Пустой зал был погружен в полумрак и глубокое безмолвие.

Четырнадцатилетний юноша в траурных одеждах, белых как снег, с бледным лицом и тонким, хрупким силуэтом, тихо стоял на коленях перед поминальной табличкой матери, почившей десять лет назад.

Перед табличкой теплилась лампада вечного огня, чей слабый свет не угасал ни днем ни ночью. Чуть впереди стоял жертвенный стол: на нём — небольшой курильный треножник с воткнутыми благовониями, рядом — кувшин жертвенного вина и тарелка с подношениями из фруктов.

Юноша, не шелохнувшись, пристально смотрел на огонек лампады.

У входа в зал послышались шаги, постепенно становящиеся громче.

Основатель династии Великая Чжоу, его отец-император, идя сквозь ночной снегопад, наконец прибыл в поминальный дворец его матери. Однако он не вошел внутрь, а остановился у порога.

Император был в самом расцвете сил — возрасте наибольшей крепости и мужества для мужчины. Хотя он носил траур по вдовствующей императрице и на его лице читалась усталость, величие Сына Неба [1] и императорская власть по-прежнему не позволяли смотреть на него без трепета.

Он взглянул в темную глубину зала и, повернувшись к Му-маме, спросил:

— Что случилось?

Му-мама, все эти годы неразлучно сопровождавшая Си-эра, опустилась на колени внутри порога и вполголоса произнесла:

— Ваше Величество, завтра исполняется десять лет со дня кончины Юань-хоу [2]. Поэтому Его Высочество набрался смелости и просил Ваше Величество прибыть сюда этой ночью.

За его спиной завывал яростный ветер. Подхватив снег с черного ночного неба, он швырял его с высоких карнизов прямо в распахнутые двери храма. Порывы ветра колыхали полы одежд Императора, и под траурным платьем на миг показался край желтого халата с вышитыми драконами.

Его фигура застыла на мгновение. Затем он шагнул вперёд и переступил порог.

— Выйдите все.

Му-мама поклонилась, поднялась и отступила из зала. Тяжелые двери закрылись, отсекая бушующий снаружи снежный вихрь.

Следуя за тусклым, колеблющимся светом лампады из глубины зала, Император медленно подошел к юноше и остановился за его спиной.

Юноша поднялся с колен перед табличкой матери, повернулся к Императору и снова пал ниц в поклоне. Он не мог говорить.

Десять лет назад, после того как ему удалось спастись из Пучэна, он потерял дар речи. Тот некогда смышленый и живой ребенок в одну ночь полностью лишился способности говорить, превратившись в немого. Позже, какие бы способы ни пробовали императорские лекари, всё было тщетно.

В дворце тайно шептались, что старший принц в детстве перенес столь сильное потрясение, что голос покинул его навсегда.

Император взглянул на поминальную табличку, помолчал немного и сказал замершему перед ним хрупкому силуэту:

— Завтра отец пришлет людей, чтобы совершить поминальный обряд по твоей матери.

Юноша продолжал лежать ниц, словно не слыша его.

Император подошел к нему, наклонился и мягко взял за плечи, намереваясь помочь подняться. Юноша медленно поднял лицо. Оно было бледным и осунувшимся, но черты его были на редкость благородными и красивыми.

Император начинал свой путь с низов и завоевал Поднебесную на коне, за что министры превозносили его как мудрого государя, являющегося раз в столетие. Но говорили, что в молодости он был красив лицом и обладал манерами ученого. Очертания лица юноши были очень похожи на императорские, но глаза и брови, как шептались слуги, он унаследовал от Юань-хоу.

Юань-хоу скончалась десять лет назад. Те, кто видел ее, говорили, что она была первой красавицей удела Чанша — женщиной редкой красоты, подобной небожительнице. Внешность старшего принца, сочетавшая лучшие черты родителей, была поистине выдающейся. Единственным сожалением оставалась его немота.

Император смотрел в эти знакомые чистые глаза, и в его взгляде промелькнуло сложное чувство. Он тихо произнес:

— Си-эр, я знаю, что в твоем сердце живет обида. Не вини отца. Ты — мой старший сын, и я знаю, что ты наделен незаурядным умом. Если бы не твоя немота, разве мог бы я не назначить тебя наследным принцем?

Он на мгновение замолчал.

— Пусть ты не станешь тайцзы [3], но отец обеспечит тебе жизнь, полную покоя и радости. Если дух твоей матери видит это, она тоже должна быть спокойна.

Юноша пристально посмотрел на Императора, на его губах промелькнула улыбка. Он поклонился отцу, после чего поднялся, подошел к жертвенному столу и перевернул три стоявшие чаши. Взяв кувшин, он по очереди наполнил их вином.

Первую чашу он вылил на землю, поминая покойную мать. Вторую почтительно поднес к поминальной табличке и выпил сам. Сделав это, он отступил в сторону, снова опустился на колени и, глядя на Императора, торжественно совершил земной поклон.

Император заколебался, но все же подошел, взял третью чашу и, совершив подношение духу усопшей, выпил вино. Поставив чашу, он обернулся и сказал:

— Поднимайся. Пол холодный.

Если бы в этот момент рядом оказался посторонний, он был бы поражен. Тон, которым Император произнес эти слова, был необычайно нежным, что случалось крайне редко.

Но юноша не встал. Его глаза все так же были устремлены на отца.

— Отец-император, Ваш сын благодарен вам за высокую оценку. Но я не желаю быть наследным принцем.

Он заговорил.

— Я лишь хотел спросить Вас, отец: почему завтра, в день десятилетней годовщины, в такой важный день, Вы сами не придете почтить память моей матери?

Голос юноши был невысоким, но каждое слово звучало предельно четко. Воздух в зале мгновенно словно застыл под гнетом льда и снега. Огонек лампады перед табличкой внезапно дрогнул и едва не погас.

Император смотрел на сына и лишь спустя долгое время пришел в себя.

— Си-эр! Ты можешь говорить? Когда ты заговорил?

На мгновение он забыл о дерзости, скрытой в словах сына. Он сделал шаг вперед, и на его лице отразилась нескрываемая радость.

— Я обрел голос еще несколько лет назад. Просто не хотел открывать рта, — ответил юноша, бросив взгляд на поминальную табличку. — Отец-император, если память не изменят вашему сыну, за все эти годы Вы ни разу не ступили сюда. И сегодня, если бы не просьба сына, Вы бы тоже не пришли, не так ли?

Император смотрел на равнодушного юношу, и радость с его лица исчезла. Он промолчал.

— Отец, Вам претит сюда приходить, или же Вы вовсе не принимали смерть моей матери близко к сердцу, ни на йоту? — Юноша внезапно повысил голос, и каждое его слово звучало как обвинение.

Императора словно укололи иглой, он нахмурился.

— Дерзкий мальчишка! Как ты смеешь так разговаривать?

Юноша посмотрел на Императора и усмехнулся.

— Да, Вы — основатель династии Чжоу. Под вашим правлением это новое государство процветает, народ живет в мире, и в будущем династию ждет вечное величие. Я предвижу, что через много лет, когда историки будут составлять Ваши летописи, даже если Ваши заслуги не превзойдут Трех Владык и Пятерых Императоров, Цинь Шихуана или Хань У-ди, они будут сопоставимы. Вы не только государь, но и мой родной отец. Если бы не Ваша кровь, откуда бы взялась моя плоть? Но я скажу Вам: как бы они ни воспевали Вас, как бы ни поклонялись Вам, в моих глазах, отец, Вы — просто бессовестный и хладнокровный человек!

Лицо императора потемнело, в глубине его глаз вспыхнул гнев. Юноша же не выказал ни малейшего страха. Он медленно поднялся с колен, выпрямив свою тонкую, но гордую спину.

— Когда ученые из академии Ханьлинь составляли Вашу родословную, они осторожно обошли годы вашей юности, упоминая лишь о ваших великих амбициях и доблести. Они не смеют сказать о Вас ни одного дурного слова. Но Вы сами прекрасно знаете, что вы вышли из разбойников! Вы использовали моего деда, чтобы вступить на путь чиновничества и начать стремительное восхождение. Не будет ложью сказать, что моя мать, выйдя за Вас тогда, совершила великую жертву? Но как Вы обошлись с ней? В первый же год брака Вы не могли дождаться, чтобы привести в дом других женщин!

— Я плохо помню, как выглядел мой отец в те годы. Повзрослев, я помню лишь то, как каждое утро, в холод и в зной, моя мать должна была вставать ни свет ни заря, чтобы подносить чай и еду бабушке. А та женщина из рода Ци, именовавшаяся наложницей, могла сидеть подле бабушки и с улыбкой наблюдать, как моя некогда благородная мать терпит придирки Вашей матери!

Брови императора все еще были сдвинуты, но гнев на лице словно начал утихать. Он молча смотрел на юношу, не перебивая его.

— Но пусть так. Отец, позже моя мать умерла! Отослав меня, она не пожелала быть Вам обузой, зная, что Вы ни за что не отступите ради нее. Она покончила с собой! Я никогда не забуду тот день. Когда генерал Юань уносил меня, я вырвался из его рук, закрывавших мне глаза, и обернулся. То, что я увидел...

Глаза юноши покраснели, голос задрожал.

— Она была дочерью князя Чанша, прекрасной и благородной женщиной. Она не заслужила такого обращения! Даже после смерти те люди не оставили ее в покое. Было так холодно, но на ней не осталось даже приличной одежды. Были лишь раны от мечей Ваших врагов, ненавидевших Вас. Кровь, повсюду была кровь! Ее подвесили за ноги вниз головой на городской стене, и ветер раскачивал ее тело под издевательский смех солдат... Она была такой беспомощной, такой несчастной...

Юноша заплакал. Его одинокий худой силуэт застыл, словно каменное изваяние.

Император стоял с застывшим лицом. Он закрыл глаза, затем открыл их и медленно подошел к сыну, положив руку ему на плечо.

— Си-эр... — позвал он его по детскому имени, и голос его сорвался.

Но в глазах юноши мелькнуло отвращение. Он резко сбросил руку отца и отступил на несколько шагов.

— Отец, прошло десять лет, и Вы, должно быть, давно забыли мою мать. Но я не могу! Она всегда приходит ко мне во снах. Я никогда не забуду ее, висящую на городской стене! Я не смею винить Вас за то, что за год нашего плена Вы, сражаясь за трон, возможно, и не пытались нас спасти. Я не имею права требовать, чтобы Вы ради нас пожертвовали городом, за который проливали кровь ваши воины. У Вас были свои соображения и расчеты, я понимаю! Но чего я не могу простить, отец, так это того, что Вы сделали потом. Как Вы поступили с памятью о матери? Вы даровали ей пустой титул Юань-хоу, добавили к имени длинный ряд красивых посмертных эпитетов и построили этот храм для ее таблички. И после этого Вы решили, что ваша совесть чиста, не так ли? — Голос юноши стал неистовым, на бледных щеках проступил лихорадочный румянец. — Мне кажется, она не покинула это место. Она смотрит на меня и смотрит на вас, мой отец-император!

— Си-эр! Довольно! — внезапно выкрикнул Император.

— Далеко не довольно! Если бы Вы не использовали ее, не женились на ней, а затем не сгубили ее, разве пришла бы она к такому концу? Если бы все эти годы Вы хранили в душе хоть каплю вины перед ней, я бы молчал. Но Вы бесчувственны и неблагодарны! Даже на десятилетие ее смерти Вы не соизволили явиться лично! Се! Чан! Ген! — Юноша с покрасневшими от ярости глазами, в которых словно застыла кровь, уставился на Императора и отчетливо, слово за словом, выкрикнул его имя. — Вы не только не достойны моей матери, вы — главный виновник её гибели!

— Дерзость! Если посмеешь и дальше нести этот вздор, я покараю тебя по всей строгости закона! — Лицо Императора стало землисто-серым. Помолчав, он немного смягчил тон:

— Ты ещё не знаешь... Та, из-за кого вы с матерью десять лет назад попали в руки врага, была из рода Ци. Эта дрянь передала вести людям Ци-вана. Я и сам узнал об этом лишь позже. Только что, перед тем как прийти сюда, я отдал приказ казнить её.

Юноша пристально смотрел на Императора со странным выражением лица, а затем внезапно расхохотался.

— Отец-император, неужели вы думаете, что после этого моя мать сможет наконец закрыть глаза и обрести покой? Что она будет благодарна вам за эту месть? — Он хохотал до исступления, пока на глазах не выступили слезы, и лишь тогда остановился. — Десять лет! Моя мать мертва десять лет, а Вы только сейчас решили действовать... Отец, позвольте спросить: Вы действительно мстили за мою мать или же просто возненавидели род Ци за предательство и ждали смерти вдовствующей императрицы, чтобы нанести удар?

Император нахмурился и холодно ответил:

— После удара твоя бабушка лишилась рассудка и не могла обходиться без неё. Она была лишь живым трупом, какая разница — раньше или позже. Уже поздно, тебе пора отдыхать!

Сказав это, он развернулся, чтобы выйти из поминального зала, но через несколько шагов его поступь стала тяжелой, а фигура пошатнулась. Он попытался собраться с силами и медленно обернулся.

В руках юноши неведомо когда оказался длинный меч. В неровном свете свечей клинок холодно мерцал.

Император быстро взглянул на кувшин с жертвенным вином, а затем уставился на сына. В его глазах вспыхнул гнев вперемешку с неверием.

— Ты посмел поднять руку на своего Императора? — процедил он сквозь зубы.

Юноша улыбнулся:

— Отец, Вы чувствуете слабость во всем теле? Вам трудно дышать, Вы едва стоите на ногах? Скажу вам: я часто читал медицинские книги, оставшиеся от матери. Однажды я нашел там рецепт одного крайне действенного снадобья и сам научился его готовить...

— Ах ты, окаянное отродье! — Лицо Императора исказилось. — Люди! — яростно закричал он в сторону выхода.

Выкрикнув это, он внезапно вспомнил: его старший сын все эти годы не позволял ни одной живой душе ступать в поминальный дворец матери, считая это оскорблением её памяти. И Император знал это. Поэтому, когда он пришел сюда, не желая сердить сына, перед которым чувствовал вину, он оставил всю свиту за воротами дворца.

Только сейчас Император всё осознал. Чтобы дождаться этого мига, его сын, должно быть, готовился очень долго. Скрытность и коварство этого ребенка были поистине пугающими.

Крик Императора эхом разнесся по залу. Двери распахнулись, и внутрь вбежала Му-мама. Увидев шатающегося Императора, она смертельно побледнела, не понимая, что произошло.

Огонек вечной лампады яростно заплясал от ворвавшегося ночного ветра. Среди мечущихся теней Император, не отводя яростного взгляда от сына, не отступил, а напротив — пошатываясь, шаг за шагом двинулся к нему.

— Ничтожество! Не верю, что ты действительно посмеешь убить меня!

Он дошел до сына, но силы окончательно оставили его, и он рухнул на пол. Юноша смотрел на него холодным взором, словно на безжизненную жертву, возложенную на алтарь. Лишь когда отец упал к его ногам, он улыбнулся. Юноша поднял руку и тонкими пальцами слегка коснулся холодного лезвия меча.

— Отец-император, Вы узнаете этот меч? Вы сами сняли его с пояса и отдали мне, когда взяли Пучэн и нашли меня. На нем кровь бесчисленных врагов. Вы сказали мне тогда стать настоящим мужчиной.

Юноша медленно присел перед лежащим отцом, и их взгляды встретились. Глаза Императора горели яростью. Улыбка исчезла с лица юноши. Он замахнулся и ударил мечом.

Под пронзительный крик Му-мамы Император почувствовал, как холодное лезвие скользнуло мимо его лица. Крови не было. Раздался тихий звон. Его венец раскололся надвое. Волосы, собранные под ним, были срезаны под корень и рассыпались по полу [4].

Император замер, глядя, как сын медленно поднимается.

— Отец, я слышал, что когда Вы были в моем возрасте, Вы собственноручно убили человека, мстя за своего отца. Я никчемен, но моя жажда мести за мать ничуть не меньше Вашей. Если бы я следовал своей воле, я бы убил Вас прямо сейчас. Но я не могу лишить Вас жизни. Если Вы умрете, в Поднебесной снова вспыхнет смута, и я боюсь, что мать осудит меня, когда мы встретимся. Слушайте же: сейчас я отсек ваши волосы, и это равносильно Вашей смерти. Сын, убивающий отца — это преступление против Неба. Отныне у меня нет отца, а у Вас — этого сына!

Кончиком меча он подхватил прядь черных волос и, больше не глядя на императора, подошел к табличке Юань-хоу. Положив волосы на алтарь и совершив земной поклон, он встал и, обращаясь к табличке, четко произнес каждое слово:

— А-му, правильно ли поступил Ваш сын?

В зале не было ответа. Слышались лишь приглушенные рыдания Му-мамы, стоявшей на коленях в стороне. Огонек лампады затрепетал еще сильнее.

Юноша медленно обвел взглядом зал и с тоской прошептал:

— А-му, все эти годы мне казалось, что Вы где-то рядом. Я помню, как в детстве его никогда не было дома. Порой я просыпался посреди ночи и видел, что Вы не спите... такая одинокая. На самом деле, тогда Вы не должны были позволять генералу Юаню увозить меня. Я не хотел, чтобы Вы уходили одна. Теперь я приду к Вам. И больше мы никогда не расстанемся!

■■ ■■■■■■ ■■■■■, ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■. 

— Си-эр! — вскрикнул Император.

Его глаза едва не вылезли из орбит. Откуда только взялись силы — он рванулся с места и вместе с Му-мамой бросился к юноше в белых одеждах. Но было поздно.

Лезвие рассекло плоть, кровь брызнула на алтарь, мгновенно залив и погасив вечную лампаду. Зал вмиг погрузился во тьму, и лишь раздирающий душу крик Императора огласил пустоту.

Спустя мгновение во дворец ворвались слуги с фонарями. Увиденное повергло их в оцепенение. Император с растрепанными волосами прижимал к себе старшего принца, сидя на полу перед табличкой. Он бессвязно шептал:

— Си-эр... не то чтобы отец не хотел приходить... отец просто не смел...

Меч лежал на полу, и оба они были в пятнах алой крови.

***

Боль, словно от тысячи стрел, пронзивших сердце, снова нахлынула на неё. Тело Му Фулань медленно обмякло. Она крепко зажмурилась, свернулась клубком и замерла на кушетке, не в силах пошевелиться.

Му-мама, ждавшая снаружи в тревоге, вдруг увидела, как двери открылись. Вышел Се Чанген. Она поспешила к нему, но увидев его мрачное лицо и тяжелую поступь, осеклась. Он стремительно зашагал прочь, и она, не зная, что произошло, бросилась внутрь посмотреть, как там вэнчжу.

Се Чанген вышел из поместья вана, вернулся на постоялый двор и приказал немедленно выступать в путь, несмотря на ночь. Его слуги были крайне удивлены. Обычно он не выказывал эмоций, но сейчас его лицо было пугающим. Люди втайне трепетали, гадая, что же случилось на ночном пиру, раз он дошел до такого состояния. Но спрашивать никто не смел — быстро собрав вещи, отряд покинул городские ворота.

Уже на выезде из города послышался топот копыт. Их догонял Лу Линь, чэнсян удела Чанша.

— Се-цзедуши! Постойте! — кричал он.

Се Чанген медленно остановил коня. Лу Линь подлетел к нему, спрыгнул на землю и, запыхавшись, подбежал ближе. На нем не было чиновничьей шапки, а сапоги были надеты впопыхах — левый на правую ногу.

— Се-цзедуши, что случилось? Почему вы уезжаете посреди ночи?

Лицо Се Чангена уже приняло обычное невозмутимое выражение. Он улыбнулся:

— Перед уходом я оставил письмо смотрителю постоялого двора, чтобы он передал его вам утром. Целью моей поездки было почтить память покойного вана и забрать супругу. Память почтена, а что касается супруги — после приезда в мой Куйчжоу она плохо переносила климат, здоровье её пошатнулось. Раз уж она вернулась домой, пусть останется здесь на время, чтобы поправиться. У меня же возникли неотложные дела, поэтому я выступаю немедля. Благодарю Чанша-вана и вас, господин министр, за гостеприимство. Надеюсь на скорую встречу.

Лу Линь только недавно пришел домой и прилег, как ему донесли об отъезде гостя. Он испугался, что тот чем-то разгневан, но увидев улыбающегося Се Чангена, с облегчением выдохнул. Попытки уговорить его остаться ни к чему не привели — Се Чанген сослался на государственные дела. Лу Линь проводил его за городские ворота.

Когда ворота закрылись и всадники скрылись в ночи, министр наконец перевел дух. Он вернулся в город, всё ещё терзаемый смутными сомнениями.

Се Чанген проскакал некоторое расстояние и внезапно остановил коня. Слуги, почуяв неладное, тоже замерли, глядя на него. Се Чанген обернулся и долго смотрел на темный силуэт города, вырисовывающийся на фоне ночного неба. Затем он подозвал одного из приближенных, мастера слежки по имени Чжу Люху:

— Ты останешься здесь и затаишься. Обо всех новостях из Чанша докладывай мне. Особенно следи за вэнчжу. За каждым её шагом. Чем подробнее, тем лучше.

Голос Се Чангена был совершенно спокоен.

* * *

[1] Сын Неба (九五之尊, jiǔwǔ zhī zūn) — высший императорский титул.

[2] Юань-хоу (元后, yuán hòu) — титул первой законной супруги императора, буквально «первая императрица». 

[3] Тайцзы (太子, tài zǐ) — наследный принц.

[4] Отсечение волос — в древнем Китае считалось, что волосы даны родителями, и их повреждение — тяжкий грех. Срезание волос было формой символической казни или полным разрывом родственных уз.

* * *