани срыва, она сидит, схватившись за подлокотники кресла.

— Получается, бля, что мы какие-то грязные шлюхи. Я не знаю ни одной женщины, которая стала бы отсасывать мужику после того, как он отымел ее в задницу.

Терри спокойно смотрит на нее.

— Есть бабы, которые это делают, честное слово, — говорит он.

Но ее это не утешает.

— Но не на видео, Терри. Не когда тебя все видят! Саймон сует руки в карманы брюк, чтобы не размахивать ими в воздухе.

— Слушайте, люди прекрасно знают, что так не бывает. Они прекрасно понимают, что после того, как ты поимел кого-то в жопу, ты пойдешь и вымоешь член, прежде чем станешь совать его женщине в рот.

— Но в сценарии этого не было, блядь, — говорит Мел, потом встает с места и кричит на Саймона: — Ты нас наебал!

Псих вытаскивает руки из карманов.

— Никто никого не наебывал! — кричит он и бьет себя ладонью по лбу. — Процесс монтажа требует творческого подхода, это искусство, которое призвано довести эротические переживания, заложенные в фильме, до самых крайних пределов. Я провел в монтажной четверо суток, у меня глаза до сих пор болят, и вот что я получаю в качестве благодарности! Чтобы довести материал до ума, нужна свобода. Свобода творчества! Фашисты хреновы!

Теперь они орут друг на друга на пару.

— Хренов ублюдок! — кричит Мел. Джина говорит:

— Успокойся, — но она явно злорадствует.

— Заткнись, примадонна хуева, — орет Саймон на Мел, и мне становится совсем уже гадко. Я никогда и не думала, что он может быть таким. Не тем спокойным и элегантным мужчиной, каким он мне виделся прежде, а отвратительным, грубым, дешевым аферистом.

Но Мел это ни капельки не пугает, потому что она и сама становится совершенно другой, совсем не такой, какой я ее знала. Она подходит к нему и кричит:

— ТЫ, ПИДОР ГНОЙНЫЙ!

Они стоят и орут друг на друга, и я понимаю, что больше так не могу, не могу выносить их визгливые голоса, и больше всего меня пугает, с какой легкостью они общаются на таком уровне. Как будто я вдруг попала в детский кошмар, когда родители ссорятся и превращаются в какие-то демонические пародии на самих себя.

Джина оттаскивает Мел, а Рэб успокаивает Психа, который продолжает стучать себя по лбу, точнее, он бьется головой о собственную руку. Терри устало смотрит на Марка. Мики Форрестер пытается защищать Саймона, несет какой-то уже полный бред, а потом говорит Марку что-то совсем уже непонятное: что он, мол, нищий, или что ему нужно пойти повидаться с нищим. Марк резко ему отвечает:

— Вообще-то это ты у нас на такие штуки горазд, мудила дешевый.

Мики орет что-то в том смысле, что Марк сам себя обокрал, и я вздрагиваю, потому что мне кажется, что он имеет в виду нашу аферу с банком. Теперь кричат уже все. Я не выдерживаю. Выхожу, спускаюсь в бар и выбираюсь на улицу. Вдыхаю вонючий воздух, пропахший выхлопными газами, и иду вверх по бульвару Лейта — даже не знаю куда. Просто подальше от этого ора. Я не думаю, что хоть кто-то заметит мое отсутствие.

Я иду в город, устало сражаясь с холодным ветром, и думаю о том, что мы живем в очень скучные времена. И в этом наша трагедия, ни у кого, кроме деструктивно настроенных эксплуататоров вроде Психа и тихих приспособленцев вроде Каролины, нет никакой настоящей страсти. Все остальные подавлены серой посредственностью, что нас всех окружает. Если в восьмидесятые годы мир означал «я», в девяностые — «оно», то сейчас это скорее «-ый». Все должно быть расплывчатым, но качественным и стильным. Да, именно так. А я думала, что они настоящие. Саймон и все остальные.

И тут до меня вдруг доходит — понимание обрушивается, как тяжелый кулак на голову, — что в этой деревне глобальных коммуникаций как-нибудь и когда-нибудь мой отец все равно увидит, как меня трахают в жопу, чего никогда не было на самом деле. Я никогда не занималась анальным сексом. Мне противна сама мысль о том, что меня будут трахать в задницу — это было бы отрицанием моей женской сути. И что самое обидное: меня просто использовали. И обманули. Моя семья. Парни в университете, мелковатые, страшные, недоделанные, те, кого я послала, те, что смотрят порнуху и дрочат под одеялом. Они увидят меня на экране и будут думать, что знают меня, знают обо мне все. МакКлаймонт, который дождется, пока его женушка не пойдет спать, а потом сядет перед телевизором, нальет себе виски и будет дрочить, глядя на то, как меня пялят в жопу. Садитесь, мисс Фуллер-Смит. Или вам предпочтительнее постоять… ха-ха-ха. Колин увидит меня на экране и, может быть, даже придет ко мне. «Никки, я видел этот фильм. Теперь я все понимаю, я понимаю, почему ты решила порвать со мной. Это был призыв, просьба обратить на тебя внимание, а я ничего не заметил… я понимаю, как тебе больно, как стыдно…»

Мимо проезжает машина, и меня окатывает водой. Холодная, грязная, она затекает мне в ботинки. Домой я прихожу совершенно убитая, и Лорен, которая только что встала, сидит в гостиной в ночной рубашке. Я сажусь рядом с ней. Я так и держу кассету в руках.

— Нас наебали. — Я почти плачу.

Она поворачивается ко мне и видит слезы у меня на глазах.

— Что случилось?

Я бросаю ей кассету. И тут меня прорывает, я падаю к ней в объятия и начинаю рыдать, а она гладит меня по голове. У меня странное ощущение, что это плачу не я, а кто-то другой, я же чувствую только ее тепло и ее свежий запах, который проникает в нос даже через все сопли и всхлипывания.

— Не надо, не расстраивайся, Никки, все будет хорошо, — причитает она.

Я хочу быть ближе к ее теплу. Я хочу окунуться в это тепло, в это пламя, я хочу, чтобы оно защищало меня от всего, что причиняет мне боль. Я прижимаюсь к ней еще крепче и слышу, как она непроизвольно издает слабый стон. Я хочу, чтобы она… я поднимаю голову, чтобы поцеловать ее. Она целует меня в ответ, у нее в глазах тоже стоят слезы, слезы сопереживания. Я хочу, чтобы она расслабилась, чтобы не напрягалась, как обычно. Я хочу, чтобы она дала себе волю и покорилась… но когда моя рука спускается к ней на живот и начинает ласкать его, она напрягается и отталкивает меня.

— Не надо, Никки, пожалуйста.

Я тоже напрягаюсь. Такое ощущение, что мы обе занюхали хорошую порцию кокса.

— Прости, я думала, что ты этого хочешь.

Лорен трясет головой, она явно потрясена и не понимает, что происходит.

— Ты что, и вправду подумала, что я лесбиянка? Что я тебя соблазняю? Почему?! Почему ты не веришь, что есть люди, которые просто симпатизируют тебе, просто любят тебя и не хотят при этом тебя поиметь? Неужели у тебя все так плохо с самооценкой?

Да? Не знаю, как там насчет моей самооценки, но от нее я таких слов не потерплю. Кем она себя возомнила? Кем они все себя возомнили, бля: Каролина Павитт в «Спортивном вопросе», Псих Саймон, который считает себя великим киномагнатом. А теперь и Лорен, маленькая морализаторша Лорен, которая напрягается, когда получает то, чего хочет, и предпочитает тут же сбежать подальше и не думать об этом.

— Лорен, тебе девятнадцать. Ты читала не те книги и говорила не с теми людьми. Живи на свои девятнадцать. Не притворяйся, что ты — твоя мама. Это неправильно.

— Не учи меня, что правильно, а что нет, уж кто бы вообще говорил, после того, что ты тут устроила, — отвечает она с видом триумфатора, ее аж распирает от собственного целомудрия.

Мне сложно придумать, что на это ответить, в голову лезет всякий бред:

— Значит, секс между женщинами — это неправильно, да?

— Не глупи, блин. Ты не лесбиянка, я тоже не лесбиянка. И не надо играть в эти дурацкие игры, — говорит она.

— А ты мне нравишься, — кротко говорю я, чувствуя себя так, как будто это Лорен — моя старшая сестра, а я — глупая мелкая целка.

— А ты мне не нравишься, не в этом смысле по крайней мере. Так что веди себя прилично и ебись с теми, кто тебя хочет, ну, или можно еще за деньги, тоже вариант, — фыркает она, встает и идет к окну.

Я чувствую, как у меня внутри все цепенеет.

— Тебя надо как следует выебать! — говорю я и иду к себе, и тут входит Диана. Она подстриглась, теперь у нее прическа «под пажа». Ей идет.

— Привет, Никки, — улыбается она, сражаясь с ключами, кошельком и какими-то папками. Она хитро улыбается — явно слышала мою последнюю реплику.

А Лорен кричит мне вслед:

— Да, они очень тебе помогают, все эти члены! Диана поднимает брови:

— Я пропустила что-то интересное?

Я выдавливаю из себя слабую улыбку и иду в свою комнату, где мне хватает сил только рухнуть в постель. Все, в порнухе я больше не снимаюсь, и в эту блядскую сауну я больше — ни шагу.