В главном зале для приемов поместья Ци-вана этой ночью ярко сияли огни, здесь собрались почти все высокопоставленные чиновники и знать нынешней династии.

Среди множества облаченных в парадные пурпурные и синие одежды самым заметным, само собой, был главный гость этой ночи — Се Чанген. Завтра утром он должен был покинуть столицу и вернуться в Хэси, и пользующийся доброй славой Ци-ван специально устроил для него этот прощальный пир. В круговороте чаш и кубков под звуки музыки и песен гости наперебой подносили Се Чангену вино; слышался радостный смех и бесконечные льстивые речи.

После трех перемен вина Се Чанген встал и покинул свое место. Когда он возвращался, проходя по крытой галерее, ведущей к залу торжеств, под ступенями, где только что было пусто, показался человек. В золотом венце и пышных одеждах, с лицом, белым в лунном свете, он пристально и мрачно смотрел на него. Это был Чжао Ситай, наследник Ци-вана.

Се Чанген прошел мимо.

— Се Чанген, внутри так много людей, они подносят тебе вино, провожают в путь и осыпают лестью. Но кем ты себя возомнил? Ты всего лишь предводитель разбойников, в их глазах ты — не более чем цепной пес при вдовствующей императрице. Посмотрю я, какой будет твоя участь, когда однажды ты станешь ей не нужен, — произнес Чжао Ситай ему в спину.

Среди знатных господ немало натур чувствительных.

Се Чанген прекрасно понимал, почему наследник Ци-вана, с которым они едва были знакомы, так его ненавидит. Подобная словесная провокация для Се Чангена, каким он стал после четырнадцати лет, обычно не стоила и внимания, не говоря уже о том, чтобы принимать ее всерьез.

Но в эту ночь — возможно, из-за выпитого вина — он вспомнил, как та женщина прежде говорила ему, что на момент помолвки у нее уже был возлюбленный. Вспомнил имя, которое она выдохнула той ночью во сне, и вдруг почувствовал, как к лицу прилила кровь от хмеля и гнева. В нем взыграл юношеский пыл, за мгновение сменившийся властностью.

Он медленно остановился, обернулся и, обменявшись взглядами с Чжао Ситаем, подошел обратно, встав прямо перед ним.

— И что с того? Разве твой отец, ван, не почитает меня, этого «разбойника» и «пса», как почетного гостя? — промолвил он. — Молодой господин Чжао, тебе может и не довелось бы увидеть мою будущую участь. Но ты сам в настоящем, кажется, не в лучшем положении. Женщина, которую ты жаждешь — редкая красавица, не так ли? Жаль, что теперь она принадлежит мне. Все, что ты можешь — это прятаться в темных углах, где тебя никто не видит, и грезить о ней. Тебе приходится даже использовать имя своей матери как предлог, лишь бы передать ей письмо.

Он смотрел на оцепенелое в лунном свете лицо Чжао Ситая, и на его губах заиграла улыбка, полная намеренной злобы.

— Я буду очень добр к ней. Можешь быть спокоен.

Он похлопал Чжао Ситая по плечу, развернулся и размашистой походкой ушел прочь.

***

Се Чанген вернулся той ночью очень поздно, окутанный винными парами прощального пира — должно быть, выпил он немало. Он зашел в купальню, переоделся в нижнее платье и, как обычно, прямиком отправился к кушетке. Закрыв глаза, он тут же уснул.

Прохлопотав большую часть вечера, Му Фулань уже давно собрала дорожные вещи. Она все это время ждала его возвращения, но, увидев, что он пьян, оставила его в покое.

Ночь была глубокой; из глухих переулков доносились едва слышные удары барабана, отбивающего третью стражу. Му Фулань не спала. Лежа за пологом, она безучастно смотрела на бледный лунный свет, проникавший в окно, когда вдруг услышала тихий шорох со стороны кушетки напротив. Вглядевшись, она увидела, что одеяло, которым укрывался Се Чанген, соскользнуло на пол.

То, что супруги лишь делали вид, что ладят, а на деле были чужими людьми и спали на разных ложах, давно не было секретом для прислуги Му Фулань. Му-мама знала, что та кушетка для Се Чангена коротковата, поэтому заранее приставила к ее изножью другую. Длины теперь хватало, но ложе все равно оставалось узким. Стоило ему перевернуться, как одеяло сползло вниз.

В холодном воздухе зимней ночи фигура на кушетке пребывала в глубоком сне; он ничего не заметил и лежал неподвижно.

Му Фулань долго смотрела на него, пока, наконец, не выбралась из постели. Подойдя ближе, она подняла упавшее одеяло.

Мужчина лежал на спине с закрытыми глазами, лицо его было слегка повернуто в сторону и почти скрыто во тьме. Смутный ночной свет очерчивал его молодой и благородный профиль.

Му Фулань придвинулась к кушетке, чтобы вернуть одеяло на место. Но едва она коснулась его тела, он внезапно открыл глаза и проснулся.

Все произошло молниеносно. Прежде чем Му Фулань успела среагировать, она почувствовала, как ее запястье крепко перехватили. Хватка его была настолько сильной, что боль пронзила ее до самых костей.

Испугавшись, она, превозмогая боль, произнесла:

— Это я. Твое одеяло упало, я хотела тебя укрыть.

Рука, сжимавшая ее запястье, медленно ослабила хватку и отпустила ее. Му Фулань тут же отступила на шаг.

Он быстро пришел в себя, медленно сел и спросил:

— Есть вода? — Голос его был низким и сухим.

Му Фулань зажгла свечу, налила воды и поднесла ему. Он выпил, снова лег и спустя мгновение, не открывая глаз, спросил ее, все еще стоявшую рядом:

— У тебя есть еще какое-то дело?

Му Фулань ответила:

— Спасибо, что помог мне. Я очень благодарна.

Он не отреагировал, продолжая лежать с закрытыми глазами, словно снова погрузился в глубокий сон.

Му Фулань постояла немного, вернулась к столу и задула свечу. В комнате снова потемнело, остался лишь островок лунного света у окна. Она развернулась, собираясь лечь в постель, когда сзади внезапно раздался голос:

— Му-ши, передай весточку своему брату. Пусть ведет себя смирно и не тешит себя несбыточными надеждами, чтобы по-настоящему не навлечь на себя беду. Если он сам будет искать смерти, тогда его уже никто не спасет.

Сердце Му Фулань слегка екнуло. Она медленно обернулась к смутному силуэту на кушетке.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Когда ума мало, а замыслы велики; когда сил нет, а бремя тяжкое — люди обычно погибают быстро. А если при этом они занимают высокие посты, то вред от них еще страшнее. Не в обиду твоему брату будет сказано, но ни в способностях, ни в искусстве управления он далеко не чета вашему отцу. Если он будет послушно хранить то, что имеет, ваш род Му сможет и дальше править этим уделом. Но если ему не хватит самопознания и он вздумает своими силами восстать против императрицы Лю, гибель — лишь вопрос времени.

Он откинул одеяло и сел.

— Когда он впервые увидел меня, то выразил свое недовольство. Прошло четыре года, и, кроме того, что его недовольство и ненависть ко мне лишь возросли, в остальном, как я погляжу, он ни капли не продвинулся.

Му Фулань поняла: он рассуждал в общих чертах, а не узнал о том, что удел Чанша сейчас втайне замышляет.

Она спросила:

— Тогда какой путь ждет Чанша в будущем?

Се Чанген промолчал.

— Ты и сам знаешь, для императрици Лю мой род Му словно заноза в глазу. Даже если у брата нет помыслов о мятеже, разве не говорят: «было бы желание обвинить, а повод найдется»? Неужели нам просто смиренно ждать смерти? В прошлый раз нам лишь чудом удалось избежать войны, воспользовавшись связями Чжан Баня. Неужели нам и дальше полагаться только на его уговоры перед императрицей? Боюсь, сил Чжан Баня на это не хватит, — добавила она.

Се Чанген хмыкнул:

— Если какой-то Чжан Бань смог отвести от вас угрозу войны, неужели я, Се Чанген, уступаю ему в способностях?

— Ты хочешь сказать... что готов и дальше оберегать удел Чанша? — спросила она.

— Защитить твой крошечный удел Чанша — какой в этом труд для меня? — ответил он.

Возможно, виной тому были остатки хмеля, но в этот тихий ночной час в его тоне проскользнула редкая для него заносчивость.

Му Фулань помолчала немного и спросила:

— В таком случае, что мой род Му должен сделать для тебя?

Обмен. Все всегда требовало обмена. Как и тогда, когда отец выменял несколько лет спокойствия на границах Чанша, предложив помочь ему с продвижением по службе. Тот брачный союз был лишь инструментом, позволившим облечь эту сделку в приличную форму.

Он молчал, его взгляд упал на нее. Она только что поднялась с постели; платье ее было в порядке, но казалось слишком легким, тонкая накидка была небрежно наброшена на плечи. Лунный свет из окна падал на нее, и изгибы ее тела под одеждой казались туманными и едва уловимыми.

Ночной воздух словно застыл, холод становился все ощутимее. Му Фулань долго стояла в полумраке у стола, чувствуя, как мороз пробирает до костей.

— Скажу, когда возникнет нужда.

Он отвел взгляд и снова лег.

* * *