В комнате осталась одна Му Фулань — вокруг стояла полная тишина. 

Возле зеркала свеча, вставленная в подсвечник в форме стеклянного лотоса, внезапно треснула, выбросив искру. Пламя свечи дрогнуло и тут же успокоилось.

Огонь отражался в её глазах, едва заметно мерцая. Она долго не отрывала взгляда от этого света, а затем, словно повинуясь инстинкту, подняла руку и медленно поднесла кончики изящных пальцев к самому пламени.

Кожу обожгло огнём. Тонкая, но пронзительная боль мгновенно передалась от кончиков пальцев по всему телу. Но Му Фулань, казалось, ничего не почувствовала. Лишь в глубине её глаз промелькнула тёмная тень страдания.

Она снова вспомнила своего Си-эра. Её единственный, самый любимый ребёнок... когда она умерла, ему было всего четыре года. Как могла она вот так просто оставить его? Из-за этой навязчивой привязанности её дух не рассеялся; крохотная частица сознания приникла к вечно горящей лампаде перед поминальной табличкой.

Долгих десять лет бесконечной тьмы и разъедающего душу одиночества.

Она видела, как он, согласно её желаниям, взошёл на престол и правил миром. Видела его императорские свершения, его мудрость в управлении и доблесть в боях. Видела его дворцы и гаремы, полные красавиц.

Но всё это уже давно не имело к ней никакого отношения. Её сердце превратилось в стоячую воду.

Она упрямо отказывалась уходить лишь с одной целью: своими глазами увидеть, как её Си-эр станет взрослым. Когда этот день настанет, она сможет спокойно уйти.

Однако в конце концов она дождалась лишь той сцены, что в клочья разорвала её сердце. Разве боль от обожжённых пальцев могла сравниться с той болью, что она испытала, когда беспомощно смотрела, как Си-эр перерезает себе горло и умирает на её глазах?

Сердце сжалось. На мгновение ей показалось, что она не может дышать.

Она резко встала и одним движением распахнула окно. В лицо ударил ледяной, пронизывающий ветер.

Она замерла у окна, закрыв глаза и подставив лицо ночному небу, глубоко вдыхая морозный воздух. Прошлое, о котором она сознательно старалась не думать, внезапно взорвалось в памяти вместе с этой болью. Событие за событием, случай за случаем — они, словно бесчисленные иглы, глубоко впивались в её нутро.

…

Первая встреча Му Фулань с Се Чангеном произошла весной, когда ей было тринадцать лет, во время поездки на гору Цзюньшань.

Спустя несколько лет после смерти матери здоровье отца с каждым днём становилось всё хуже. Юная девушка часто пребывала в тревоге. В тот день она приплыла на лодке к горе, чтобы расспросить учителя о болезни отца и заодно проконсультироваться по поводу лекарственных трав.

Когда она добралась до домика учителя, А-Да сообщил ей, что у того гость.

По словам слуги, посетителем был молодой мужчина. Похоже, когда-то в прошлом, во время странствий учителя, тот спас его от опасности. Они поладили и стали друзьями, несмотря на разницу в возрасте.

Её дело не было крайне спешным, к тому же гостем был молодой человек.

В тринадцать лет девочка уже начала понимать разницу между полами, её нельзя было назвать совсем уж незрелой. Она сказала А-да, чтобы тот не докладывал о ней, и решила вернуться завтра.

Спускаясь с горы, она остановилась у того самого легендарного древнего кипариса. В тот день дул сильный горный ветер. Птенца выдуло из гнезда, и он упал в заросли старых лиан, вьющихся по отвесной скале.

Цзюньшань была открыта для посещения лишь первого и пятнадцатого числа каждого месяца, когда людям дозволялось подниматься для поклонения Великому Императору Цзюньшань. В остальное время из-за того, что здесь находились гробницы предков рода Му, посторонним вход был запрещён.

Поднимаясь на гору, она оставила стражу ждать внизу, и сейчас её сопровождали лишь несколько служанок.

Му Фулань хотела спасти птичку. Но заросли лиан находились слишком далеко от края обрыва — на глубине более чжана (п.п.: больше 3 м). Даже взрослая служанка не могла дотянуться до них.

Птенец был совсем крошечным: острый желтый клюв, пушистое тельце, перья на крыльях ещё не отросли. Он лежал на лианах, непрестанно трепыхая слабыми крылышками, словно отчаянно пытаясь взлететь. Но каждый взмах лишь заставлял его сдвигаться всё ближе к краю. Казалось, ещё один порыв ветра — и он сорвётся в пропасть.

Старая птица в тревоге кружила над обрывом, издавая резкие пронзительные крики.

Му Фулань поспешно велела служанкам спуститься и позвать стражу. Но прежде чем те успели подняться, птенец из-за своих тщетных усилий уже докатился до самого края.

В тот момент, когда Му Фулань была на грани отчаяния, позади неё внезапно послышались шаги. Она обернулась и увидела, что по горной тропе спускается незнакомый молодой человек.

Он был примерно одного возраста с её старшим братом — лет восемнадцати-девятнадцати, немного худощавый, в зелёном одеянии, полы которого развевались на ветру. Молодой человек, казалось, не замечал стайку встревоженных девушек под старым кипарисом. С бесстрастным лицом он смотрел прямо перед собой, собираясь пройти мимо по каменным ступеням.

Му Фулань смотрела на него, а когда он уже почти миновал их, внезапно опомнилась и крикнула ему в спину:

— Эй! Остановись!

Человек замер и медленно повернул лицо, глядя на неё.

— Там птенец упал! Придумай что-нибудь, спаси его, пожалуйста! — взмолилась она.

Человек помедлил мгновение, но всё же подошёл. Он приблизился к почти вертикальному обрыву, заглянул вниз, ухватился рукой за толстую старую лиану и, с силой потянув её, подвернул полы своего халата, закрепив их на своей стройной талии. Затем наклонился и вытащил из голенища сапога ослепительно белый, сверкающий кинжал.

Вонзая кинжал в расщелины скалы и упираясь ногами в лианы, он спустился вниз. Вскоре молодой человек добрался до птенца и вынес его наверх. 

Старая птица взлетела следом, кружа над гнездом в кроне дерева и радостно чирикая.

Он встал, глянул вверх, снова взобрался на дерево и вернул птенца в гнездо, после чего спрыгнул с верхушки, твердо приземлившись на обе ноги.

Пока он спускался, Му Фулань, затаив дыхание, наблюдала за ним, страшно переживая. Увидев, что он благополучно спас птичку и вернул её в гнездо, она наконец с облегчением выдохнула и, подхватив юбку, подбежала к нему.

Он был очень высоким. Ей же только исполнилось тринадцать; хотя она уже становилась стройной и изящной, обретая черты маленькой красавицы, в тот момент она едва доставала ему до груди, совсем как ребенок. Ей пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

Она подняла свое прелестное, подобное цветку лицо, её глаза сияли необычайным блеском. Глядя на него, она радостно благодарила его.

Он, казалось, опешил. Взглянул на неё и, возможно, заразившись её искренней радостью, наконец позволил легкой улыбке тронуть губы. Молодой чепловек кивнул ей, убрал кинжал обратно в сапог, поправил одежду и ушёл.

С того момента, как она его окликнула, и до самого своего ухода, он не произнёс ни единого слова.

Но в тот миг, когда он ей улыбнулся, мир вокруг словно затих. Все звуки исчезли, остались лишь лепестки цветов, кружащиеся на ветру над горной тропой, по которой он уходил. Они кружились и в сердце девушки, не рассеиваясь ещё долгое время.

Через несколько дней Му Фулань узнала новость. Кто-то пришёл просить её руки, и отец согласился.

Му-мама приказала служанкам не упоминать об этом при ней ни словом. Невестка утешала её, говоря, что сама видела жениха. Хотя его происхождение не могло сравниться с её статусом дочери вана, он был красив и, более того, являлся человеком чрезвычайно способным и влиятельным.

Даже отец, вернувшись, смотрел на неё с извинением в глазах и говорил, что он плохой отец и обидел её.

Му Фулань улыбнулась и ответила, что брак дочери должен решать отец. К тому же, она — дочь вана удела Чанша, и выйти замуж ради блага Чанша — её долг.

Отец, почувствовав облегчение, снова и снова заверял её, что согласился на этот брак не только из соображений выгоды, но и потому, что разглядел в этом человеке достойного мужа, с которым его дочь не будет знать нужды во второй половине жизни.

Му Фулань поблагодарила отца.

Старый князь Чанша не знал, что в ту ночь его дочь втайне проливала слезы. Они были о том образе в зелёном одеянии, что несколько дней назад тихо запечатлелся в её сердце, но который она, не успев даже толком рассмотреть, была вынуждена стереть.

Её девичье сердце было полно смятения, она не спала всю ночь, даже не подозревая, что на следующий день всё внезапно изменится.

Отец устроил пир в честь её будущего мужа. А-сао, желая успокоить её, тайно привела её к боковой стороне банкетного зала. 

Из-за занавеса она увидела своего будущего супруга. Он сидел рядом с отцом, держался непринуждённо и оживлённо беседовал.

С первого же взгляда на него мир наполнился пением птиц и ароматом цветов. Цветы в её сердце расцвели буйным цветом, не зная преград. Её будущим мужем оказался тот самый человек в зелёном одеянии, которого она случайно встретила у старого кипариса на горе Цзюньшань.

…

Ночной ветер ворвался в окно, заставляя полы её одежды бешено плясать. Позади заметалось пламя свечи, то разгораясь, то затухая, и её тень непрестанно качалась.

Снаружи внезапно послышался кашель Му-мамы. Следом донеслись приглушённые голоса — похоже, кто-то направлялся сюда.

Му Фулань резко открыла глаза, закрыла окно и обернулась.

***

Пир, устроенный в его честь, собрал не менее ста человек, но атмосферу можно было назвать холодной. После того как Му Сюаньцин занял своё место, он почти не открывал рта и ни разу не взглянул на него прямо, сохраняя ледяное выражение лица.

Среди чиновников Чанша лишь министр Лу Линь лучезарно улыбался, постоянно стараясь сгладить острые углы. Остальные же, не смея гневить своего вана и, очевидно, не желая обижать гостя, большую часть времени молча ели и пили, выдавливая из себя дежурный смех лишь тогда, когда это было крайне необходимо.

Этот пир был, пожалуй, самым необычным застольем в жизни Се Чангена.

Тот путь, который он прошёл до сегодняшнего дня, нельзя было назвать просто «жизнью на острие ножа». Он пережил такие бури и штормы, что холодное отношение Му Сюаньцина его совершенно не заботило.

Этот молодой ван Чанша не только не шёл ни в какое сравнение со старым ваном, но и в глазах Се Чангена был не более чем импульсивным отпрыском знатного рода. Горячности в нём было с избытком, а способностей — маловато.

Честно говоря, возвращаясь домой, он не ожидал, что дочь рода Му уедет, не дождавшись его, и уж тем более не думал, что эта поездка в Чанша окажется столь трудной. Даже просто увидеть свою молодую жену стоило огромных усилий. Род Му использовал его намерение взять наложницу как предлог, чтобы расторгнуть брак и разорвать с ним отношения.

Это, безусловно, была причина, но, скорее всего, не единственная.

Нынешний он уже далеко не тот человек, каким был три года назад. Нынешнее царство Чанша для него почти утратило свою ценность. Если отбросить всё остальное и рассматривать лишь первоначальную цель его женитьбы, то, по сути, он мог бы принять такой исход.

В будущем, если в Чанша случатся перемены, он бы пришёл на помощь. Так он не предал бы целей старого вана Чанша и отплатил бы за его милость и поддержку.

Однако все знали о его связи с Чанша, включая вдовствующую императрицу Лю и стоящий за ней клан Лю. Между различными силами установилось хрупкое равновесие, и он, лавируя между ними в этот ключевой период планирования, должен был затаиться и не предпринимать резких шагов.

Если распространится весть о разрыве брака, это неминуемо вызовет подозрения и домыслы, что может разрушить сложившийся баланс. Это создало бы ему немало проблем.

Поэтому, всё обдумав, он решил сохранить этот союз, как можно скорее уладить дела и забрать дочь Му с собой.

Се Чанген подошёл к покоям дочери вана — своей жены, которую он не видел с самой свадьбы, — и взглянул на стоящую рядом служанку, которая под предлогом того, что указывает дорогу, никак не хотела отходить.

Му-мама смутно догадывалась о намерениях госпожи. Но она не могла поверить, что только из-за намерения семьи Се взять наложницу госпожа решилась на столь крайние меры. Больше всего она боялась, что госпожа причинит вред самой себе. 

Если бы потребовалось, она, не колеблясь, отдала бы жизнь за неё. Но с того утра, когда они покинули дом Се, госпожа словно перестала нуждаться в её защите. И Му-мама понимала, что защитить её она всё равно не в силах.

Встретившись со взглядом этого мужчины, Му-мама почувствовала смесь печали и тревоги. Она собралась с духом и громко крикнула в сторону комнаты:

— Гу-е [1] прибыл! — после чего отступила на несколько шагов.

Се Чанген поднял руку, толкнул приоткрытую дверь и перешагнул порог.

В комнате было тепло и светло. В углах внешней комнаты стояли два столика для благовоний: в левой курильнице тонкой струйкой вился дым, в правой, в нефритовой вазе, стояла ветка зимней сливы. Аромат благовоний переплетался с чистым запахом сливы, создавая упоительную атмосферу.

Се Чанген замер у двери, прислушиваясь. Тишина. Он поднял глаза и сквозь решетчатую перегородку, разделявшую комнату, заглянул внутрь. Полуприкрытый занавес цвета сухих трав делал внутреннее убранство туманным и неясным. По-прежнему никого не было видно, лишь огонёк свечи едва заметно дрожал за занавесом, словно приглашая его войти.

Се Чанген шагнул вперёд, откинул занавес и уже собирался войти, но внезапно помедлил и снова остановился.

Это была изысканно обставленная женская опочивальня.

Напротив кровати стояла кушетка для отдыха, рядом — серебряный светильник, на самой кушетке расстелен белоснежный меховой ковёр.

Женщина с лицом, подобным нефриту, и руками, белыми как иней, держала свиток. Полусидя-полулежа на кушетке, она небрежно перелистывала его при свете серебряного светильника.

На вид ей было лет пятнадцать-шестнадцать, но одета она была как замужняя дама. На плечах небрежно наброшена легкая шелковая накидка, на талии — широкая юбка цвета спелого граната. Длинные волосы уложены в свободный «ленивый» узел, а золотая шпилька, казалось, не выдерживала тяжести волос и клонилась вниз. Густые черные пряди рассыпались у её белоснежной шеи.

Она словно совсем не заметила появления Се Чангена. Когда он откинул занавес и встал у перегородки, она никак не отреагировала, даже не подняла глаз, чтобы взглянуть на него.

Она лишь перевернула страницу. Два браслета на её запястье тихо и мелодично звякнули друг о друга в такт движению руки.

Се Чанген не ожидал такой встречи. И уж тем более не ожидал такой позы от дочери рода Му. 

Его взгляд скользнул по её лицу, по телу и, наконец, остановился на её ногах. Из-под гранатовой юбки виднелись её ступни.

Она была без чулок. Маленькие, белоснежные босые ножки без всякого стеснения лежали на меху, напоминая пару голубят, затаившихся в снегу. Это было не только красиво, но и несло в себе некий двусмысленный подтекст, понятный любому мужчине.

Взгляд Се Чангена потемнел. Он несколько мгновений смотрел на её ступни, затем отвел глаза, подошел ближе и, протянув руку, выхватил свиток у неё из рук, отложив его в сторону.

— Так ты и есть Му-ши? — спросил он, глядя сверху вниз на красавицу.

Му Фулань продолжала лежать, лишь слегка приподняв веки. Она окинула его взглядом, но ничего не ответила. В её позе сквозило безмерное пренебрежение. Точно такое же, как у её брата.

С самого приезда в Чанша Се Чанген сохранял полное спокойствие, даже когда сталкивался с холодностью или оскорблениями Му Сюаньцина, чья слюна едва не летела ему в лицо. Но в этот миг, видя подобное отношение со стороны Му-ши, он внезапно почувствовал укол гнева. Того же самого раздражения, что охватило его дома, когда он узнал о её внезапном отъезде.

Однако выражение его лица стало ещё более мягким. Он пристально посмотрел в её прекрасные глаза и медленно присел рядом с ней на кушетку.

— Му-ши, я признаю, что поступил неправильно, оставив тебя в брачную ночь. Но ты знаешь, приказу императора невозможно противиться, я не принадлежал себе. В прошлом месяце я наконец вернулся домой, но тебя уже не было...

Се Чанген помолчал и, придав своему голосу максимально нежные нотки, на которые был способен, продолжил:

— Я знаю, что моя матушка рассердила тебя. По поводу барышни Ци — тебе, право же, не стоит так переживать. Разве мог бы я пойти против твоей воли и насильно привести её в дом? К тому же, у меня и мыслей таких не было. Мы муж и жена. Даже если у тебя есть обиды, разве нельзя было дождаться моего возвращения и поговорить обо всем?

Му Фулань лишь слегка улыбнулась, по-прежнему не проронив ни слова. В комнате воцарилось молчание.

Се Чанген протянул руку и накрыл своей ладонью, загрубевшей от мозолей, её босую ступню, выглядывающую из-под юбки.

Он медленно сжал ладонь, обхватив белоснежную ножку, и слегка сжал её.

— Лань-эр... — негромко позвал он её по детскому имени.

Му Фулань подогнула колени, и её ступня, словно скользкая рыба, выскользнула из его рук. Она потянула подол юбки вниз, плотно укрыв ноги тканью.

Се Чанген наблюдал за её движениями, его взгляд становился всё более глубоким. Кадык на горле едва заметно дернулся. Он убрал руку от её ног и вместо этого потянулся к её прическе, медленно вынимая золотую шпильку.

Длинные волосы водопадом рассыпались по плечам.

Он воспользовался моментом и перехватил прядь её прохладных шелковистых волос, притянув её мягкое тело в свои объятия. Его лицо оказалось совсем рядом, и он прошептал ей на ухо:

— Лань-эр, не сердись больше. В этот раз я действительно виноват перед тобой. Как только я вернулся домой, сразу приехал сюда специально за тобой. Завтра же возвращайся со мной. В будущем мы обо всём договоримся.

Му Фулань внезапно с силой оттолкнула его и холодно рассмеялась, произнеся свои первые слова за эту ночь:

— Се Чанген, ты в зеркало-то на себя смотрел? Кто ты такой, чтобы я так отчаянно желала брака с тобой?

Се Чанген сидел на самом краю кушетки и, не ожидая такого отпора, потерял равновесие и свалился на пол. Вид у него был довольно нелепый.

Он медленно поднял голову и увидел, что она повернулась к нему, глядя на него со смесью презрения и высокомерия. Её лицо, совершенное в своей красоте, могло бы без труда покорить весь мир.

* * *

[1] Гу-е (姑爷, gūye) — обращение к зятю, мужу госпожи рода.

* * *