Находившаяся во внутренней комнате Се-му уже услышала шум: распахнув глаза, она резко села на постели и, накинув одежду, спустилась с кровати. Спешно выходя наружу, она громко приговаривала:

— Неужто сын мой вернулся?

Се Чанген снял промокший насквозь сои [1] и передал его подбежавшей А-Мао. Затем молодой человек перешагнул порог и быстрым шагом направился к матери.

Цюцзюй ухватила пустоту: увидев, как А-Мао с радостью прижимает к себе плащ, самодовольно поглядывая на нее, она застыла с каменным лицом и с отвращением уставилась на сопли, свисавшие у той из-под носа.

— Живее убирай! Весь пол залила! А если пожилая госпожа поскользнется и упадет?

А-Мао и не подумала обижаться. Шмыгнув носом, она хихикнула и указала на ее платье:

— У тебя на воротнике…

Опустив голову, Цюцзюй заметила, что к ее вороту прилипло несколько шелушек от семечек. Лицо ее мгновенно залилось краской и она поспешно стряхнула их. Подняв глаза, служанка заметила злорадство на лице А-Мао и прошипела:

— Смотри у меня! Еще раз нарочно прикинешься дурой и начнешь пакостить, я тебе когда-нибудь этот паршивый нос отрежу!

В возрасте пяти или шести лет А-Мао заболела, и ее бросили возле почтовой станции. Стоял лютый мороз: в лохмотьях, скорчившись в снегу, она напоминала котенка — еще немного, и замерзла бы насмерть. Се-фу, встретив ее, не смог пройти мимо и забрал домой. Се-му поворчала, но все же вырастила ее, оставив в доме в качестве чернавки [2].

А-Мао была не слишком сообразительной, даже глуповатой. Видимо, в детстве она сильно отморозила нос, и теперь при любой перемене погоды у нее начинался насморк. Раньше было совсем худо, но в этом году, когда приехала фужэнь [3], она взялась ее лечить и какое-то время давала лекарства. Хоть корень болезни и не извели, по сравнению с прошлыми годами стало заметно лучше.

Она ничуть не боялась Цюцзюй. Усмехнувшись, А-Мао пробормотала:

— Только господин вернулся, а ты уже румянами обмазалась, ровно обезьянья задница… загляденье просто…

Цюцзюй гневно вскинула брови, собираясь надрать ей уши. А-Мао высморкалась и сделала движение, будто смахивает все в ее сторону. Служанка, изменившись в лице, в испуге отпрянула. А-Мао хмыкнула, вскинула подбородок и, крепко прижимая к себе сои, убежала.

Цюцзюй скрежетала зубами от ярости, в душе желая разрубить эту дурную девчонку на тысячи кусков. Услышав голоса Се-му и Се Чангена, она подавила гнев и осторожно притаилась у двери, навострив уши.

Се Чанген поддержал выбежавшую навстречу мать, и на его лице появилась улыбка.

— Матушка, это я. Я вернулся.

Се-му была вне себя от радости. Схватив за руку сына, которого не видела больше полугода, она принялась оглядывать его, причитая, что он потемнел и осунулся. Заметив, что его одежда и сапоги промокли под дождем, она крикнула:

— Цюцзюй! Живее иди сюда, помоги господину переодеться!

— Да! — отозвалась Цюцзюй и поспешно вошла, улыбаясь. — Господин, садитесь скорее, я сперва сниму с вас обувь!

С этими словами она присела и протянула руки.

Се Чанген не шелохнулся, лишь велел ей разжечь жаровню в комнате матери. Цюцзюй закусила губу, медленно отняла руки и, тихо ответив, вышла.

— А-му, похолодало. Как ваше здоровье? — Се Чанген помог матери присесть на край кровати.

— Со мной все ладно! Не беспокойся! Тебе бы самому быть осторожным снаружи! — радостно говорила Се-му. — Но почему ты вернулся один? — Она выглянула за дверь.

Снаружи было тихо.

— Почему окружные и уездные чиновники не приехали с тобой? Неужто дела на войне плохи?

Се-му привыкла, что каждый раз, когда сын возвращался, его сопровождала толпа местных чиновников. Видя, что в этот раз все иначе, она не могла не забеспокоиться.

— Матушка, не беспокойтесь, война идет успешно. Просто я не хотел поднимать шум и приехал сам.

Се-му с облегчением выдохнула.

— Вот и славно. Вот и хорошо. Ген-эр [4], ты, верно, проголодался? Посмотри на себя, кожа да кости! Отдохни пока, а я пойду приготовлю тебе чего-нибудь поесть!

Она поднялась, собираясь выйти, но Се Чанген остановил ее, сказав, что не голоден. Потом он обернулся в сторону восточного крыла и, помедлив, спросил:

— А-му, а где молодая госпожа? Когда я проходил мимо восточного двора, там, кажется, никого не было?

Стоило Се-му услышать вопрос о дочери рода Му, как вся ее радость вмиг улетучилась. Она хмыкнула:

— Уехала! Полмесяца назад вернулась в родительский дом! Я ее удержать не смогла!

Се Чанген опешил. Се-му тут же принялась изливать душу:

— Сын мой, скажу я тебе: эта синьфу [5] — одно расстройство, слов не подберу, чтоб описать! Первое время после твоего отъезда она еще вела себя смирно, заходила ко мне по утрам и вечерам. Видит бог, я ее ничем не обижала, но полмесяца назад она ни с того ни с сего стала воротить нос и заявила, что хочет вернуться в родительский дом! Я ее уговаривала, мол, ты не по своей воле ее оставил, скоро вернешься, просила подождать. Но она и слушать ничего не желала: в тот же день бросила меня и уехала, и всех своих людей с собой забрала!

Вспоминая те события, Се-му все еще кипела от возмущения.

Се Чанген, подумав, спросил:

— Она говорила что-то о том, почему так внезапно решила уехать?

Се-му покачала головой:

— В том-то и дело — ничего! Захотела и уехала! Вот что меня разозлило! Скажи мне, Ген-эр, разве бывают такие невестки? Все кичится силой своего рода! Что я могла сделать? Только и оставалось, что отпустить ее!

Се Чанген слегка нахмурился, но промолчал. Се-му, немного подумав, принялась утешать сына:

— Ну да ладно! Не серчай. Уехала — и пусть, ноги при ней, насильно не удержишь, да нам и не больно надо! Сын, у меня для тебя есть хорошие новости. — На ее лице появилось довольное выражение. — Раз уж она так поступила, я взяла да и рассказала ей про Фэн-эр. У Му-ши хватило ума не перечить. Я вот что думаю: ты вернулся, пора бы и Фэн-эр в дом принять.

Се Чанген не ответил, а Се-му продолжала:

— Раньше-то мы в нужде жили, отец твой был всего лишь смотрителем почтовой станции. Спасибо почтенному господину Ци — у него глаз был наметан, разглядел в тебе толк и сам предложил породниться. Эту доброту нам вовек не забыть. Жаль только, что брак тогда не состоялся — не суждено мне было иметь такую невестку. Потом ты попал в беду и ушел, и опять же благодаря поддержке семьи Ци я смогла спокойно прожить эти годы и дождаться твоего возвращения. Теперь мы поднялись, а у Ци, на беду, настали трудные времена, — Се-му тяжело вздохнула. — Фэн-эр нелегко пришлось. Все те годы, пока от тебя ни весточки не было, жива душа или нет — неведомо, она почитала меня как родную мать. Потом ты вернулся и сказал, что уже обручен с другой. Я знала о ее чувствах к тебе и ничего не могла поделать, только спросила, согласна ли она быть младшей женой [6]. Она ни словом не возразив, сразу согласилась. Такую славную девушку ты, Ген-эр, не должен обидеть!

Сын по-прежнему молчал. Се-му тотчас нахмурилась:

— Гэн-эр, уж не потому ли ты молчишь, что женился на знатной девице и теперь смотришь на Фэн-эр свысока? Я тебе скажу: человеку нельзя быть неблагодарным!

Се Чанген едва заметно улыбнулся.

— А-му, смените гнев на милость, я вовсе не это имел в виду. Раз уж вы поговорили с Му-ши, то, когда она вернется, мы примем Фэн-эр.

Се-му немного успокоилась, но слова сына ей все же не понравились:

— Она уехала, когда вздумалось, ни в грош не ставя ни меня, ни тебя! Зачем ждать ее возвращения? Кто знает, когда она соизволит явиться? Если она вовсе не вернется, нам что же, заставлять Фэн-эр вечно ждать?

Се Чанген на мгновение задумался.

— Через пару дней я съезжу туда и заберу ее.

Се-му вспыхнула:

— Нет! Она замужем всего полгода, а уже такое вытворяет! Что это за порядки? Сама уехала — пусть сама и возвращается! Я не позволю тебе ехать за ней! А то она совсем на шею сядет и повадится каждые три дня в родительский дом бегать!

Се Чанген терпеливо пояснил:

— В этот раз, вернувшись, я и так планировал поездку в удел Чанша. Когда три года назад скончался старый ван Чанша, я был в городе Сютю в Лянчжоу и не смог присутствовать на похоронах. Все эти годы я был занят. Теперь появилось время, и мой долг — совершить обряд поклонения. Заодно и ее заберу.

Услышав это, Се-му нехотя уступила:

— Ладно, тогда поезжай и возвращайся скорее, не заставляй Фэн-эр ждать слишком долго! Она и так тебя столько лет прождала! — добавила она напоследок.

Се Чанген согласился. Се-му наконец снова повеселела и собралась было собственноручно привести в порядок его покои, но Се Чанген остановил ее, сказав, что слуги справятся, да и вещей у него немного. Женщина громко кликнула прислугу.

Цюцзюй внесла жаровню и поставила ее на очаг в углу комнаты. Се Чанген подошел, собственноручно поворошил угли, закрыл крышку и велел служанке хорошенько присматривать за матерью. После этого он вышел из комнаты и направился к восточному крылу.

Он шел по крытой галерее. На дверях и окнах все еще висели парные иероглифы «двойного счастья», наклеенные к свадьбе в начале весны. Краска поблекла, а от влаги, принесенной косым дождем, бумага размокла и сморщилась. Порыв ветра сорвал один листок с двери, и тот с глухим «шлеп» упал на землю. Мельком взглянул на него, Се Чанген переступил порог брачных покоев.

Сопровождающие уже занесли его дорожные вещи. А-Мао и другая чернавка хлопотали, застилая постель и протирая столы. Завидев его, они хором поздоровались. Се Чанген кивнул и встал в стороне. Когда девушки закончили уборку и собрались разбирать его узлы, чтобы разложить одежду, он остановил их, сказав, что сделает все сам. Они поклонились и вышли.

Молодой человек достал свои вещи и открыл дверцу шкафа. В нос тут же ударил тонкий, едва уловимый аромат, проникающий в самую глубину души. Он поднял глаза. Шкаф был полон женских нарядов — пестрота розового атласа, алого шелка, легких, как дымка, тканей. В углу тихо покачивалось изящное саше с вышитыми на нем орхидеями.

Взгляд Се Чангена замер. В памяти вдруг всплыла первая брачная ночь в начале года. Едва он вошел в комнату и снял с невесты красное покрывало, не успев даже разглядеть лица Му-ши, как в дверь постучали — прибыл срочный императорский указ. Он поспешно вышел, сбросил свадебный наряд и, попрощавшись с матерью, в ту же ночь покинул дом.

Тогда была ранняя весна, а сегодня, когда он вернулся, уже стояла глубокая осень. Попытавшись вспомнить лицо молодой жены, он понял, что не может. Помнилось лишь мерцание красных свечей, ее низко склоненная голова и прическа, темная, словно грозовое облако. В том призрачном видении запечатлелся лишь кроткий образ, подобный тихой воде.

Се Чанген постоял немного, закрыл шкаф и небрежно отложил свои вещи в сторону. Услышав в коридоре шум метлы и тихое напевание А-Мао, помедлив, он подошел к двери и окликнул ее. Служанка бросила метлу, подбежала к порогу и, заглянув внутрь, весело спросила:

— Господин, звали меня?

Се Чанген спросил:

— Как молодая госпожа прислуживала моей матери после свадьбы? Была ли почтительна?

А-Мао очень любила новую госпожу из Чанша, которая никогда не брезговала ее неопрятностью. Услышав вопрос, она поспешно вошла и усердно закивала:

— Очень хорошо служила! Каждый день ни свет ни заря приходила к покоям старой госпожи, ждала, чтобы помочь ей причесываться и обуваться!

— Тогда знаешь ли ты, почему она так внезапно уехала?

А-Мао развела руками:

— Фужэнь мне не сказывала…

Се Чанген задумчиво кивнул:

— Ладно, ничего. Иди, занимайся своими делами.

А-Мао отозвалась, развернулась и отошла на несколько шагов. Шмыгнув носом, она вдруг замерла, будто ее осенило.

— Господин, я знаю! Но я боюсь говорить… боюсь, вы меня ругать станете… — она смотрела на Се Чангена и говорила, запинаясь.

Се Чанген ответил:

— Ничего, говори все, что знаешь.

С детства А-мао то и дело делала глупости, злила пожилую госпожу, и та бранила ее за тупость. Но господин был доброго нрава и никогда ее не ругал. С малых лет он отличался в учебе: уже в десять лет сдал экзамен и занял первое место среди сянгунов [7]. Но соседи за спиной говорили, что с виду он человек ученый и мягкий, а на деле — убивает, не моргнув глазом. Все его боялись, но только не А-Мао. Получив дозволение, она набралась смелости и, подойдя ближе, прошептала:

— Господин, пока вас не было, я часто слышала, как старая госпожа при молодой госпоже нахваливала Ци-эр-нянцзы [8]. А на днях Цюцзюй при нас болтала, мол, если бы господин тогда не уехал, та давно бы стала фужэнь. Я разозлилась и поругалась с ней, она мне и ухо надрала! А я пошла и все фужэнь рассказала. Может, госпожа рассердилась и потому уехала?

А-Мао закончила и, видя, что он молчит, а брови его слегка сошлись на переносице, будто от недовольства, затревожилась. Заглядывая ему в лицо, она робко добавила:

— Господин… я опять что-то не то сказала? Впредь не буду болтать лишнего… вы только не серчайте…

Се Чанген пришел в себя, слегка улыбнулся и мягко сказал:

— Ничего. Я понял. Иди.

Увидев, что он не сердится, А-мао наконец перевела дух и, осмелев, добавила:

— Господин, а когда вы поедете за фужэнь? Заберите ее скорее! Она такая добрая, она меня лечила! Моему носу уже гораздо лучше! А Цюцзюй все обзывается «паршивым носом», чтоб ей пусто было!

Се Чанген кивнул. А-Мао поклонилась ему и вприпрыжку ушла.

Оглядев брачные покои, Се Чанген подошел к южному окну и, заложив руки за спину, долго смотрел на низкие тучи и затяжной осенний дождь, погрузившись в свои думы.

* * *

[1] Сои (蓑衣, suō yī) — традиционный китайский плащ-дождевик, сплетенный из соломы или осоки.

[2] Чернавка (粗使, cū shǐ) — служанка для грубых работ, низший ранг прислуги. 

[3] Фужэнь (夫人, fūrén) — почтительное обращение к госпоже, хозяйке дома.

[4] -эр (儿, ér) — уменьшительно-ласкательный суфикс к имени, часто используется родителями.

[5] Синьфу (新妇, xīnfù) — буквально «новая жена» или «невестка». Так в семье называют молодую жену, недавно вошедшую в дом.

[6] Сяо (小, xiǎo) — «младшая», имеется в виду статус наложницы или второй жены. В традиционном Китае это законный, но более низкий статус по сравнению с законной супругой.

[7] Cянгун (乡贡, xiāng gòng) — сельский рекомендованный, успешно сдавший местный отбор для государственной службы.

[8] Нянцзы (娘子, niángzǐ) — вторая дочь. Обращение к молодым незамужним девушкам из приличных семей.

* * *