Когда вспышка наслаждения, полученная от мстительной разрядки, исчезла, ей на смену пришли раскаяние, отвращение и негодование. Именно с такими чувствами Се Чанген вышел за дверь комнаты.

С тех пор как в четырнадцать лет он оставил кисть ради меча и пустился в опасный путь, тот юноша, что читал при свете лампы под шум дождя в горах Башань и просыпался под звуки четвертой стражи для упражнений (п.п.: с 1:00 до 3:00), ушел безвозвратно.

Он никогда не забудет тот день, когда, вернувшись домой после экзаменов, увидел отца: того принесли на носилках, и он скончался, истекая кровью. Наверняка это воспоминание останется с ним до конца дней.

Его отец был всего лишь смотрителем почтовой станции, но человеком честным и эрудированным. Се Чанген до сих пор помнил, как в детстве отец, уча его писать имя, сказал: «Та звезда на рассвете зовется Цимин [1], а к вечеру становится Чанген [2]. Звезды Большой Медведицы разбросаны по небу, а явление Чанген предвещает знатность». Он родился в тот момент, когда звезда Чанген появилась на небосклоне, поэтому и получил такое имя.

Отец был самым уважаемым им человеком в жизни. А тот, кто мог так безнаказанно совершить злодеяние и удалиться, был всего лишь военачальником уезда. Жалкий пятый ранг — и столько дерзости.

С тех пор принцип «сильный поедает слабого» и стремление выбиться в люди стали для него всем. Нежелание подчиняться, заложенное в крови, предопределило его путь. Его желания и амбиции раздувались с каждым разом, когда он поднимался выше, ступая по трупам врагов. Судоходство на Янцзы, теневые силы — даже достигнув предела там, он не был удовлетворен.

Он хотел стоять на сияющей вершине, быть избранником небес и попирать всё ногами, чтобы люди ниц падали, не смея поднять взор. Только так жизнь можно было считать прожитой не зря.

Чтобы стать главой речного союза Янцзы, ему потребовалось пять лет. За это время его руки покрылись кровью. От его руки гибли и враги, и свои люди. Он и сам не раз был на волосок от смерти. Убить его пытались и противники, и соратники.

Череда предательств и схваток превратила последнюю уязвимость в душе юноши в крепкую броню и острый щит. Се Чанген не доверял никому, кроме себя. Всё могло стать предметом сделки или использования, включая его брак.

В девятнадцать лет, когда он прочно занял место главы Янцзы и накопил достаточно влияния, его взор пал на род Му из Дунтина, чьи владения граничили с его сферой влияния. Заключая помолвку, он не испытывал к барышне Му никакого интереса. Высокая или низкая, красавица Сиши [3] или дурнушка Мому [4] — для него не было разницы. Он возьмет ее в жены, обеспечит всем необходимым, а она продолжит его род — этого было достаточно.

Он и представить не мог, что с того дня, как он отправился в уезд Чанша, чтобы забрать ее, события внезапно и без предупреждения выйдут из-под его контроля. К настоящему моменту ситуация стала для него унизительной.

С юных лет он славился талантом в родных краях, и в глубине души был горд и самоуверен; ни одна женщина не могла привлечь его взор. Брак с семьей Ци был лишь волей родителей, которой он покорно следовал. После резкого поворота судьбы в четырнадцать лет, когда он начал жить на острие ножа, даже те редкие мысли о «красных рукавах, подливающих масло в лампу» [5], давно исчезли. А в шестнадцать, увидев, как ценивший его предводитель погиб от рук женщины, подосланной врагами, он и вовсе принял это для себя как предостережение, поставив самодисциплину превыше всего. Эта барышня Му не питала к нему чувств, всем сердцем желая уйти, к тому же давно лишилась невинности и была распутна по натуре — стоило ли ему вообще смотреть на нее?

Он раскаивался. Раскаивался в том, что был соблазнен кожей этой женщины и ее притворной покорностью, из-за чего только что поддался минутной слабости и навлек на себя позор.

Он испытывал отвращение. Отвращение к распутству и хитрости этой женщины, и еще больше — к самому себе. В тот день в кабинете в Шанцзине он ясно понимал, что она пришла лицемерить, но когда услышал ее слова: «В этом мире единственный, кто может меня защитить — это ты», — в его душе действительно что-то дрогнуло.

Но более всего он был преисполнен негодования. И не только из-за подтверждения ее нецеломудрия, а из-за того, что когда в нем еще теплилась последняя капля надежды — мысль о том, что если она тогда просто солгала ему, он мог бы забыть прежнее пренебрежение и относиться к ней лучше, — она в ответ снова унизила его.

В ее взгляде, направленном на него, не было ни тени вины или раскаяния. Даже если она потеряла честь, прояви она хоть каплю сожаления, он не был бы в таком бешенстве.

Той же ночью Се Чанген, пренебрегая лютым холодом и ступая по льду и снегу, отправился в Сюту.

Сюту был невелик, но являлся важным пограничным оборонительным городом, своего рода воротами в Гуцзан, и имел важное географическое значение. Некоторое время назад город подвергся нападению многочисленной конницы инородцев из Мойбэя. Заместитель военачальника Лю Ань, ответственный за оборону, возглавил войска. После нескольких сражений противник узнал, что цзедуши Се Чанген уже на пути из Шанцзина, и поняв, что в этот раз удачи не видать, отступил ни с чем.

Прибыв тогда в Сюту, Се Чанген занялся укреплением старых городских оборонительных сооружений. Проработав много дней и убедившись, что всё в порядке, он уехал обратно в Гуцзан.

Уехав всего несколько дней назад, сегодня он, вопреки снегу, вернулся ночью. К моменту прибытия даже его волосы и брови покрылись ледяной крошкой. Лю Ань решил, что господин ему не доверяет, и сильно перепугался. Дав ему немного отдохнуть, он тут же повел его на повторный осмотр укреплений и неоднократно клялся, что надежно защитит Сюту, готовый подтвердить это военным приказом.

Се Чанген под предлогом инспекции остался в Сюту на несколько дней. Дело было не в том, что его присутствие здесь было необходимо. Просто в ту ночь он в гневе вышел из дома и не знал, куда податься, а вспомнив о Сюту, приехал сюда. Прошло несколько дней, дел, требующих его личного участия, не осталось, и оставаться дальше было бы неуместно. Он собирался уехать и продолжить путь в другие города. Лю Ань со своими подчиненными проводил его за городские ворота. Выехав на дорогу, Се Чанген постепенно замедлил бег коня и, в конце концов, остановился.

Зачем ему позволять этой женщине и дальше оставаться в резиденции цзедуши, создавая себе столько неудобств? В ту ночь он ушел поспешно, не отдав распоряжений по делам поместья; за эти дни они, вероятно, накопились. Из-за какой-то женщины он довел себя до того, что ему некуда вернуться — это было просто немыслимо.

Когда она только прибыла в Шанцзин, вдовствующая императрица Лю часто призывала ее во дворец и всячески испытывала. Всё это было лишь из страха, что она приберет его к рукам и будет нашептывать на ухо, внося разлад в их отношения — разве он мог этого не понимать?

В этот раз он проявил неосторожность: рискуя вызвать подозрения императрицы Лю, потратил силы, чтобы вызволить человека. Теперь, когда она здесь и в глазах окружающих они провели какое-то время вместе, можно под предлогом несовместимости отправить ее обратно в удел Чанша. Когда весть дойдет до императрицы, это не будет противоречить его словам о желании сохранить репутацию и заставит императрицу поверить в те суждения, что она ранее вынесла о барышне Му.

В конечном счете, он еще и помог этой женщине. Се Чанген холодно усмехнулся про себя. Будем считать, что в этот раз он оступился и получил урок на будущее. Вернувшись, он прямо всё ей скажет и заставит убираться в Чанша, пусть сидит там со своим братом смирно. Если в будущем его великое дело увенчается успехом, то ради памяти старого вана Чанша он, возможно, и не станет истреблять их.

Поразмыслив, он быстро принял решение, развернул коня и направился в Гуцзан.

Между двумя городами было несколько сотен ли. Он скакал весь день. В сумерках его конь выглядел так, будто его только что вытащили из воды, ноги животного дрожали. Наконец Се Чанген въехал в городские ворота и остановился перед входом в резиденцию цзедуши.

Управляющий стоял у ворот и вместе с посыльным зажигал фонари. Увидев вернувшегося хозяина, он с радостью поспешил навстречу.

Се Чанген спрыгнул с седла, приказал отвести коня в конюшню, накормить и дать отдохнуть, а сам пошел внутрь. Сделав несколько шагов, он как бы невзначай спросил следовавшего за ним управляющего:

— Чем занималась цзюньчжу в мое отсутствие?

— Стоило кому-то прийти за лечением, цзюньчжу принимала больных; если заходили жены подчиненных чиновников — принимала их. В остальное время была в поместье. Всё как и в прежние дни, — ответил управляющий.

Се Чанген смотрел прямо перед собой и ничего не ответил.

Управляющий заговорил с льстивой улыбкой:

— Господин, скорее проходите внутрь. Я слышал от сына, что цзюньчжу ранее, желая поскорее воссоединиться с господином, в пути не желала отдыхать ни минуты, не боясь трудов, и потому прибыла на столько дней раньше. Жаль, что у господина много дел и вы часто в разъездах, цзюньчжу наверняка очень скучает. Сейчас, когда господин вернулся, она будет несказанно рада.

Сын управляющего был одним из охранников, сопровождавших Му Фулань. Видя, что Му Фулань искусна в медицине и добра к людям, управляющий набрался смелости упомянуть, что его мучает ломота в ногах от холода. Она научила его методу прижигания, сказав, что регулярное лечение обязательно облегчит боль. Управляющий был очень благодарен и, желая замолвить за нее слово перед Се Чангеном, специально упомянул то, что слышал от сына.

Это послужило Се Чангену напоминанием. Эта женщина не жалела сил, чтобы добраться сюда, вероятно, крепко помня его прежние слова: приедешь раньше — раньше вернешься.

Его лицо приняло холодное выражение. Он приказал управляющему не идти за ним и заниматься своими делами, а сам направился к жилым покоям.

Войдя во двор, он увидел служанку, выходящую из комнаты. Он узнал в ней ту самую, что несколько дней назад хотела подать ей одежду, но была им остановлена.

Даньчжу, выходя, столкнулась с Се-цзедуши, которого не было несколько дней. Она оторопела и поспешно поклонилась.

— Цзюньчжу в комнате, я сейчас же доложу...

— Не нужно!

Се Чанген не остановился. Подойдя к крыльцу, он поднялся и толкнул дверь.

В комнате ярко горели свечи. На Му Фулань была лишь тонкая фиолетовая рубашка. Она сидела перед зеркалом и вытирала еще влажные длинные волосы. Услышав звук открываемой двери, она решила, что это вернулась Даньчжу, и с улыбкой сказала:

— Как ты быстро. Поговорила с Му-мама? Пусть готовит поменьше блюд, и ей тяжело, и я много не съедаю...

Она повернула голову и, увидев внезапно появившегося Се Чангена, замерла, улыбка застыла на ее лице, а слова оборвались.

В комнате было тепло, как весной. Она только что вымылась, и к тому же не ожидала его возвращения в такой час, поэтому ее одежда была слишком тонкой и не подходила для приема мужчины, хотя тот и был ее «мужем», и несколько дней назад между ними произошло «это».

Она встала, взяла висевшую рядом верхнюю одежду, набросила на плечи и, обернувшись, улыбнулась и поздоровалась:

— Ты вернулся?

Он не отреагировал.

Му Фулань украдкой взглянула на молчаливого мужчину, и в ее душе внезапно промелькнуло недоброе предчувствие. После событий трехдневной давности он явно ушел, затаив обиду. Му Фулань знала: ее реакция под его взглядом должна была уязвить его сильнее, чем само известие об утраченной ранее девственности. Гордый Се Чанген в эти дни наверняка больше всего жалел о том, что прикоснулся к ее телу.

На самом деле еще в ночь перед отъездом из Шанцзина интуиция подсказывала ей, что он начал проявлять к ней некий интерес. Пусть это было нечто мимолетное, но если бы ситуация оставалась неопределенной, она не знала бы, когда сможет вернуться. С тем, чего нельзя избежать, лучше встретиться поскорее. Если ее расчеты верны, теперь, убедившись в ее нецеломудрии, он обязательно прогонит ее.

Поэтому после его ухода в ту ночь у нее все эти дни было отличное настроение: она ждала, когда он вернется и заговорит об этом. Но сейчас, глядя на внезапно вернувшегося Се Чангена, она вдруг потеряла уверенность. Ее охватили сомнения и тревога.

Взгляд Се Чангена переместился с нее на угол комнаты. Там стояло несколько сундуков. Это были сундуки, которые она привезла из Шанцзина; с момента прибытия они так и стояли здесь, их ни разу не открывали и не разбирали.

Он видел их и раньше. Но никогда еще они не резали ему глаз так, как сейчас.

Он медленно отвел взгляд от сундуков и снова посмотрел на ее лицо, которое мгновение назад сияло улыбкой. Те слова, что он прокручивал в голове по дороге — прийти и велеть ей убираться, — вдруг расхотелось произносить.

Он бесстрастно сказал:

— Вели подать воды и еды. Я устал.

* * *

[1] Цимин (启明, Qǐmíng) — одно из названий планеты Венера, когда она видна как «Утренняя звезда» (букв. «Открывающая свет»).

[2] Чанген (长庚, Chánggēng) — название планеты Венера, когда она видна как «Вечерняя звезда».

[3] Сиши (西施, Xī Shī) — одна из четырех великих красавиц Древнего Китая.

[4] Мому (嫫母, Mó Mǔ) — легендарная четвертая жена Желтого императора (Хуан-ди), считавшаяся эталоном уродства, но обладавшая высокими моральными качествами.

[5] «Красные рукава, подливающие масло в лампу» (红袖添香, Hóng xiù tiān xiāng) — идиома, описывающая идеализированный образ красивой женщины, помогающей ученому мужу в его занятиях.

* * *