Время было не слишком поздним, но и не ранним. Лавка лекаря, что находилась у ближайшего к поместью цзедуши рынка, давно заперла двери, и сам врачеватель уже отошел ко сну. Внезапно разбуженный стуком в ворота, он решил, что пришел больной в критическом состоянии. С ворчанием поднявшись и зажегши лампу, он вышел отпирать и, узнав в посетителе самого цзедуши Се Чангена, был крайне поражен.

Врачебное искусство супруги цзедуши было во много раз выше его собственного, так зачем же цзедуши пожаловал к нему за помощью, да еще и лично?

Подавив сомнения, лекарь отвесил низкий поклон и только хотел спросить, кто болен и каковы симптомы, как увидел, что тот вошел внутрь и выложил на стол сверток с лекарственным сырьем.

— Определи для меня, — произнес он. — От какой болезни это лекарство?

Лекарь недоумевал все больше. Но раз цзедуши приказал, он не посмел задавать лишних вопросов. Подойдя ближе, он развернул сверток, разложил травы и, опознав каждый корень, произнес:

— Это снадобье для предотвращения зачатия и изгнания плода.

Се Чанген бросил взгляд на травы:

— Ты не ошибся?

Лицо его не предвещало ничего доброго. Лекарь в испуге затараторил:

— Хоть умения ничтожного слуги и посредственны, в этом лекарстве я точно не ошибусь. Хвост дудника, ревень, сафлор и мускус — что это, если не средство против зачатия? Господин, взгляните, особенно вот этот состав…

Лекарь подцепил пальцем немного черного порошка, поднес к носу, понюхал, а затем лизнул кончиком языка.

— Это высушенная и очищенная киноварь, также именуемая как «дань наложницы» [1]. Свойства ее крайне суровы: даже малости достаточно, чтобы убить семя или изгнать плод. А здесь дозировка удвоена, да еще добавлены те травы, что я назвал. — Он кивнул. — Ничтожный слуга ручается: это снадобье для избавления от дитяти. Не знаю, какой лекарь его составил, — такая «тигриная» доза разве не вредит человеку? Эффект, конечно, отменный, но если принимать долго, это непременно лишит женщину возможности рожать… — он замялся. — Разве что девицы из «зеленых павильонов», желая покончить с этим раз и навсегда, чтобы впредь не было хлопот, могут использовать такую дозу.

Се Чанген разом сгреб сверток и, бросив словоохотливого лекаря, покинул лавку. Вернувшись в поместье, он направился прямиком к себе. Толкнув дверь, он стремительно вошел в дом и проследовал во внутренние покои.

Му Фулань уже вернулась из чайной комнаты, но еще не спала. Опершись о край кровати, она красила ногти цветочным соком.

Свечи горели ярко. Рядом с ней хлопотали две служанки: одна добавляла воду и квасцы в маленькую нефритовую ступку, растирая сушеные лепестки в густой темно-красный сок; другая помогала наносить его на ногти.

Руки ее уже были закончены: тонкие пальцы с нежно-алыми кончиками. Подол юбки был подвернут до колен, пара белоснежных босых стоп покоилась на краю кровати. Служанка продолжала красить ей ногти на ногах, приговаривая с улыбкой:

— С первого раза цвет лег бледновато. Когда подсохнет, нанесем еще раз, и станет цветом как румяна. За ночь так схватится, что и водой не смоете, продержится не меньше месяца.

— У ванчжу ножки и так красоты необычайной. А когда ногти окрасятся в цвет алого бальзамина [2], станут еще краше…

Атмосфера была легкой и приятной. Служанки, переговариваясь вполголоса и посмеиваясь, вдруг услышали за спиной шаги. Обернувшись, они увидели вернувшегося Се Чангена.

Он стоял у ширмы, молча, но его взгляд, устремленный на ванчжу, был леденящим. От него самого, с головы до пят, исходила гнетущая, почти пугающая аура.

Легкое настроение мгновенно испарилось.

Служанки в тревоге взглянули на Му Фулань, отложили дела и, медленно выпрямившись, обернулись к нему с поклоном.

— Вон, — произнес Се Чанген, не сводя глаз с Му Фулань.

Голос его не был громким, но тон звучал предельно сурово.

Служанки снова посмотрели на Му Фулань и, увидев ее кивок, поспешно вышли.

Во внутренних покоях остались только Се Чанген и Му Фулань.

Он шагнул к кровати и протянул сверток с лекарством к самому ее лицу.

— Ты, оказывается, пьешь это за моей спиной? — каждое слово он буквально процедил сквозь зубы.

Воздух в комнате сгустился, словно перед горной бурей.

Му Фулань мельком взглянула на сверток, издала небрежное «хм» и подула на свои свежеокрашенные алые ногти на руках. Затем села ровнее, взяла оставленную служанкой кисточку, обмакнула ее в ступку с соком и, склонив голову, продолжила красить ногти на ногах.

Прядь длинных волос скользнула с ее плеча на колени.

Она сосредоточенно наносила «красный цвет феникса». Волосы падали на грудь черным шелком, гранатовая юбка, задравшаяся до колен, открывала нежные белые лодыжки. Маленькие, аккуратные ногти на пальцах ног, наполовину покрытые соком, алели, словно лепестки персика на снегу — зрелище редкой красоты.

Красавица при свете ламп красит ногти, алая пыль весенних гор дразнит рассвет. Какой мужчина в мире смог бы равнодушно взирать на такую картину?

Но в глазах Се Чангена это было невыносимым оскорблением. Сдерживаемый гнев наконец вырвался наружу, и он с силой швырнул сверток ей под бок.

Сверток сбил нефритовую ступку. Густой цветочный сок выплеснулся на одеяло. Травы из пакета рассыпались, усеяв половину кровати — полный беспорядок.

Му Фулань по-прежнему не поднимала головы, словно не замечая его ярости. Она лишь сокрушенно нахмурилась, глядя на пролитый сок, одной рукой поправила ступку, а другой, сжимая кисточку, попыталась зачерпнуть последние капли.

В глубине глаз Се Чангена плясали искры гнева. Он взмахнул рукой, и раздался звонкий удар — маленькая ступка из светлого нефрита отлетела, покатилась по полу и разлетелась на куски.

— Ты пьешь это «тигриное» снадобье против зачатия? — он склонился к ней, снова выкрикивая обвинение.

Му Фулань замерла с пустой кисточкой в руке. Наконец она подняла голову и несколько мгновений смотрела в глаза мужчине, пылающему яростью, после чего медленно опустила руку.

— В тех речах, что ты вел перед вдовствующей императрицей, кажется, не было ни слова о том, что я должна продолжить твой род? Неужели ты ждешь, что я буду рожать тебе детей? — вопросом на вопрос ответила она.

Лицо Се Чангена застыло, уголок глаза слегка дернулся.

— Не стоит так гневаться. Спроси себя честно: неужели ты и впрямь желаешь, чтобы плоть и кровь семьи Се вышла из моего чрева?

Се Чанген запнулся, а Му Фулань, отбросив кисточку, опустила подол юбки и выпрямилась.

— Даже если бы я понесла от тебя, боюсь, тебе бы это было не нужно. Раз так, Се-лан, к чему этот гнев?

Лицо Се Чангена из застывшего начало становиться землистым.

— Ты так злишься, верно, лишь потому, что я сама решила предохраняться, не спросив твоего позволения.

— Если это тебя оскорбило, я прошу прощения. Се-лан всегда был великодушен, не согласишься ли ты простить меня и на этот раз?

Не только тон, но и вся ее поза излучали легкость. При этом выражение лица казалось весьма искренним: она смотрела на него своими прекрасными глазами, выглядя так нежно, будто и впрямь молила о прощении.

Се Чанген смотрел на нее долго и, наконец, сквозь зубы выдавил:

— Му-ши, я и так был к тебе слишком добр!

— Се-лан и впрямь был ко мне достаточно добр. Но наш брак — лишь видимость, ты и сам на это согласился. То, что мы теперь делим постель — лишь милость, которую ты мне оказываешь, и мы оба понимаем, к чему это. Я пью лекарство, потому что не хочу лишних проблем в будущем.

Сказав это, она посмотрела на беспорядок на кровати, спустилась на пол, надела туфли и собралась позвать людей, чтобы сменили постель.

Не успела она сделать и пары шагов, как Се Чанген схватил ее за плечо и дернул к себе. Он был в крайней степени ярости, на тыльной стороне его ладони вздулись вены.

— Му-ши, не смей пренебрегать честью, которую я тебе даю! — чеканя каждое слово, произнес он.

Му Фулань врезалась в него всем телом, обрела опору и вдруг рассмеялась.

— После всего, что было, как ты можешь думать, что у меня осталась хоть какая-то честь? — спросила она. — Полно тебе, не шуми. Постель испачкана, я позову слуг перестелить.

Она закончила разговор и, не глядя на него, попыталась убрать его руку.

Се Чанген смотрел на нее, веки его мелко дрожали. Он внезапно разжал руку, но не отпустил ее, а вцепился в ее длинные волосы, запустив пальцы глубоко в пряди и обхватив затылок.

Хватка его была тяжелой; стоило ей шевельнуться, как кожу головы обжигало болью. Ей пришлось замереть, вынужденно запрокинув лицо к нему.

— Му-ши, изначально я и впрямь не собирался позволять тебе рожать моих детей. Ты этого не достойна. — Он холодно усмехнулся. — Но я вдруг передумал. Почему бы тебе не родить мне сына или дочь, прежде чем ты вернешься обратно? В конце концов, ты — моя законная жена.

Договорив, он перевел взгляд на ее губы и наклонился ближе. Они делили ложе уже не раз. Но из какой-то брезгливости он никогда не касался ее губ.

Даже в прошлой жизни, если только страсть не достигала пика, он редко целовал ее глубоко. А позже, став императором, он и вовсе никогда не целовал наложниц, приходящих к нему в спальню.

Казалось, сама его природа не терпела слияния уст.

Невзирая на боль в корнях волос, она попыталась отвернуться, но он силой вернул ее лицо на место. Его рот прижался к ее губам, тяжело сминая их, после чего он попытался разжать ее плотно сомкнутые зубы. Ее губы ныли от его зубов, но она упрямо не открывала рот.

Тогда его рука скользнула вниз, к ее талии, и он резко надавил костяшками пальцев на чувствительную точку на боку. Он уже хорошо изучил ее тело и знал, что это одно из самых уязвимых мест.

Внезапная волна немеющего жара ударила в поясницу. Ноги Му Фулань подкосились, она на мгновение отвлеклась, и он ворвался в ее рот.

Его язык тут же вторгся внутрь, преследуя ее язык, которому негде было скрыться.

Лицо горело, дыхание смешалось с его дыханием.

Даже во время близости она не чувствовала такого пугающего отсутствия дистанции, словно не осталось зазоров, словно они стали одним целым.

Му Фулань охватил ужас, кожа на голове пошла мурашками. Она прикрыла глаза, терпя мгновение, но в памяти вдруг всплыла сцена их первой встречи под старым кипарисом на горе Цзюньшань. Ей внезапно стало невыносимо плохо, будто от болезни — бросило то в жар, то в холод, прошиб пот.

Она не хотела этого поцелуя. Ни на йоту.

Она резко открыла глаза, с силой оттолкнула мужчину, терзавшего ее губы, и бросилась к купальне. Не успев добежать, она согнулась и ее вырвало.

Се Чанген в оцепенении смотрел на ее спину у дверей купальни. Он подошел, остановился сзади и, помедлив, спросил:

— Что с тобой?

Когда тошнотворное ощущение близости, вызванное его языком в ее рту, немного отступило, Му Фулань стало легче. Она медленно выпрямилась, зашла в купальню, прополоскала рот и вышла. Не говоря ни слова, она просто смотрела на него.

Се Чанген все понял.

Всего лишь от его поцелуя эта женщина пришла в такое состояние. Лицо его вмиг стало ужасным, в глубине глаз мелькнула тень унижения. Простояв в оцепенении, он произнес:

— Слушай меня: если я еще раз увижу, что ты пьешь эту дрянь, я сделаю так, что твой род Му повторит судьбу Цзянду-вана!

Сказав это, он развернулся, чтобы уйти, но через пару шагов услышал за спиной:

— Се-лан, раз уж ты заговорил так прямо, я тоже скажу, почему, рискуя прогневить тебя, я твердо намерена пить лекарство.

Се Чанген остановился и медленно обернулся.

— Я не хочу рожать, потому что ты — не мой суженый, — сказала она, глядя на него. — Мой суженый — это тот, в чьих глазах и сердце во веки веков буду лишь я одна. Если он попадет в беду и я буду нужна ему, я охотно отдам за него жизнь. И если беда случится со мной, я буду знать, что и он приложит все силы, отвечая мне тем же. Когда ты пришел просить моей руки и отец отдал меня тебе, я не понимала этого. Теперь я знаю. Мое тело здесь. Если оно тебе нужно и еще не приелось, я могу оставаться и служить тебе, пока не наскучу. Но… — голос ее стал жестче. — Лекарство я буду пить обязательно. Даже если завтра ты пойдешь войной на Чанша, я не остановлюсь.

Она сделала паузу, и тон ее снова стал мягким.

— Се-лан, я знаю, ты только что хотел меня. Иди же. Только не целуй больше в губы — не из нежелания, а из непривычки. Боюсь, меня снова стошнит, и это испортит тебе все удовольствие.

На его глазах она сама развязала пояс юбки. С легким шорохом ткани одежда опала к ее ногам. В свете свечей ее обнаженное тело сияло, ослепляя красотой, от которой невозможно было отвести взгляд. Она сама легла на кровать, закрыла глаза и замерла.

Се Чанген смотрел на нее, его лицо темнело все больше, а глаза заволокло мглой.

— Убирайся обратно в свой Чанша! — выплюнул он, развернулся и стремительно вышел, не оборачиваясь.

* * *

[1] Дань наложницы (姹女丹, chà nǚ dān) — здесь: поэтическое или алхимическое название сильнодействующего препарата (часто на основе киновари), использовавшегося для прерывания беременности.

* * *