В эту же ночь.

Императорская повозка остановилась у входа в Императорские покои Цяньцин. Пэй Шуньнянь поспешно шагнул вперёд и с почтительным поклоном произнёс:

— Государь, мы у покоев Цяньцин.

Император Цзяю посмотрел на нефритовые ступени перед зданием, помолчал немного и сказал:

— В дворец Куньнин.

***

Дворец Куньнин.

Старшая дворцовая служанка, неся дворцовый фонарь, быстрым шагом вошла во внутренние покои и доложила императрице Ци:

— Ваше Величество, государева повозка вот-вот прибудет в дворец Куньнин.

Императрица Ци как раз снимала шпильки и украшения для волос. Услышав это, она на миг замерла и, глядя на служанку в бронзовое зеркало, спросила:

— Известно ли, где сегодня был государь? Кого принимал?

Служанка ответила:

— Служанке удалось выяснить лишь то, что государь покидал дворец. Куда направлялся и с кем встречался — в Управлении дворцовых церемоний молчат, точно раковины: сколько ни спрашивай, не откроются.

Императрица Ци слегка нахмурилась.

Пока она размышляла, Император Цзяю уже вошёл во внутренние покои. Служанки и евнухи внутри и снаружи зала разом опустились на колени.

— Все выйдите, — мягко сказал он.

Когда придворные один за другим покинули покои, Императрица Ци подошла помочь государю снять верхнюю одежду и с улыбкой сказала:

— Почему государь не велел заранее передать в дворец Куньнин весть о своём визите?

Однако мужчина перехватил её руку и всё тем же спокойным тоном ответил:

— Я лишь зашёл поговорить с Императрицей. Чуть позже вернусь в покои Цяньцин.

С этими словами он взял её за руку и усадил рядом.

— Сегодня пятая госпожа из рода Ци была во дворце?

Пятая госпожа Ци, Ци Ин — дочь левого главнокомандующего Ци Хэна и самая любимая племянница Императрицы Ци.

— Да, — в глазах Императрицы заиграла улыбка; миндалевидные глаза засветились. — Племянница уже почти год как замужем в управе Баодин и, говорят, сильно тосковала по дому. С детства она росла у меня на руках, и раз уж вернулась, я, конечно, не могла не увидеться с ней.

Император Цзяю слегка улыбнулся, поднял руку и убрал прядь волос, упавшую императрице на щёку, после чего мягко сказал:

— Раз уж вернулась, пусть поживёт во дворце ещё несколько дней и как следует побудет с Императрицей.

Императрица с улыбкой откликнулась:

— Разумеется. Сегодня племянница ещё говорила мне, что научилась готовить одно блюдо и на днях хочет приготовить его для меня и государя.

Так, словно за обычной семейной беседой, они проговорили с четверть часа. Затем император Цзяю легко похлопал Императрицу по руке, тепло сказал ещё несколько слов на прощание и поднялся, чтобы покинуть дворец Куньнин.

Когда государева повозка отъехала далеко, придворные, ожидавшие за дверями внутренних покоев, вновь вошли внутрь.

Кормилица Чжу взяла нефритовый гребень и, расчёсывая волосы императрицы Ци, сказала:

— Уже так поздно, а государь всё же не остался ночевать в дворце Куньнин, — вздохнув, она добавила: — Почему бы Вашему Величеству не удержать государя? Стоило бы лишь сказать слово и, возможно, он бы остался. Заодно и позлили бы ту, что в дворце Чансинь.

Дворец Чансинь был резиденцией благородной наложницы Син.

Императрица Ци словно не слышала этих слов. Взгляд её был прикован к медному зеркалу — к лицу, свежему и яркому, как весенние цветы и осенняя луна. В сердце без всякой причины шевельнулась тревога.

«Сяо Янь… неужели он собирается взяться за род Ци?»

***

На следующий день Гу Чанцзинь отправился к Пань Сюэляну.

По сравнению со вчерашним днём тот выглядел ещё более подавленным. На подбородке темнела щетина, упрямый взгляд потускнел, в глубине глаз залегла тень.

— Господину Гу больше не стоит хлопотать ради простолюдина, — с горькой усмешкой произнёс Пань Сюэлян. — Я не признаю вины, но и не хочу из-за себя втянуть господина в беду. В конце концов, речь всего лишь об одной жизни.

Ещё вчера, когда его доставили в темницу Верховного суда, Пань Сюэлян понял: одного лишь лишения учёной степени недостаточно, чтобы усмирить ярость тех экзаменуемых снаружи. Этой голове, по всей видимости, уже не суждено остаться на плечах.

Пань Сюэлян с юности читал лишь книги мудрецов, был человеком наивным и чистым, полным стремлений служить государству и народу. Однако всё, что случилось за последний месяц, окончательно лишило его веры и в чиновничий путь, и в прежние высокие замыслы.

Минувшей ночью он размышлял до рассвета и всё яснее приходил к мысли: вместо того чтобы ждать, пока другие вынесут ему приговор и назначат казнь, лучше самому положить всему конец — пусть хотя бы мир узнает, что он предпочёл смерть признанию вины.

И всё же Пань Сюэлян хотел увидеть Гу Чанцзиня ещё раз. Он знал: этот господин придёт.

Приняв решение, Пань Сюэлян ощутил редкое спокойствие — более глубокое, чем когда-либо прежде. Пусть в душе было холодно, пусть оставались обида и горечь, но, по крайней мере, он мог сам решить, как и когда умереть.

Однако одна фраза Гу Чанцзиня разрушила это с таким трудом обретённое намерение.

— Господин Пань, хотите узнать, почему всё это случилось именно с вами? — Гу Чанцзинь словно заглянул учёному в самое сердце и произнёс медленно, отчётливо: — Хотите понять, почему старший министр признал вину?

Пань Сюэлян ошеломлённо поднял глаза. Он считал всё произошедшее лишь цепью случайностей.

— Господин Гу знает, по какой причине старший министр признался? Знает, почему подобное выпало на долю простолюдина?

— Я тоже не знаю, — ответил Гу Чанцзинь, глядя ему прямо в глаза. — Но я выясню. Выясню непременно. Однако если вы умрёте, нить оборвётся. И тогда, даже желая докопаться до истины, я уже не смогу этого сделать.

Пань Сюэлян стиснул задние зубы, крылья носа дрогнули. Он глубоко вдохнул.

— Чего же господин ждёт от простолюдина?

— Жизни, — сказал Гу Чанцзинь. — Если вы действительно считаете себя невиновным — не признавайте вины. И ещё… расскажите мне о себе.

— О себе?

Гу Чанцзинь негромко откликнулся:

— О вас. О родных, о семье, о друзьях по учёбе, о том, что с вами происходило с детства. Ничего не упускайте, даже самых мелких подробностей.

Этот расспрос занял более двух часов. Когда Гу Чанцзинь покинул темницу Верховного суда, был уже почти полдень.

Он надеялся уловить в словах учёного хотя бы намёк, едва заметную зацепку — но не обнаружил ничего подозрительного.

Пань Сюэлян был внебрачным сыном торговца из Янчжоу Пань Ваня. Любимая наложница Пань Ваня родила мальчика и вскоре умерла от болезни. Пань Сюэлян оказался единственным сыном в семье. Поскольку род был небогат, едва мальчику исполнилось три года, Пань Вань пригласил учителя, чтобы тот дал ему начальные знания, а позже, не жалея средств, отправил сына в прославленную Академию Линшань.

Для обычных семей нередко бывает, что ради одного уездного экзаменуемого приходится истощить силы всего рода. А уж для таких торговых домов, как у Пань Ваня, которые во что бы то ни стало стремятся перейти от торговли к службе, подобное и вовсе дело привычное.

Сын простого купца, самый заурядный книжник — почему же именно его непременно втянули в это дело?

Вернувшись в Цензорат, Ху Хэ передал Гу Чанцзиню толстую стопку писем, усмехнулся и сказал:

— Главный цензор велел передать: раз уж вы взялись за дело Пань Сюэляна, так доводите его до конца и не уроните честь нашего Цензората. Это письма, изъятые в доме старшего министра. Как следует разберитесь с ними и смотрите — ничего не потеряйте.

— Есть, — ответил Гу Чанцзинь.

Он принял бумаги, сел и принялся за чтение.

Солнце медленно поднималось всё выше, а затем столь же медленно клонилось к западу.

Когда до окончания служебного времени оставалось совсем немного, на столе лежала уже лишь половина писем. Гу Чанцзинь собирался выйти, чтобы долить чаю.

Поднимаясь, он задел рукавом край стола, и несколько писем соскользнули вниз. Бросив на них беглый взгляд, он внезапно застыл и вытащил из упавших два письма, пришедшие из Янчжоу.

Одно было от бывшего главы Академии Линшань — того самого Юй Цзина, о котором прежде упоминал Пань Сюэлян. Второе принадлежало перу генерал-губернатора Цзянсу и Чжэцзяна Ляо Жао.

Прибрежные округа издавна страдали от морских разбойников, и сильнее всего эта беда терзала земли Цзянсу и Чжэцзяна, а также Фуцзяня.

Ляо Жао прежде занимал должность левого заместителя министра военного ведомства. В девятом году эпохи Цзяю Император Цзяю направил его в Цзянсу и Чжэцзян на пост генерал-губернатора, поручив ему ведать военными делами обеих провинций.

Гу Чанцзинь поставил чайную чашу, вернулся в кресло и вскрыл письма.

Прочитав оба, он лёгкими постукиваниями пальцев по столешнице вновь и вновь перебирал в уме каждое слово.

И письмо Юй Цзина, и послание Ляо Жао выглядели совершенно обыденно.

Юй Цзин приглашал старшего министра посетить Академию Линшань, прогуляться по горам и заодно прочесть несколько наставлений ученикам.

В другом письме, по всей видимости, услышав о недуге старшего министра, автор осведомлялся о его здоровье, выражал участие и между делом упоминал о нескольких победах над морскими разбойниками, одержанных им в Цзянсу и Чжэцзяне.

Юй Цзин был однокашником старшего министра. Получив степень выпускника императорского экзамена, он прослужил в Академии Ханьлинь всего несколько лет, после чего вернулся на родину и открыл школу. Их связывала крепкая дружба, так что приглашение посетить академию выглядело вполне естественным.

Что до Ляо Жао, тот некогда служил под началом старшего министра и женился на его племяннице. Бывший начальник, да к тому же родственник по браку — узнать о плохом самочувствии старшего министра и написать несколько строк с выражением заботы тоже было вполне логично.

Старший министр говорил, что действовал по просьбе старого знакомого. Юй Цзин был наставником Пань Сюэляна, и под этим «старым знакомым», как ни посмотри, вполне можно было подразумевать именно его.

И всё же Гу Чанцзинь никак не мог избавиться от ощущения, что упускает нечто важное.

Он машинально сжал угол письма, но в следующую секунду разжал пальцы.

Это было не его привычное движение.

Это была привычка Жун Шу.

Гу Чанцзинь слегка поджал губы и отложил письмо.

Вчера, в переулке Цаомао, в тот миг, когда он заметил её силуэт, сердце едва не остановилось — он до ужаса боялся опоздать хотя бы на шаг и позволить ей пострадать.

Лишь в ту секунду, когда он крепко сжал её запястье, пришло осознание, что он снова дышит, что всё ещё жив.

Гу Чанцзинь приподнял рукав и опустил взгляд на засохшую корочку крови на предплечье.

Когда вчера шпилька вонзилась в кожу, он был слишком взволнован и действительно не почувствовал боли. Лишь позже, когда боль дала о себе знать, стало ясно, с какой силой госпожа Жун ударила.

Так и должно быть.

Столкнувшись с опасностью, нельзя медлить: сколько есть сил — столько и нужно вложить. Сберечь жизнь важнее всего.

Она, должно быть, уже вернулась в поместье Минлу.

Вчера Жун Шу сильно перепугалась, но сегодня, вероятно, уже пришла в себя. Слабонервной она никогда не была.

Суровые черты лица постепенно смягчились, и раздражение, вызванное делом Пань Сюэляна, мало-помалу рассеялось.

Потерев переносицу, Гу Чанцзинь долил себе чаю и снова принялся за письма. Однако, разобрав лишь часть, он вдруг замер и вернулся к посланию Ляо Жао, внимательно перечитав его.

Ляо Жао прежде занимал должность левого заместителя министра военного ведомства, больше всего любил изучать военное искусство и даже создал боевое построение, называемое «возвратным».

Воссоздав в памяти схему этого «возвратного строя», Гу Чанцзинь, соотнося письмо с построением, стал вычленять из него слова — одно за другим.

Тогда и прояснилась странность: всё дело было в чрезмерной, нарочитой мелочности упомянутых в письме деталей. Эта дробность служила прикрытием для скрытого текста.

«У Жао есть одна просьба — смиренно прошу дядю помочь».

Пламя свечи дрожало. Гу Чанцзинь смотрел на письмо, и в сознании постепенно вырисовывалась мысль.

Какая связь на самом деле существует между Пань Сюэляном и генерал-губернатором Ляо Жао?

***

После нескольких весенних дождей в столице с каждым днём становилось всё жарче. Жун Шу сняла весеннее платье и надела заново сшитую летнюю одежду.

Инцюэ вошла, держа в руках коробочку с ароматическими шариками, и сказала:

— Госпожа, это душистые шарики с османтусом, которые госпожа Сюй приготовила для уездной госпожи Даньчжу. Через несколько дней она вернётся — не забудьте взять их с собой.

Му Ницзин очень любила османтусовые шарики, сделанные госпожой Сюй. Каждый раз, возвращаясь из Датуна, она неизменно получала от неё целую коробочку.

Жун Шу изначально и не помнила, в какой день Му Ницзин возвращается в столицу. Лишь когда старый управляющий из дома генерала-защитника государства специально прислал в поместье Минлу весть, она узнала об этом.

Второго числа пятого месяца Му Ницзин должна была вместе со старшим братом Му прибыть в столицу с докладом о службе. Узнай она, что Жун Шу уже расторгла брак, — неизвестно, какими глазами стала бы смотреть.

Жун Шу с улыбкой сказала:

— Убери пока. Как только пройдёт Праздник драконьих лодок*, мы отправимся в дом генерала-защитника государства.

Каждый раз, когда Му Жун и Му Ницзин возвращались из Датуна, им приходилось посещать множество приёмов — и дворцовых, и устроенных другими знатными родами.

Но Му Ницзин с давних пор недолюбливала подобные светские хлопоты. Жун Шу прикидывала: самое большее через три дня той станет невмоготу. Отпраздновав банкет по случаю Праздника драконьих лодок, Му Ницзин, вероятно, как и прежде, сослалась бы на недомогание и укрылась в доме генерала.

Когда Инцюэ убрала ароматические шарики, Жун Шу вдруг спросила:

— Ты ведь несколько дней назад ездила в дом Чэнъань-хоу. Не говорил ли твой старший брат о деле господина Паня, того столичного экзаменуемого?

В тот день, в Цензорате, разговор Пань Сюэляна с Гу Чанцзинем Инцюэ тоже слышала. Поэтому каждый раз, возвращаясь раз в декаду в дом Чэнъань-хоу, она непременно расспрашивала старшего брата, а потом, вернувшись в поместье Минлу, пересказывала всё Жун Шу.

Узнав, что в этой жизни Пань Сюэлян не покончил с собой в темнице, Жун Шу по-настоящему выдохнула с облегчением.

Но следом в памяти всплыли Сюй Лиэр и Чжун Сюэянь. Если Пань Сюэлян остался жив, не случится ли так, что в будущем за него умрёт кто-то невиновный?

Истории Сюй Лиэр и Чжун Сюэянь — были ли они всего лишь совпадением?

Или… в этой судьбе изначально было предначертано, что кто-то должен умереть?

А через два года, если ей самой по счастливой случайности удастся выжить, не окажется ли, что кто-то другой умрёт вместо неё?

В раздумьях Жун Шу увидела, как Инцюэ разочарованно покачала головой и сказала:

— Старший брат говорит, что после передачи дела в Три судебных ведомства добыть какие-либо сведения стало почти невозможно. До самого конца никто не знает, каким будет исход. Но… — Инцюэ украдкой взглянула на Жун Шу. — Служанка всё же верит, что господин Гу сумеет вернуть господину Паню доброе имя.

Услышав это, Жун Шу слегка улыбнулась. Она тоже верила, что Гу Чанцзинь докопается до истины.

В день Праздника драконьих лодок Жун Шу развешивала в западном флигеле полынь и аир, когда в комнату вошла кормилица Чжан и сказала:

— Госпожа, уездная госпожа Даньчжу прибыла!

Слова ещё не успели стихнуть, как алая фигура уже переступила порог лунных ворот. Улыбаясь, гостья воскликнула:

— Богачка Жун, я пришла!

Жун Шу опешила, передала полынь и аир слугам и с недоумением сказала:

— Я думала, сегодня ты отправишься на приём.

— Пощади уездную госпожу, — нахмурившись, ответила Му Ницзин. — Я вернулась всего пару дней назад, а уже успела побывать на четырёх пирах. Хорошо хоть сегодняшний праздничный банкет старший брат сумел отклонить под предлогом.

— Старший брат Му тоже не пошёл?

Му Ницзин, не появляющаяся на приёмах, никого бы не удивила, но отсутствие Му Жуна было редкостью.

Мужчины рода Му все как один сражались на поле боя и отличались прямым, жёстким нравом. Лишь Му Жун из-за слабого здоровья с детства остался в столице и поступил в Академию Гоцзицзянь.

В тот год, когда отец и старшие братья пали на войне, Му Жун как раз собирался выйти на столичный экзамен, намереваясь стать первым гражданским чиновником в роду Му.

Позднее, чтобы удержать на себе честь семьи, Му Жун оставил учёбу и выбрал военный путь, отправившись в Датун.

Тогда все говорили, что с его болезненным телом он вряд ли протянет и полгода. Кто бы мог подумать, что столичные вельможи так и не дождутся вести о его смерти, а вместо этого получат известие о победах армии Му.

И именно потому, что Му Жун вырос в столице, он лучше любого из рода Му понимал правила людских отношений. Он привык не пропускать ни одного приёма и в делах светского общения держался куда искуснее, чем большинство молодых людей из знатных домов.

— Старший принц и Второй принц одновременно прислали приглашения. Старшему брату нельзя обидеть ни одного из них, вот он и предпочёл сослаться на недуг и отказаться от обоих, — холодно сказала Му Ницзин. — Род Му не придаёт значения заслугам «следования за драконом», признавая только подвиги на поле сражений. Похоже, эти два Его Высочества просто потеряли голову.

Подобные слова нельзя было произносить при посторонних. Жун Шу поспешно подала кормилице Чжан знак глазами. Когда та увела Инъюэ, Инцюэ и остальных, Жун Шу проводила Му Ницзин в девичьи покои и сказала:

— Старший брат Му поступил правильно, отказавшись от приглашений.

Здоровье Императора Цзяю с каждым годом становилось всё слабее. У престола было лишь два принца — не только сановники при дворе, но и простые жители столицы гадали, кому из них суждено взойти на трон.

Му Жун в Датуне заново привёл в порядок армию рода Му, и войско под его началом было немалое. Потому Старший принц и Второй принц, разумеется, стремились перетянуть его на свою сторону. Однако Жун Шу знала: в конце концов наследником будет назначен Гу Чанцзинь.

И потому, как ни посмотри, нельзя было позволять роду Му чрезмерно сближаться ни со Старшим принцем, ни со Вторым.

— Пока ещё неизвестно, кого именно государь прочит в наследники, старшему брату Му лучше не появляться на пирах. Самое верное — вовсе не вмешиваться. В конечном счёте, кто бы ни занял это место, увидев преданность рода Му, он всё равно будет полагаться на вас.

Му Ницзин прыснула со смеху:

— Ты говоришь точь-в-точь как старший брат. Он рассуждает точно так же — иначе и не стал бы предпочитать мнимую болезнь этим приглашениям. Ты не представляешь, каким лакомым куском он теперь стал. Вчера на пиру и старая вдовствующая госпожа из дома Инь, и супруга военного наместника из рода Ци наперебой пытались сватать старшему брату своих дочерей.

Сказав это, Му Ницзин будто вдруг о чём-то вспомнила, лицо её слегка посерьёзнело.

— Что у тебя с тем господином Гу из Цензората? В прошлом году ты ещё всей душой ждала, чтобы поскорее наступил Праздник Юэнян**, а теперь — молчание, и сразу развод. Он тебя обидел?

Жун Шу улыбнулась.

— Просто перестала его любить. Если говорить откровенно, в этом есть и моя вина. В письмах я упоминала тебе одну госпожу Вэнь — на самом деле именно она и есть та, кого Гу Чанцзинь любит всем сердцем.

Некоторые вещи Жун Шу не хотела открывать маме, но от Ницзин скрывать было нечего.

Поэтому она без утайки рассказала и о Вэнь Си, и о том, как кормилица Чжоу отправила ту в Сучжоу.

— Госпожа Вэнь и господин Гу с детства были знакомы, любили друг друга. Если бы тогда мама не послала кормилицу Чжоу на улицу Утун договариваться о браке, возможно, они давно уже стали супругами. Госпожа Вэнь, должно быть, опасалась, что дом Чэнъань-хоу станет давить на неё положением, и не хотела мешать будущему Гу Чанцзиня. Она сама попросила кормилицу Чжоу отправить её в Сучжоу искать родных, пообещав больше не возвращаться в столицу и не тревожить наш с Гу Чанцзинем брак.

Об этом Жун Шу узнала лишь несколько дней назад.

На следующий день после возвращения в поместье Минлу кормилица Чжоу пришла к ней лично и во всём призналась, отдельно попросив не говорить об этом маме — та ни о чём не знала.

Жун Шу догадывалась, что родственник, которого Вэнь Си отправилась искать в Сучжоу, скорее всего, и был тем человеком со шрамом на лице.

— Раз уж не тётушка вынудила ту госпожу уехать, с чего тебе чувствовать вину? — покачала головой Му Ницзин. — Если госпожа Вэнь любила господина Гу, ей не следовало самой отступать и покидать столицу. Кто не пытается бороться за того, кого любит, тот и не вправе сетовать на судьбу.

— Если бы я не вмешалась, госпоже Вэнь и не пришлось бы уходить. Как ни посмотри, тут есть своя причинно-следственная связь, — сказала Жун Шу.

Му Ницзин не знала о тех трёх годах прошлой жизни и потому не могла понять её чувства вины. Жун Шу и не собиралась вдаваться в подробности, лишь добавила:

— Я всё это уже прояснила с Гу Чанцзинем. Думаю, он уже отправил людей в Сучжоу на поиски. Он привык делать всё сам и не любит перекладывать дела на других, так что тебе больше не нужно посылать людей искать её.

В её голосе звучали и спокойная откровенность, и привычная близость к Гу Чанцзиню.

Му Ницзин внимательно посмотрела на подругу:

— Ты и вправду больше его не любишь?

Жун Шу без колебаний откликнулась:

— Не люблю.

Му Ницзин широко улыбнулась:

— Вот и прекрасно. Ты даже не представляешь, я…

Она не договорила и вдруг умолкла.

Жун Шу удивлённо спросила:

— Чего я не представляю?

Но Му Ницзин лишь загадочно отмахнулась:

— Ничего.

Некоторые слова ей всё-таки не следовало произносить за других.

Старший брат весь соткан из расчётов, только рот раскрывать не умеет, да ещё вечно мнётся и оглядывается назад. Неудивительно, что ему оставалось лишь смотреть, как Жун Шу выходит замуж.

Му Ницзин схватила стоявший на столике ароматный напиток, сделала большой глоток и сказала:

— После того как я получила твоё письмо, я больше не посылала людей искать ту госпожу. Правда, однажды, когда я была в Сучжоу выбирать лошадей, мне повстречался один подозрительный, слишком уж странный монах. Мы даже схлестнулись. Если я не ошибаюсь, он тоже кого-то искал — человека со шрамом на лице.

Узкие миндалевидные глаза Му Ницзин чуть прищурились. Она вспомнила, как тот мерзкий монах схватил её за руку и допытывался, кто она такая, и внутри вспыхнул гнев.

— Он действовал очень скрытно, и у меня есть чувство, что искал он того же человека, которого разыскивает и та госпожа Вэнь.

«Подозрительный монах?»

Жун Шу моргнула, и в памяти всплыл третий день Нового года, когда Гу Чанцзинь, воспользовавшись её помощью, отправился в усадьбу «Осенняя гора». Хэнпин говорил тогда, что эта усадьба — один из запасных путей Гу Чанцзиня.

Войдя туда, Гу Чанцзинь был цел и невредим, но вышел уже с раной, сказав, что пострадал в поединке.

Выходило, что в тот день в усадьбе «Осенняя гора» либо находился кто-то ещё, либо… там имелся тайный ход, ведущий в другое место.

Веко Жун Шу едва заметно дрогнуло.

Она слишком хорошо знала: усадьба «Осенняя гора» — это и есть прежний Сад Четырёх Времён.

Но за те два месяца, что её держали там взаперти в прошлой жизни, она ни разу не видела никакого тайного хода.

Неужели, когда «Осеннюю гору» перестраивали в «Сад Четырёх Времён», этот ход уже был уничтожен?

Жун Шу сжала в пальцах круглый веер, ощущая, как всё вокруг тонет в тумане.

И Сад Четырёх Времён, и сам Гу Чанцзинь.

Му Ницзин заметила, что подруга нахмурилась и замолчала, поэтому махнула рукой у неё перед глазами:

— Что с тобой? Этот монах вызывает сомнения?

— Нет, — Жун Шу разжала пальцы, отгоняя хаотичные мысли. — Скорее всего, это человек Гу Чанцзиня. Он искал в Сучжоу того же, кого ищет сам Гу Чанцзинь. Ладно, оставим разговоры обо мне и нём. Через несколько дней я отправляюсь в Янчжоу, и мне нужно, чтобы ты помогла мне с двумя важными делами.

* * *

*Праздник драконьих лодок — традиционный китайский праздник, отмечаемый на пятый день пятого лунного месяца, с гонками длинных лодок в форме драконов и защитными обрядами.

**Праздник Юэнян — народный праздник, связанный с Лунной девой, покровительницей брака и любви; в этот день девушки молятся о счастливом замужестве и семейном благополучии.