— Эй, назад!

— Ученикам сюда нельзя!

На крыше раздавались гневные крики учителей.

И по этим голосам было ясно, что все взрослые в полнейшем смятении.

Мы протиснулись сквозь толпу зевак-учеников и кое-как выбрались в первые ряды.

Похоже, сменные туфли нашли на крыше водонапорной башни, что на самом краю здания. Как раз проходила плановая проверка, и рабочие обнаружили аккуратно поставленную обувь. Наверху водонапорной башни уже было несколько учителей физкультуры, они на что-то смотрели. Под ними стояло около десяти учителей, которые то о чём-то совещались, то отталкивали пытавшихся подойти поближе учеников.

— Эй, чьи это туфли?! — крикнул я.

Учитель, стоявший впереди, рявкнул в ответ: «Помолчи!» — и оттолкнул меня назад со словами: «Сказал же, назад». Я слышал, как учителя переговаривались: «А полиция ещё не приехала?»

— Какого фига, покажите!

— Сказал же, назад!

Именно в тот момент, когда я препирался с самым здоровым физруком в спортивном костюме и с бамбуковым мечом в руках, миниатюрная Кришна-сан выскользнула из-за моей спины и проскочила мимо учителей.

— А, эй, ты!

Как только взгляд физрука устремился на Кришну-сан, я тоже рванул вперёд.

Оттолкнув учителей, я оказался рядом с Кришной-сан и вместе с ней заглянул за ограждение водонапорной башни — то есть, в пустоту, вниз.

На мгновение мне показалось, что далеко внизу я вижу лежащую фигуру Ёиси.

В тот же миг странная ностальгия пронеслась у меня в груди. Чувство, от которого хотелось плакать, будто я когда-нибудь буду с тоской вспоминать те дни, когда мы с Ёиси ходили по жутким местам и я со слезами на глазах слушал её слова.

«Только бы она там была. Только бы её там не было».

Словно молясь, я всматривался вниз.

И в следующее мгновение... я с облегчением выдохнул.

Внизу, под крышей, в живой изгороди, никого не было. Солнце уже садилось, и местами было плохо видно, но человеческого тела там точно нигде не было. Лишь унылое пространство, заросшее сорняками.

— А ну-ка!

— ...Ай!

Толстая рука схватила меня сзади за плечи и оттащила назад.

Кришну-сан тоже схватил за руку другой учитель и потащил обратно.

— Сказал же, не подходить, идиоты!

Тут же нас окружили несколько учителей и снова оттеснили в первые ряды зевак. С Кришной-сан поступили так же. Но мы одновременно встретились взглядами и произнесли: «Ёиси там нет».

— ...Нет, я, конечно, рад, что её трупа там нет, но что это всё значит?

— Независимо от того, принадлежат ли эти туфли Ёиси, — пока что ясно одно: ни одна ученица с крыши не прыгала. Возможно, это чья-то злая шутка.

В этот момент я увидел, как учитель в рубашке спускается с водонапорной башни, неся сменные туфли в полиэтиленовом пакете.

Я снова закричал:

— Эй, просто посмотреть! Дайте взглянуть на эти туфли! Может, они знакомые!

Учитель с раздражением посмотрел на нас, но... его взгляд упал на повязки «Газетного кружка», которые мы так и не сняли, и он с недовольным видом немного приподнял туфли. Отсюда было видно, что имени или класса на них не написано. Вообще-то, положено писать, но, наверное, среди нынешних школьников мало кто этим заморачивается.

— Как они были поставлены? — спросила Кришна-сан.

Лысеющий учитель ответил:

— Аккуратно. Судя по размеру, принадлежат девушке.

И затем, словно вдогонку, пробормотал:

— ...Но странно. Они были поставлены носками внутрь.

«Носками внутрь?»

Но на эти слова отреагировал высокий пожилой учитель, стоявший в центре группы.

Позже я узнал от Юкито-куна, что это завуч этой школы. Я не пропустил те слова, которые он прошептал дрожащим голосом.

— ...Так ведь так же было и пять лет назад.

«Пять лет назад.»

Я инстинктивно посмотрел на Кришну-сан.

Губы администраторши оккультного сайта были плотно сжаты.

Когда стрелки часов перевалили за шесть, и ученики, закончившие свои кружки, тоже потянулись домой...

Мы втроём — я, Кришна-сан и Юкито-кун — стояли у главных ворот.

Беззвучно вращались проблесковые маячки полицейской машины, зловеще освещая тёмный силуэт школы. Наконец-то администрация связалась с полицией. Теперь эти туфли будут исследованы, и как только подтвердится, что они принадлежат Ёиси, будет официально начато расследование по факту возможного вовлечения в какое-то происшествие.

— ...Давай завтра придём снова, — прошептала Кришна-сан, словно выбившись из сил.

Мы с Юкито-куном ничего не смогли ответить.

Свет в учительской всё ещё горел. Учителям, вероятно, предстоял долгий допрос о том, почему они так поздно сообщили в полицию. Сочувствовать им не хотелось, но... и не было уверенности, что полиция сможет что-то выяснить о местонахождении Ёиси.

— Как думаете, завуч расскажет о том, что было пять лет назад? — тихо пробормотал Юкито-кун.

— Кто знает, — Кришна-сан покачала головой, словно проглатывая что-то горькое. — Но судя по его поведению на крыше... значит, когда исчезла сэмпай, школа тоже нашла там её туфли. Я тогда не знала, но, получается, слух о самоубийстве пошёл именно поэтому, хотя тела и не нашли?

— ...Как думаете, эти туфли принадлежат Ёиси? — спросил я.

Кришна-сан снова покачала головой.

— Давай отложим этот вопрос до результатов полицейского расследования. В любом случае, на сегодня возвращаемся в университетскую клубную комнату. Сейчас мы здесь ничего сделать не можем. Скоро должен прийти Такита-сан... я останусь ждать его в клубе, а вы двое идите по домам.

— ...Что?

— Нет, сестра. Мы останемся, так нельзя.

— Я же сказала. Сейчас мы ничего не можем сделать. Такита-сан разбирается с делом об исчезновении сэмпай пять лет назад. Пока мы не услышим его соображения, мы, скорее всего, ничего не добьёмся. По поводу Ёиси улик слишком мало.

При этих словах я вспомнил, что мне приходило сообщение от Ёиси на автоответчик. Я снова достал телефон и попытался воспроизвести то сообщение, которое слушал днём и сохранил.

Однако...

«...Сохранённых сообщений нет».

Раздался голос автоответчика.

— ...А? Что за?..

Я его стёр? Нет, не может быть. Я точно проверил и сохранил. Пока я судорожно копался в телефоне, Юкито-кун спросил:

— Нет сообщения?

— О чём речь? — на вопрос Кришны-сан я вкратце объяснил, что мне приходило сообщение от Ёиси на автоответчик.

— ...Сообщение? От Ёиси? Ты уверен?

— Да. Там были какие-то помехи, и я не разобрал деталей, но... она точно сказала только: «Не ищи меня».

Услышав это, Кришна-сан задумалась, приложив руку к своему маленькому подбородку, но...

...вскоре бессильно положила руку мне на плечо.

— В любом случае... возвращаемся в клуб. Начнём всё сначала.

Мы направились к западному корпусу, где находилась наша клубная комната, пересекая спортивную площадку.

Огромное пространство, состоящее из двух площадок, было погружено в полную темноту, и походило на бездонное ночное море. Едва различимую землю под ногами можно было ощутить лишь по твёрдости под подошвами. Но сейчас я даже этой твёрдости не доверял. Мне казалось, что она может провалиться в любой момент.

Я вспомнил, как в детстве мы с отцом выходили в ночное море на рыбалку за кальмарами. Ночное море пугает. Оно безгранично тёмное, и не видно границы между морем и небом. Лишь над головой — россыпь звёзд, а всё, что ниже, — мир, залитый сплошной чернотой. И мы качались на волнах в этом мире. Качались на маленькой рыбацкой лодке. Было так страшно, что хотелось говорить без умолку, но отец, увлёкшись рыбалкой, молчал. Был лишь густой запах соли и шуршание волн. И в этом непрерывном шуме мне послышался чей-то голос. Это был печальный голос. Голос, безумно чего-то желающий и осознающий, что никогда этого не получит. Слушая его, я подумал, что вот-вот растворюсь. В этой бездонной тьме сверху и снизу я боялся, что растворяюсь.

И сейчас...

Я впервые за долгое время вспомнил тот ужас — осознание того, что природе нет до твоего существования никакого дела. В небе Токио не было видно звёзд, но мне казалось, что под этой огромной спортивной площадкой раскинулось что-то необъятное.

«Существует ли это подземный тоннель или нет?»

Так сказала та девушка, которую я видел, — «Такамура».

«Если думать, что нет, — его нет. Если верить, что есть, — он есть».

И это она тоже сказала.

Так что же, в конце концов? Слишком абстрактно, для моего тугого ума это совершенно непонятно.

И это было так похоже... на призраков. Существуют, если в них верить, и являются полным бредом для тех, кто не верит — вот они, любимые всеми бесчисленные истории о призраках. Но в этой неопределённости и есть вся прелесть. В неопределённость нельзя углубляться, это уже не тот оккультизм, который мне нравится. То, что дальше, — узнаем после смерти. Пока я жив, я не хочу этого знать. Так я думал. Для меня оккультизм — это, прежде всего, романтика. Если пропадает трепет, это уже не романтика, а я ещё не настолько сломался. Нет, я больше не должен был ломаться. Я должен был стать таким, как Кришна-сан, — твёрдо стоящим на ногах в этом мире и с уважением относящимся к потустороннему.

Но...

Так я смог думать только благодаря Ёиси. Если бы она тогда не спустилась на самое дно моего сна, я бы сломался вместе с обрушением того особняка из сна. Только потому, что она была рядом в тот момент, я сейчас здесь.

Я резко остановился.

Мы уже были в аллее из дзелькв, откуда виднелся западный корпус, и я обернулся.

Вдали, за тьмой, едва виднелась старшая школа при университете Комей. Юкито-кун говорил это вначале, но теперь и мне казалось, что Ёиси всё ещё где-то в этой школе. Где-то, где её никто не видит, в безвыходной ситуации, но она одна, с мучительным выражением на лице, терпит. Её терпение за гранью человеческого. Она, наверное, будет сидеть там, не прося ни у кого помощи, пока её тело не истлеет. Как она делала всегда. Словно идя по дороге длиной в тысячу лет, неся в одиночестве страдания, которые никто не мог понять.

— Кришна-сан.

Сказал я.

— ...М?

Идущие впереди брат и сестра Куримото одновременно обернулись.

— Я ещё немного поищу.

— Где?

— Не знаю... где-нибудь.

— Брось это. Если уж так хочешь, я пойду с тобой.

— Нет, позвольте мне поискать одному. Всё в порядке, не беспокойтесь. Если я сейчас уйду, я до самой смерти...

Я покачал головой и поправился:

— Мне кажется, я стану призраком, который даже после смерти будет мучиться от сожалений.

Сказав это...

Я один побежал обратно, в самое сердце тьмы.

***

Перед главными воротами школы всё ещё стояла полицейская машина.

Но поблизости не было ни полицейских, ни учеников. Свет в учительской горел, так что, возможно, их всё ещё допрашивали.

Под покровом темноты я один направился к входному холлу. Я собирался переобуться в гостевые тапочки, но решил, что в своей обуви будет удобнее убегать, если что, и, извинившись про себя, прошёл в здание, не снимая уличной обуви. Хоть я и сказал, что снова буду искать Ёиси, я понятия не имел, куда идти, но по пути сюда я уже принял решение. Крыша. Место, где она была в последний раз.

Стараясь не шуметь, я взбежал по лестнице. Мимо второго, третьего, четвёртого этажей — на крышу. И на железной двери, ведущей на крышу, висела табличка «Вход воспрещён» и жёлтая лента.

— ...Да никто ведь ещё не умер, зачем это всё, — с удивлением пробормотал я, перешагнул через ленту, повернул ключ и открыл дверь. Я проскользнул на ночную крышу.

На совершенно тёмной крыше дул приятный ветерок.

Закрыв дверь и засунув руки в карманы, я пошёл по ней один.

Естественно, никого не было. В зданиях университета, видневшихся отсюда, ещё оставались студенты, и в нескольких окнах горел свет, но школьные корпуса были полностью погружены во тьму.

Я дошёл прямо до водонапорной башни, поставил ногу на железную лестницу и полез наверх.

Это место было окружено низким ограждением и представляло собой небольшую слепую зону. Мне казалось, что если здесь сесть, то тебя никто не заметит. Я со спокойной душой опустился на пол. Затем, подставив чёлку ночному ветру, я начал думать. С самого начала. Переосмысливать всю информацию, полученную здесь, с самых азов.

Ёиси пропала позавчера, во время второго урока математики. Сказала, что пойдёт в медпункт, но туда не пришла. Значит, это и есть точка её исчезновения. Не без помощи халатности учителей, но с тех пор прошло уже целых два дня, и от неё не было ни слуху, ни духу.

Ёиси искала место, где становится тоскливо. И, скорее всего, она довольно рано осознала существование духа, который был внутри кошки Мико, — Аяны Такамуры. Эта самая Аяна Такамура исчезла пять лет назад, оставив здесь лишь свои туфли. Оставила по всей школе жуткие слова и бесследно испарилась из этого мира.

А сегодня... здесь снова нашли сменные туфли. Принадлежат ли они Ёиси — неизвестно. Мне ведь даже не показали их толком. Но у меня была странная уверенность. Ёиси точно была здесь. То, что туфли исчезнувшей пять лет назад Аяны Такамуры тоже были найдены здесь, играло свою роль, но более того, когда я вот так сел здесь, я остро почувствовал присутствие Ёиси. Её печальный профиль и длинные волосы, развевающиеся на ветру, ощущались так сильно, будто касались моей щеки. Без сомнений. Она точно сидела здесь, вот так.

— Эй, Ёиси... что ты здесь делала? — спросил я у иссиня-чёрного неба.

— И куда ты пропала?

Аяна Такамура, сэмпай, которая, как и Ёиси, исчезла пять лет назад.

Что она пыталась сделать, по словам Кришны-сан?

Она поняла, что структура этого университета была создана для искусственного сотворения Марии, и, используя котодаму, пыталась что-то создать. Та книга с проклятыми словами из библиотеки, наверное, тоже была остатком её деяний. Видела ли это Ёиси? Последовала ли она за сэмпай по путям духов, как говорила Кришна-сан? Но куда они ведут? Наверное, в подземный тоннель. Ведь Аяна Такамура говорила что-то про подземный тоннель.

Но... дальше я не понимал.

Как можно с крыши попасть в подземный тоннель?

И вообще, в этом университете нет никакого огромного подземного тоннеля. Я был в котельной, но там не было даже намёка на вход в какой-то подземный тоннель. «Если думать, что нет, — его нет»? «Если верить, что есть, — можно туда попасть?» Как можно поверить, что он есть? Как можно в это поверить?

Дойдя до этой мысли, я запустил пальцы в волосы и взъерошил их, и тут...

...вдалеке, за простирающейся с крыши тьмой, я что-то увидел.

Тонкое. Длинное и тонкое строение.

«Часовая башня.»

В тот же миг я вспомнил о злобе, которая, как говорили, скопилась там, и, похолодев, затаил дыхание.

И между этой часовой башней и крышей, на которой я сейчас находился, раскинулась невероятно широкая спортивная площадка.

— А... погоди-ка?

«Сделать часовую башню фаллосом, а спортзал — маткой.»

Так писала Аяна Такамура, по словам Кришны-сан. Может быть... она собиралась пропустить середину? То есть, напрямую соединить фаллос и матку. И если матка — это не спортзал, а что-то гораздо ближе. Если подземный тоннель — это подземный тоннель под этой площадкой.

Тут я резко вспомнил.

Точно, мы ведь слышали в классе «А». Была девушка, которая на вопрос Ёиси о самом унылом месте ответила: «Школьный двор». С того момента Кришна-сан вела себя странно. Нет, скорее, услышав это, она что-то вспомнила. То есть... возможно, Кришна-сан знала, что подземный тоннель, о котором говорила Аяна Такамура, — это и есть школьный двор. Или, может быть, она сама услышала эту историю на этом самом дворе. Не хотела ли она снова впутывать меня слишком глубоко, или же боялась слов о том, что осознание чего-то делает это реальным... наверное, в этот раз второе.

Конечно, это были лишь догадки.

Но когда я пришёл к этой мысли... я увидел внутри себя вспышку света.

Точно, тогда учитель, который держал туфли, предположительно принадлежавшие Ёиси, тоже сказал:

«...Но странно. Они были поставлены носками внутрь».

Я снял свои кроссовки и поставил их рядом.

— Носками внутрь — это вот так?

Я поставил их не носками наружу, а в сторону лестницы, ведущей с крыши.

— Если это «странно», значит, если бы они стояли носками наружу, это было бы понятно.

То есть, это обычная картина для мест самоубийств. В дорамах часто показывают, как на краю обрыва стоят туфли, и это воспринимается как некое безмолвное заявление, вроде: «Я ухожу в море». Но... да, мне кажется, все они стояли носками наружу.

Что творится в душе самоубийцы, знает только он сам, но ставить обувь носками внутрь — это как падать спиной вперёд, и это действительно было странно.

Я встал. И, представляя, что туфли Ёиси стоят носками внутрь, я встал на то же место. Подул сильный ветер, и в то же мгновение меня охватил дикий ужас. Ноги подкосились, и я снова сел. Поспешно схватился руками за что-то.

— С... страшно.

Это требовало гораздо больше смелости, чем я думал.

Я стоял на краю высоты и раньше, и это тоже было страшно. Но это потому, что перед тобой открывается вид, заставляющий остро ощущать высоту. Она подавляет. Ты чётко осознаёшь, что это вход в смерть, что если упадёшь, то точно умрёшь. Но стоять спиной — это удваивает ужас. К нему добавляется страх от того, что сзади нет никакой опоры, и ты не знаешь, когда упадёшь.

— Что она здесь делала, стоя вот так?

Может, она, лишённая чувства страха, пыталась здесь его понять?

Нет... не то. У неё нет такого склада ума, чтобы играть с жизнью ради острых ощущений. Если бы это было так, она бы не увлекалась оккультизмом, а гоняла бы на мотоцикле как одержимая или стала бы скайдайвером. Она не из тех, кто пытается понять страх через такие физические опасности. Тогда что?

Сглотнув слюну... я снова медленно встал.

Колени дрожали. Ветер проносился между ног. Сзади не было ничего. До края крыши оставалось всего несколько сантиметров. Один неверный шаг, и я полечу вниз, на живую изгородь под четырёхэтажным зданием. На глаза навернулись слёзы. Чёрт, какой же я идиот. Почему я стою здесь, плачу и делаю это? Разве это не называется пренебрежением к жизни? Разве не так говорят об играх с единственной жизнью? Сильный ветер качал моё тело. Дрожащие колени ещё больше лишали устойчивости.

Но...

Я закрыл глаза.

И представил себе только лицо Ёиси.

Причина, по которой она сделала это здесь, была только одна.

Сейчас, прямо за моей спиной, была смерть. Это было даже не крыша школы, а более глубокая тьма. Это была бездна. Вход в преисподнюю, бездонную и бесконечную. Неужели она встала здесь вот так, чтобы почувствовать эту «преисподнюю»?

«Страшно. Мне сейчас до ужаса страшно от этого состояния. Мне страшно от того, что я сам пришёл к такой идиотской мысли. Потому что это, в свою очередь, означает... что я сам всё ещё где-то сломлен. Сломлен настолько, что могу найти вход в мир, где находится Ёиси.»

Люди всегда, неосознанно, страхуют себя от смерти во всём, что делают. Пока мозг не получит подтверждение, что «в худшем случае я не умру», действия человека сильно ограничены. Этот ограничитель иногда можно снять по собственной воле, но это запредельная область духа, доступная лишь немногим. В этом и заключается ценность величайших спортсменов и художников. А я что, спортсмен? Художник? Нет, я обычный человек. Сгусток навязчивых идей, обычный человек из толпы. Поэтому внутренний голос говорит: «Брось это». Говорит, что это не то место, куда тебе, такому, можно добраться. Говорит, что это мир, который могут узреть лишь глаза, полные тьмы и отчаяния от этого мира.

Но...

Я возражал этому внутреннему голосу.

Действительно ли можно сказать, что она в чём-то отчаялась?

Да, Ёиси говорила, что животные её в целом не интересуют. Она знала всю ничтожность людей, устала от их злобы и всегда ходила с мрачным лицом, медленно передвигаясь.

Но даже она могла раздражаться и мучиться бессонницей из-за чего-то. Могла и мне язвить. Потому что она живой человек. Потому что у неё есть чувства. Мне не кажется, что у отчаявшегося человека могут быть чувства. Потому что его сердце уже разбито. Оно уже не функционирует.

Когда она увидела Аяну Такамуру в кошке Мико, она сказала:

«Я не прощу.»

Не было ли это проявлением чувства — гнева?

Но, несмотря на это, произошёл инцидент в библиотеке. Тот тёмный взгляд по-прежнему был со мной. И она говорила, что экспериментальным объектом Аяны Такамуры был кто-то другой, не Кришна-сан.

И если этим объектом, как бы мне ни хотелось об этом думать, был я.

Тогда она...

Не прыгнула ли она отсюда ради меня?

Не поэтому ли Ёиси отправилась к Аяне Такамуре?

— Ха-ха...

Когда я пришёл к этой мысли, из меня вырвался сухой смех.

Потекли слёзы. И сопли тоже. Чёрт, может, я даже обмочился. Все отверстия в теле предательски расслабились, и, наверное, в тот момент я качнулся.

То есть...

...спиной вперёд, с крыши, я прыгнул, раскинув руки.

Мне показалось, что тело взмыло вверх, а яйца сжались от страха. Я почувствовал, как по позвоночнику до самого мозга пробежал электрический разряд — сигнал смертельной опасности.

И всё же я верил. За этой тьмой есть подземный тоннель. И она там. Если кто-то смог туда попасть, то и я смогу. Моё тело, брошенное в пустоту, было захвачено силой тяжести и падало на землю со скоростью 9,8 метра в секунду. Через две секунды — 19,6 метра. Через три — 29,4 метра, с ускорением. Думаю, с четырёхэтажного здания до земли не пройдёт и трёх секунд, но если я смогу сосчитать до трёх, то я победил. Я что-то преодолею. Это вход на границу, разделяющую этот мир и тот. Я перейду то, что разделяет этот мир и тот свет. Мир, который перешла Ёиси. Я иду туда. Вернуть её. Она там, она ещё жива...

Падаю, падаю, падаю.

Бесконечно, слишком долго падаю.

Это и есть предсмертные видения? Почему-то я увидел Саки-тян в красном ранце. Момо, смотрящую на меня оранжевыми глазами. Друзей из средней школы, соседскую старушку, которая часто ругала меня в детстве. Мангу, которой я дорожил, но когда-то потерял, и велосипед, который выбросили после того, как он был разбит в аварии. Воспоминания, которые я засунул так далеко, что даже забыл, куда, хлынули из ящиков моей души. Я хотел плакать оттого, что не стёр их все, что они всё ещё были у меня.

Плача, я подумал: «Как долго». Я всё ещё падал. Я ведь уже давно должен был упасть, удариться головой о землю, череп должен был расколоться, а мозги и спинномозговая жидкость — растечься повсюду. Может, я уже умер, и моё едва тлеющее сознание просто собирает предсмертные образы и прокручивает их по кругу? Слишком долго. Падаю, падаю, слишком долго падаю.

Я ведь уже давно должен был пролететь мимо земли.

В самой глубине моего сознания, которое упало во тьму, растворилось и рассеялось...

...на самом дне этой бездны.

Я вдруг понял, что моё тело больше не чувствует парения.

Я лежал на чём-то мягком.

Вокруг была тьма. Липкая тьма. Я умер? Это тот свет?

Но во тьме вдруг зажёгся свет, и я поспешно зажмурился. Этот прямоугольный свет исходил от телефона. От экрана чьего-то телефона — и этот свет, разрывая тьму, лился на меня.

— ...А.

Я понял, что лежу головой на чьих-то коленях. И когда за светом телефона я увидел бледное, унылое и красивое лицо, я почувствовал, как силы покидают моё тело. Мне было так тепло, так спокойно, так радостно и в то же время так зло.

Пока я, не зная, что сказать, лишь открывал и закрывал рот...

...Мицуруги Ёиси с удивлением произнесла:

— Я же сказала, не ищи меня.

5

— Эй... эй, Ёиси! Подожди! — крикнул я в спину удаляющемуся хрупкому силуэту.

— Г-где... где мы?

— Если говорить прямо, то в подземном тоннеле университета, — ответила Ёиси, не оборачиваясь.

Вокруг была тьма, словно наложенная многими слоями. Тьма, способная, казалось, тут же поглотить свет телефона. Под ногами то ли вязкая жижа, то ли липкая грязь. Но даже если направить на неё свет телефона, ничего не разобрать. Она лишь тускло отражала свет, и было неясно, бетон ли это или земля. Если бы у тьмы была плотность, то эта была бы самой густой из всех, что я когда-либо видел. Эта тьма была настолько глубока, что грозила затянуть в себя само моё сознание, и я уже не был уверен, существует ли моё тело. Поэтому я отчаянно продолжал говорить. Говорил, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь.

— Ты в порядке? И вообще, как ты здесь оказалась? Ты всё это время была здесь? Целых два дня? А, ты же звонила мне, да? Отсюда?

— Не мог бы ты задавать вопросы по одному?

— ...А, прости, — сказал я, на всякий случай схватив Ёиси за руку, чтобы не отстать.

— Неужели... неужели в этом университете и правда было подземный тоннель?

На это идущая впереди Ёиси немного помолчала и... наконец, тихо ответила:

— Можно сказать, что есть, а можно сказать, что нет.

...И что это значит?

— Мы определённо находимся в тоннеле под университетом Комей, и моё «я», и твоё «я» точно существуем здесь. И два этих «я» разговаривают, идя сквозь эту тьму. Это не галлюцинация и не сон. И я пока что в порядке, я была здесь два дня и звонила тебе. Сказала: «Не ищи меня». Но ты всё равно пришёл.

— ...Помолчи. Значит, ты тоже прыгнула оттуда два дня назад, да?

— Да.

Как бы то ни было, от этих слов мне стало немного легче. Одно только то, что я понял, где нахожусь, и то, что Ёиси была в порядке и мы снова встретились, принесло мне такое облегчение, что у меня подкосились ноги. Но то, что будет дальше, — это уже другой вопрос. Сколько мы уже идём по этой глубокой тьме? И как далеко она простирается? Сможем ли мы вернуться туда, откуда пришли?

Нет...

Важнее всего этого был другой, более фундаментальный вопрос.

Почему мы, прыгнув со здания школы, оказались в подземном тоннеле? Но... но спросить об этом напрямую было до ужаса страшно. Мне казалось, что я узнаю что-то, чего знать не следует, и этот вопрос никак не шёл с моего языка.

— Это запечатанное место, — вдруг пробормотала Ёиси.

— Изначально оно, похоже, было построено во время Великой войны как бомбоубежище, способное вместить множество учеников. Говорят, его запечатали вместе со входом вскоре после войны.

— Откуда ты это знаешь?

— Слышала.

Не уточнив, от кого, Ёиси продолжила:

— Около шестидесяти лет назад. Здесь, говорят, пропал один ребёнок.

— ...Что?

— Вскоре после войны здесь устроили школьный лагерь на природе*, и ночью проводили испытание на смелость**. Большинство детей ходили по этому месту парами, но один... один мальчик, которого всегда травили в коллективе, был отправлен в одиночку. Его, плачущего и упирающегося, силой затолкали внутрь и закрыли дверь. Он колотил в дверь и кричал, что там кто-то есть, просил о помощи. Но все ради забавы продолжали держать его взаперти. Вскоре крики стихли, а когда дверь открыли, мальчика уже не было. Остался лишь один его ботинок.

*Школьный лагерь на природе (林間学校, ринкан-гакко): Распространённая в Японии школьная поездка на несколько дней, обычно в горную или лесную местность, с целью изучения природы и сплочения коллектива.

**Испытание на смелость (肝試し, кимодамэси): Популярное японское развлечение, особенно летом. Участники, обычно ночью, посещают жуткие места (кладбища, заброшенные здания и т.п.), чтобы проверить свою храбрость.

— ...Э-это, неужели...

— Да, тот самый поминальный памятник* за библиотекой — это он.

*Поминальный памятник (慰霊碑, ирэихи): Монумент, воздвигаемый в память о душах умерших, часто на месте трагедии или массовой гибели людей.

Голос Ёиси доносился до моих ушей, словно сочась из самой тьмы.

В этой склизкой, жидкой тьме моё дыхание становилось всё более прерывистым.

Откуда Ёиси знает то, о чём все давно должны были забыть? Нет, а точно ли я говорю с Ёиси? Куда мы идём, и правильный ли это путь?

Стоило мне усомниться в чём-то одном, как из меня нескончаемым потоком хлынули вопросы. Но ни один из них даже близко не подходил к ядру моего главного страха. То, что я хотел знать, было чем-то более фундаментальным.

— Эй, Ёиси. Ответь мне честно на один вопрос.

В мире оглушительной тишины я наконец произнёс это.

— Мы ещё... живы?

В тот момент, когда я смог это сказать, с меня словно упал тяжёлый груз.

И я, и Ёиси уже мертвы.

Если так думать, всё объясняется гораздо проще.

Ведь иначе никак не объяснить встречу в каком-то непонятном подземном тоннеле с Ёиси, которая два дня назад прыгнула с крыши спиной вперёд. Мы уже очень долго идём по этой тьме, и она простирается далеко за пределы территории университета Комей.

И ещё...

Эта бездонная тьма. Хоть я и достал телефон, чтобы её разогнать, её плотность была такова, что она поглощала свет. На ум приходило слово «бесполезно» — настолько бессилен был свет. Словно мне говорили, что перед лицом отчаяния надежда бессмысленна.

— Эй, Ёиси, говори прямо, мне всё равно. Мы ведь уже мертвы, да? — снова спросил я голосом, который предательски дрожал.

Тут Ёиси тихо остановилась. Она медленно обернулась, направив свет телефона себе под ноги, и посмотрела на меня своим лицом, которое было лишь тёмным пятном.

— Если быть точной, думаю, мы ещё не мертвы.

— ...Да нет, но ведь...

— Скорее, мы в процессе умирания. Но в таком состоянии находятся все люди, живущие в этом мире, и чёткой границы здесь не провести. Но даже если я так скажу, ты ведь не успокоишься, так что... скажу по-другому. Это место похоже на предсмертные видения*.

*Предсмертные видения (走馬灯, сомато): Буквально «вращающийся фонарь с лошадьми». Японский термин для обозначения калейдоскопа ярких воспоминаний, которые, как считается, проносятся перед глазами умирающего человека.

— Предсмертные видения... так мы всё-таки мертвы!

— Неверно. Я же сказала, в процессе умирания. Подземный тоннель, по которому мы сейчас идём, определённо существует в реальности. Но это не то место, куда могут попасть живые. Это место, где этот мир и тот свет начали плавиться и соединяться. Сознания, чей внутренний счётчик времени предельно ускорился от близости смерти, соединились. В подземном тоннеле, которого уже не должно существовать. Из-за того, кто сильно этого желал, в призраке подземного тоннеля, который должен был быть погребён под землёй и исчезнуть из этого мира.

— Тот, кто сильно желал... это она?

— Аяна Такамура?

В тот миг, когда я спросил, Ёиси кивнула.

— Эй, Ёиси. Вот что я больше всего хотел спросить. Я встретил на спортивной площадке девушку с бледным лицом, которая бормотала всякую бессмыслицу. Она назвалась «Такамурой». Она была на фотографии Кришны-сан и сидела с книгой в кафе. То есть, ты хочешь сказать, что это была умершая пять лет назад Аяна Такамура? Я что, тоже начал видеть призраков?

— Это не так.

— ...Э, нет, ну, по здравому смыслу, конечно, так, но то, что я видел, — не сон. И не обман зрения, и не слуховая галлюцинация. Тогда, в конце концов, куда исчезла Аяна Такамура пять лет назад? Она что, до сих пор где-то живёт?

Тут Ёиси задала встречный вопрос:

— Как ты думаешь, что значит «жить»?

— А?

— Слово «жить» часто используется как в биологическом смысле, так и в философском — жить, следуя главной теме своей жизни. В первом смысле она мертва, а во втором — она ещё жива. То есть, та девушка, которую ты, неспособный видеть мёртвых, встретил, — это не Аяна Такамура.

— Ч-что это значит?

— В классе 1-D есть девочка по имени Уко Такамура.

— Уко... Такамура?

— Фамилия другая, но, думаю, это сестра Аяны Такамуры. Пять лет назад, когда Аяна Такамура исчезла, у семьи Такамура и университета были большие разногласия. Что было дальше, я в точности не знаю, но... Уко поступила в этот университет в этом году. У родственника нет причин поступать в университет, где пропала его сестра, кроме как для того, чтобы расследовать её исчезновение.

— Эй, погоди-ка. По словам Кришны-сан, Аяна Такамура и её сестра только наполовину кровные родственники, верно? То есть, у них разные матери, и если Аяна Такамура была похожа на свою мать, то разве её сестра может быть на неё так похожа?

На это Ёиси холодно ответила:

— Внешность может сколько угодно меняться, подстраиваясь под внутреннее содержание.

— ...

— То есть, она тоже уже стала сосудом для Аяны Такамуры.

Меня бросило в дрожь от этих непонятных слов Ёиси, и я почти закричал:

— О-откуда ты так много знаешь? Когда и как ты это узнала? Ты ведь не похожа на человека, который хорошо разбирается в школьных делах, да и вообще, ты два дня была здесь, так как ты...

— Я же сказала, я слышала.

— ...От кого?

— От той, которая мертва. От Аяны Такамуры.

Я это предполагал, но... снова услышав эти слова, я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.

Затем Ёиси указала вглубь тьмы.

— Мы как раз идём к ней встретиться.

***

— Первородный грех этого университета — это то, что они запечатали этот подземный тоннель, — сказала Ёиси, уверенно шагая во тьме.

— Инцидент с исчезновением, произошедший шестьдесят лет назад... они не стали искать пропавшего мальчика, не стали его хоронить, а просто погребли всё во тьме. Позже они построили поминальный памятник, но это навсегда осталось негативным воспоминанием. В христианском мире говорят «нести крест греха», и это и есть причина той атмосферы, что так долго окутывает этот университет.

...А-а.

Ничего не началось, а уже закончилось. Атмосфера этого университета, которую я постоянно ощущал. Странно замкнутое пространство. Школьный дух, в котором вместо позитивного настроя на то, чтобы наслаждаться отведёнными годами, в первую очередь возникает желание как-нибудь пережить это время.

— Когда исчезла Аяна Такамура, возможно, кто-то из учителей и вспомнил об этом подземном тоннеле. А может, это уже такая старая история, что о ней все забыли. Но то, что с семьёй Такамура было заключено мировое соглашение, говорит о том, что школьная традиция не выносить сор из избы передаётся из поколения в поколение. Хотя, сколько ни накрывай крышкой, само существование от этого не исчезнет.

Ёиси сказала что-то, что я уже где-то слышал.

Да... точно, это были слова Аяны Такамуры из рассказа Кришны-сан.

Значит ли это, что перекос в этом университете, о котором говорил Сако, его искажение... заключается не только в проектировании зданий на основе марианского культа, не только в пренебрежительном отношении к поминальному памятнику, а в связанной с этим идеологии тотального бегства — не видеть того, чего не хочется видеть?

Узнав причину той замкнутой атмосферы, которую я ощущал в этом университете... я сглотнул подступившую горечь и спросил:

— Я слышал, что в этом университете тоже много самоубийств, это тоже из-за этого?

— Да. Негативная аура притягивает негативные мысли людей. Так и появляются места с большим количеством самоубийств. Тем более, что рядом была ещё и часовая башня, которая изначально не имела к университету никакого отношения... хотя, возможно, это тоже можно назвать дурным знаком.

— Так что, в конце концов, пыталась сделать Аяна Такамура?

— Кто знает.

— Как это «кто знает»... у тебя тоже нет предположений?

— Я упрямая.

— А?

— Я не настолько послушна, чтобы думать о том, о чём меня заставляют думать, зная о намерении заставить меня это вообразить.

От этих слов меня словно окатило холодной водой, и я вспомнил.

Точно... именно так. Стоит осознать, и это становится реальностью. Неужели Аяна Такамура пытается заставить нас вообразить это подземный тоннель? И заставить нас вообразить самое худшее, что здесь может быть порождено? И это материализуется с помощью негативных мыслей, собранных проклятыми словами, развешанными по всему университету. Страхи людей материализуются в чистом виде.

— Поэтому и тебе лучше не думать, — на слова Ёиси я лишь отчаянно закивал.

Я старался ни о чём не думать и просто шёл за Ёиси.

Продвигался вперёд, ориентируясь лишь на тусклый свет её телефона.

В густой тьме, напоминающей морские глубины, раздавались лишь шлёпающие шаги Ёиси.

И я, и Ёиси оставили обувь на крыше, так что мы, наверное, были в носках. Мы вдвоём просто шли по непонятной поверхности — то ли воде, то ли земле. Температура не была ни жаркой, ни холодной. Лишь тёплый воздух обволакивал нас. Даже если посветить телефоном, не было видно и на метр вперёд, так что я не мог понять, широкое ли это пространство или высокое. Мне казалось, что мы находимся в бескрайнем подземном озере. Или в руинах погребённой цивилизации старой эпохи. Или что на нас смотрят давно забытые боги чужой земли, и даже вымершие динозавры, казалось, бродят где-то рядом...

Тут я замотал головой.

Нельзя воображать. Это мир, который пожелала сверхшизанутая Аяна Такамура, и всё, что мы придумаем в страхе, может стать реальностью.

Но... хоть я и понимал это, было страшно.

Мне казалось, что я понемногу растворяюсь, и от этого было невыносимо страшно.

— ...Э-эй, Ёиси, — я уже хотел из малодушия попросить её взять меня за руку, как вдруг...

— Пришли, — внезапно остановилась Ёиси и посветила телефоном куда-то.

Там, между обломками...

...в узкой темноте сидело что-то белое и блестящее.

На мгновение я не понял, что это, и тоже направил туда свет своего телефона.

И когда я понял, что это... я вцепился в Ёиси.

Это было тело мёртвой старшеклассницы.

Тело, но оно сохранило красоту, превосходящую все мои представления о трупах, которые я когда-либо видел в книгах или на похоронах. Глаза были закрыты, мягкие губы слегка приоткрыты. Щёки были белыми и прозрачными, а волосы до плеч лежали красивыми волнами, словно уложенные. Но всё это лоснилось и блестело, отражая свет, будто было мокрым. И от неё, естественно, не исходило ни малейшего признака жизни.

— ...Неужели, это она?

— Да, это Аяна Такамура.

Это...

Это была идеальная восковая фигура.

Раньше я видел что-то подобное на оккультных сайтах. При низкой температуре и определённой влажности жир в теле превращается из жидкого состояния в твёрдое, и тело, сохранившееся почти в том же виде, что и при жизни, называют жировоском*. Его особенность в том, что кожа и волосы блестят, как у восковой куклы. Из известных примеров я видел на фотографиях только итальянскую девочку Розалию, но это было нечто большее. У неё было такое божественное присутствие, что казалось, она вот-вот откроет глаза и заговорит.

*Жировоск (屍蠟, сиро): Трупное омыление, процесс образования в тканях трупа жировоска — сероватой мылоподобной массы. Это явление позволяет телу сохраняться в течение длительного времени.

— Она... то есть, этот человек, тоже прыгнул со здания школы пять лет назад, как и мы... и попал сюда живым? И умер здесь, потому что не смог выбраться?

— Наверное, да, — тихо начала говорить Ёиси.

— Наверное, этот человек видел слишком много. И духов видел, и, возможно, даже видел, как проклятые слова разъедают души людей. Поэтому она пыталась всё это контролировать. Контролировать и что-то совершить. Что именно — этого уже никто не узнает, да и лучше не думать. Но то, что в этом университете, созданной для сотворения Девы Марии, произошли все эти перекосы, и тем не менее родилось такое существо, как она, — это, возможно, можно назвать чудом.

— ...Что ты имеешь в виду?

— Потому что её, пожалуй, можно назвать первой женщиной, успешно совершившей непорочное зачатие.

— Что... но ведь этот человек...

...со своим отцом... — хотел сказать я, но Ёиси покачала головой.

— Слышал о ложной беременности?

— Что?

— В широком смысле это тоже можно назвать эффектом ноцебо. Помнишь, как ты поверил в потерю духа-хранителя, произнеся «А гё сандза го»? Это обратная ситуация. То есть, на самом деле она не была беременна.

— О-откуда ты это знаешь?

— Потому что... — сказала Ёиси.

— Недавние мистические дожди в Мусасино — это менструация этого тоннеля.

— Ме... менструация, то есть...

— Да, менструация... то есть, женские месячные — это выделение слизистой оболочки матки вместе с кровью, которое происходит, когда не произошло оплодотворение. У беременных женщин этого не бывает. Был ли у неё контакт с отцом или нет, этого я не знаю. Но я думаю, что именно потому, что оплодотворения не было, из этого тоннеля, определённого как матка, отслоились бесчисленные фрагменты. Это, вероятно, мелкие животные и их останки, собранные для поддержания жизненной структуры этой матки, и это — бунт против её мыслей.

— ...Н-нет, погоди-ка. Ты же только что сказала, что Аяна Такамура — первая женщина, совершившая непорочное зачатие.

— Зачатие было. Но это было именно зачатие, а не нормальное оплодотворение. Из-за того, что она поверила, что беременна, и из-за того, что она душой отвергла своего отца, и был создан этот кошмарный коридор. А ребёнок в её утробе, в которого она верила...

В тот момент...

Я заметил в глубине тьмы что-то ещё более густое.

Чернее чёрного.

Темнее тьмы.

Оно простиралось за пределы потолка, которого я даже не видел, и имело ширину, превосходящую все мои представления. Осознав это, я почувствовал, как все мои ориентиры сбиваются.

— ...Ч-что это за хренотень?

Что-то огромное, ворочаясь, медленно и грузно перемешивало тьму.

Глядя на это, Ёиси... вдруг рухнула ниц.

С мучительным стоном из её рта хлынула рвота.

Перед лицом человеческой злобы, которую могла видеть только она... она сейчас мучительно извергала из себя съеденное.

— ...Это неправильно, — исказив лицо, Ёиси лишь мучительно стонала.

— Такое зачатие... неправильно.

И от этих слов...

Я понял. Возможно, во всех действиях Аяны Такамуры до этого момента не было ни капли злобы. Возможно, это был результат чистых, невинных, абсолютно незамутнённых действий. Поэтому Ёиси не тошнило ни в часовой башне, ни во время инцидента с Мико, ни в библиотеке. Потому что она не чувствовала там злобы. Потому что там не было примеси такого низменного чувства, как злоба.

— Она просто не выносила грязи, — сказала Ёиси.

— Она просто исчезла сама, прежде чем успела запятнать всё вокруг... но здесь, соединившись с бесчисленными негативными мыслями и злой волей, которые она сама же и собрала, она переродилась. То, что она зачала, — это бесчисленная злая воля людей, их необузданное эго.

От этих слов я понял, что этот возвышающийся надо мной сгусток тьмы — жив.

Но это было нечто, ещё не знающее, какую форму ему принять. Нечто, что, казалось, мучительно повторяло самоотрицание, пытаясь понять, как разрушить себя и создать заново.

В тот момент, как я это подумал, из меня тоже что-то подступило к горлу.

Да, этот чёрный сгусток, копошащийся в глубине тьмы...

Он был точь-в-точь как я. Его бесформенный облик — это был я, не знающий, каким мне стать, выходя в общество, и отчаянно не знающий, что с собой делать. Его бушующий, словно грозовая туча, вид — это был я, с моими неискоренимыми эго и догмами, которые, сварившись, забродили и сгнили, и я, выстраивающий жалкие оправдания. Самоотрицание. Предельная ненависть к ближнему. Невыносимое отвращение от того, что тебе в лицо тычут тобой же самим. Оккультный доппельгангер — ярчайший тому пример. Тот самый страх и отторжение при виде своего двойника. Это чувство нахлынуло внезапно, и... вместе с порывом, от которого желудок перевернулся, меня тоже вырвало.

— ...Что это такое? Что Аяна Такамура родила в этом подземном тоннеле?

Родила. Я бессознательно использовал это слово, но...

...я был настолько уверен в этом, что исправлять его не хотелось. Аяна Такамура здесь что-то родила. Это — матка, а эта тёплая тьма — околоплодные воды. А то нечто — это младенец, который сейчас пытается стать кем-то и вырваться отсюда.

— Новая Аяна Такамура, — прошептала Ёиси.

— Она здесь воплотила себя.

— Воплотила...

Воплощение — это ведь то. Рождение сына божьего как человека. Значит, Аяна Такамура стала богом? Не может быть. Такого не бывает. Боги — это лишь то, что создали люди, нет, они существуют только в сердцах верующих, и, и...

— И, чёрт тебя дери, они хоть немного приличнее! — крикнул я, мучаясь от подступающей желчи.

— Знаешь, вид страдающих людей — это ведь так забавно, не правда ли?

Во тьме раздался ясный, звучный голос.

Вздрогнув, я обернулся к телу Аяны Такамуры. «Неужели ожила?» — подумал я и направил на неё свет телефона. Но тело оставалось телом. Оно не двигалось. И уж тем более не говорило, лишь лоснилось и блестело в молчании.

— Теория о врождённой доброте, теория о врождённой порочности... я думаю, обе они неверны. Изначально в человеке нет ни того, ни другого. Он просто слаб.

От этих слов мой желудок снова сжался. К горлу подступила волна едкой желчи.

— К... кто это? — я попытался выдавить из себя голос, но получился лишь стон.

— Он просто слаб и каждый раз действует так, как ему удобно. Он голоден. Поэтому он ест то, что перед ним. Будь то растение или ещё живое животное — он ест. В этом нет никакой этики. Этика — это лишь пустая болтовня сытых бездельников, понятие, которое для тех, кто находится на грани жизни и смерти, не более чем воздух. И только-то. И несмотря на это, забыв обо всём, говорить о боге, о дьяволе... тебе не кажется это смешным? Почему, когда кого-то травят, люди испытывают такой подъём? Ой, только не говори банальностей вроде «я не такой». Эти дешёвые понты здесь ни к чему. Здесь только мы. Первое, что ты подумаешь: «Как хорошо, что травят не меня. Как хорошо, что на позор выставили не меня». И только убедившись, что ты в безопасности, ты почувствуешь, как из глубины души зарождается чувство наслаждения. То, что ваше поколение называют «поколением ютори*» — это то же самое. Просто ослабевшее общество в целом хочет найти объект ещё слабее себя. И это не неправильно. Это наслаждение от того, что ты избежал участи стать объектом осуждения. Именно благодаря этому чувству люди и смогли выжить. Смогли сохранить свою жизнь. То есть, чужое несчастье — это весело. Очень весело... так ведь получается, да?

*Поколение ютори (ゆとり世代, ютори сэдай): Термин, используемый в Японии для описания поколения, выросшего в период «ютори-образования» (с конца 1980-х до начала 2000-х), которое характеризовалось снижением учебной нагрузки. Часто используется с негативной коннотацией, подразумевая отсутствие амбиций, низкую стрессоустойчивость и т.д.

Тело не двигалось.

Я не мог возразить, лишь впитывал этот голос. Впитывал всем телом эти чернейшие слова.

— И только признав это, я думаю, человек может перейти на следующую ступень.

Чёрт, нельзя. Нельзя слушать этот голос. Этот кто-то, может, и невинен, но... он — мастер проклятых слов, которые одним лишь своим звучанием склоняют душу на свою сторону.

В следующее мгновение... я взревел.

Я заорал как сумасшедший, насильно пробудил все силы своего тела и схватил за руку Ёиси, которая должна была быть рядом.

— Пошли, Ёиси!

Я развернулся и сломя голову бросился бежать. Просто бежал назад, по тому пути, которым мы пришли. Я понятия не имел, куда бежать, чтобы спастись от этого голоса и этого сгустка, но я просто держал Ёиси за руку и бежал.

Однако...

— Знаешь, тот, кто придумал понятие под названием «Бог», — величайший гений в истории человечества.

Голос преследовал меня.

В кромешной тьме, где не было ни верха, ни низа, ни переда, ни зада, этот ясный голос приближался сзади. Мне казалось, я чувствую, как хихикающий голос дышит мне прямо в ухо... и в то же время сердце бешено заколотилось, и из глубины души поднялось очень дурное предчувствие.

— Разве ты не находишь, что это самая успешная бизнес-модель в истории человечества — заставить людей поверить в такое туманное понятие, как Бог, так, словно он существует, и вдобавок выкачивать из них богатства?

От этого голоса, звучащего совсем рядом, на глаза навернулись слёзы.

— ...Э-эй?

Но когда я попытался повернуть голову...

— Не оборачивайся.

Раздался твёрдый голос.

— ...Ёиси? Это ты, да?

Я кричал, не отпуская её руки и продолжая бежать.

— Это я. Я прямо за тобой. Поэтому не оборачивайся. Просто беги.

— Д-да!

Сам не знаю почему, но я, ухватившись за эти слова, продолжал бежать.

Но тьма становилась всё гуще. Она была тёплой и липкой, обволакивала всё тело, и двигаться было так же трудно, как в воде. Но я всё равно отчаянно отталкивался от земли. Крепко сжимая руку Ёиси, я просто бежал, чтобы спастись.

Но...

— Это бесполезно.

Голос снова раздался прямо за спиной.

— Сначала эго... это нужно признать. Люди — сгусток злой воли. В отчаянной ситуации родители съедят даже собственных детей. И винить их за это — ошибка.

Слова отдавались в моих костях, в моей плоти, словно передаваясь по руке Ёиси, которую я сжимал.

— Бесполезно сдерживать это этикой или религией. Злая воля лишь затаится в глубине души. И там она будет вариться, чтобы однажды внезапно вырваться наружу. Став ещё гуще, ещё чернее, она вырвется в этот мир.

— Э-эй, Ёиси? — снова крикнул я назад.

Голос, который до этого, казалось, звучал прямо у меня в голове, теперь явно лился на меня живым, сотрясающим воздух звуком. Словно он обрёл плоть в виде голосовых связок, он достигал моих ушей, отдавался эхом вокруг... и эта мысль уже прочно засела у меня в голове.

Действительно ли за мной Ёиси?

Действительно ли эта холодная рука, за которую я сейчас отчаянно держусь, принадлежит Ёиси?

«Эй, ты заметил?»

Это были последние слова из тетради Аяны Такамуры. Устное изложение... или исследование текстов и наборов символов, которые могут вызывать духовные явления, если понять их смысл. «Нельзя замечать», — говорила Кришна-сан. «Нельзя замечать то, чего желает Аяна Такамура». Если заметишь, это станет реальностью.

Это ловушка.

Самая важная ловушка, которую подстроила в конце Аяна Такамура.

Но... если так, то что мне делать? Что мне делать теперь? Если я обернусь и увижу лицо Ёиси, этот страх пройдёт. Но если я обернусь, и там не будет Ёиси? Если там будет смеяться Аяна Такамура, превратившаяся в жировоск? Тогда я даже стоять не смогу.

Это...

Это ведь прямо как в каком-то мифе.

Точно, история о том, как Идзанаги бежал из страны мёртвых, преследуемый Идзанами... нет, или история о гибели Содома и Гоморры. Кажется, и в греческой мифологии было что-то похожее. Чей это был миф, какой именно? Чёрт, не могу вспомнить. Но главное, что было у них общего, — ни в коем случае нельзя было оборачиваться. Все, кто оборачивался, попадали в ужасную беду.

— Разве тебя не учили? Если смешать все цвета, всегда получится чёрный.

Ке-ке-ке-ке-ке-ке-ке, — жуткий, похожий на крик диковинной птицы, смех прогремел во тьме.

Я не оборачивался, но мне казалось, что кто-то за спиной смеётся, разорвав свой красный рот до ушей.

Но... но колени уже были готовы подогнуться. Мне казалось, я больше не смогу бежать в таком состоянии паники. Я лишь из последних сил переставлял ноги, чтобы не упасть, но на самом деле просто падал вперёд. Человек не может проявить свою истинную силу, пока не будет уверен в том, что он делает. Это и есть мотивация. Даже для бегства нужна мотивация, и никто не побежит, если не будет уверен, что действительно спасётся. И если я держу за руку не Ёиси, то всё, что я делаю, — бессмысленно. Даже тот прыжок с крыши со слезами на глазах потеряет всякий смысл.

Действительно ли я держу за руку Ёиси?

Правильно ли я действую, чтобы вернуть Ёиси в наш мир?

Если нет, то нужно вернуться. И на этот раз точно забрать Ёиси и снова бежать. А для этого нужно обернуться. Точно обернуться и убедиться, кто за мной...

Когда я пришёл к этой мысли и моя голова уже начала поворачиваться назад...

— Отпусти руку.

Раздался этот голос.

— Это самый рациональный и правильный выход.

...Ёиси?

— Пока я здесь, ты, наверное, не сможешь отсюда выбраться.

— Н-не неси чушь!

Наклонившаяся было голова снова устремилась вперёд, и я, продолжая бежать, заорал:

— Слушай внимательно. Я не могу отрицать, что мне комфортно во тьме.

— Эй, Ёиси, хватит нести чушь! Беги! Да хоть иди, только не останавливайся!

Но в руке Ёиси уже не было силы. Она не сжимала мою руку в ответ.

— Мы с тобой стоим в разных местах. Мы видим разные пейзажи.

От этих слов...

...мои ноги сами собой остановились.

Сцепившись руками, мы застыли в этой непроглядной тьме.

Здесь не было ни цвета, ни звука. Не было даже надежды. Зато злой воли было хоть отбавляй. Она была настолько всепроникающей, что, казалось, если не отдаться ей, то здесь и устоять невозможно.

И эта тьма...

...и была тем миром, который всегда видела Мицуруги Ёиси.

Я хотел хоть как-то вытащить Ёиси в тот мир, который вижу я. В светлый мир. В мир, где все могут смеяться. Кришна-сан всегда говорила, что это невозможно. Но я где-то в глубине души верил, что смогу. Но чтобы вытащить её за руку, мне нужно было спуститься туда, где стоит она. Встать в этой тьме, не дать ей поглотить себя и обладать силой, способной выдержать вес двоих. Такое... мне было не по силам. И если я не мог, то и не стоило с самого начала ввязываться. Нужно было, как студенты из нашего универа, делать вид, что тебе всё равно, и жить в своё удовольствие в пределах своей ответственности. Наверное, это и есть мудрость. Наверное, так и должны жить все. Стать взрослым — это и значит. Идти на компромиссы. Различать, что ты можешь, а что нет. А я, который так и не научился этому, был ребёнком. Поэтому я и был белой вороной в университете. Не мог стать одним из них.

— Я... — по моей щеке потекла слеза.

— Я... такой ребёнок...

Это ступенька на пути к взрослению. И в этом мире есть вещи, перед которыми не продвинешься, если не сдашься. А я до сих пор упрямо бежал от этого, поэтому и был чужим. Я был ребёнком, поэтому и вляпался во все эти странные происшествия.

Путь, который проходят все. Сдаться. Смириться с тем, что не можешь, и стать взрослым.

Меня охватило бесчисленное множество сожалений, и силы покинули моё тело. «Соберись», — кричал кто-то внутри меня, но этот голос становился всё тише. Мои пальцы и пальцы Ёиси, до этого сцепленные из последних сил, наконец, начали расходиться.

— Поэтому... я и не знала.

Этот тихий, дрожащий голос достиг моих ушей.

— Сколько бы дней я ни думала, сколько бы не спала, я не знала.

— ...Чего? — спросил я охрипшим голосом.

— Как, ну как же мне стать твоим другом.

В тот миг, когда смысл этих слов достиг самого дна моей души...

...бесчисленные осколки разом ворвались в меня. Я услышал, как что-то, бывшее разрозненным, со щелчком встало на свои места. Я понял, что это я сам грандиозно всё перепутал.

Неужели, она...

Неужели, она, всё это время...

«Двадцать дней, семь часов и сорок две минуты».

Слова Ёиси при нашей новой встрече эхом отозвались в ушах.

Двадцать дней, семь часов и сорок две минуты... она думала об этом, отсчитывая время до секунды? Перед часовой башней посреди ночи... во время кошачьей заварушки по дороге из школы. И так упорно, что оказалась запертой в библиотеке. С покрасневшими глазами, со всей своей серьёзностью, она думала только об этом?

То...

То есть, то одно слово, которое она сказала мне в тот день на вокзале в Токио.

«Я стану твоим другом».

Она пыталась сдержать это маленькое, как пылинка, обещание, но не знала, как это сделать, и мучилась. Не из-за того, что видит нечисть, не из-за связанной с этим безысходной человеческой натуры... она просто искала ответ на вопрос о том, что такое «друг».

Но... разве такое бывает?

Нет... нет, если это Ёиси, то бывает. Ответ — в этой тьме. Этот мир, который всегда видит Ёиси, и есть ответ. Она, должно быть, не была уверена. Не была уверена в том, каково это — стать её другом. В этом безысходном пути. Дружба — это чувство, возникающее между в чём-то равными. Отношения, в которых делятся малым и отдают излишки. Поэтому она так зациклилась на таком простом слове, как «друг». Потому что она знает и муку одиночества, и, с другой стороны, его лёгкость. Поэтому она и не знала, стоит ли навязывать леденящую тьму, которую она видит, тому, кто станет её «другом».

Точно, во время кошачьей заварушки Ёиси, указывая на меня, сказала: «Этот человек — мой кандидат в друзья». Тогда я подумал: «Что за бред?», но теперь наконец понял. Она, пройдя через адские муки, наконец нашла для меня компромиссное определение — «кандидат в друзья». Ей пришлось пройти через все эти дурацкие, запутанные страшилки, чтобы дойти даже до этого слова.

...Дура. Она была полной дурой.

— Эй, дура! — крикнул я... и резко обернулся.

Мне было плевать, что обернуться в данном случае — это смертельный приговор. Плевать, если прямо за спиной смеётся смерть. Плевать, что во многих мифах многих богов постигла трагедия. Я, в конце концов, такой же дурак, как и она. И справиться с дурой, которая так честно относится к такому простому делу, как стать другом, может только такой же дурак, как я. Непонятного я не понимаю, а страшного боюсь. И то, что хочу видеть, я хочу видеть, а то, что не могу бросить, — не могу. Но если я здесь схитрю, я перестану быть собой, я больше не смогу нигде ходить с поднятой головой. А это — самое страшное. Слышишь, Ёиси, это — самое страшное на свете.

Я собирался сказать ей это, обернулся...

...и направил свет телефона на Ёиси. Там было лишь бледное лицо Мицуруги Ёиси. Не обращая внимания на тьму за её спиной... я заглянул прямо в её тёмные, как сама ночь, глаза и сказал:

— Дружба — это не такая уж и тяжёлая штука.

Сказал я одинокой девушке, на лице которой не было никаких эмоций.

— Просто нужно быть рядом, когда ты нужен.

Но она, наверное, всё равно скажет.

С мрачным лицом, словно неся на себе тяжёлую ношу, она скажет:

«Место, где я стою, — это бездонная тьма».

Тогда и я скажу. Скажу сколько угодно раз.

— И что с того?

Ты ведь там плачешь, да? Тебе больно, и ты плачешь в одиночестве, да? Ты хоть и потеряла чувство страха, но это просто сигнал не доходит до мозга, да? На самом деле тебе страшно, да? Ты дрожишь от страха, да?

— Тех, кто просто находится рядом в такие моменты, в миру и называют «друзьями».

В тот миг, когда от этих слов глаза Ёиси слегка расширились...

...внезапно странное ощущение охватило всё моё тело.

Это был ветер.

Откуда-то дул сильный ветер.

Я вздрогнул и огляделся.

— Выход? Откуда дует?

Я снова сжал руку Ёиси, не обращая внимания на то, что моё лицо было мокрым от слёз.

— Постой.

Мне показалось, я услышал голос в ветре.

Но это была не Ёиси. Бледное лицо передо мной молча смотрело во тьму.

— Эй, подожди.

Голос продолжал звучать, смешиваясь с ветром.

В нём уже не было той высокомерной, уверенной в себе ясности. Тембр голоса дрожал, он был слабым, как у ребёнка, цепляющегося за родителей.

— Не оставляй меня одну. Я здесь одна уже пять лет. Никто не мог сюда добраться. Тьма здесь гораздо гуще, чем та тьма, к которой я стремилась, которую любила и к которой меня влекло. Она такая чёрная, что вот-вот поглотит. Так не должно было быть. Так я снова останусь одна...

— Нельзя накладывать сознания, — тихо сказала Ёиси.

— Сейчас она — антисоциальная личность в истинном смысле этого слова.

От этих слов я пришёл в себя, и Ёиси продолжила:

— Завышенное самомнение, эгоцентризм. Отсутствие сожаления и чувства вины, холодность и отсутствие эмпатии. Многословна и на первый взгляд дружелюбна, но не несёт ответственности за свои действия... к этому определению антисоциального расстройства личности на самом деле есть ещё одно добавление.

— Ещё одно?

Кивнув, Ёиси с какой-то болью добавила:

— «...и патологическая лживость». Конечно, это всего лишь ярлык одного учёного, навешенный на непостижимое явление. Но этот ярлык зажил своей жизнью, стал котодамой и теперь формирует существо по имени Аяна Такамура. Поэтому ко всем её словам сейчас нужно относиться с сомнением и...

— Тогда в чём проблема? — прервал я её.

Мне вдруг стало смешно от того, как отчаянно Ёиси подбирала слова, и я, фыркнув, сказал:

— Ты ведь сама раньше говорила, что подходишь под все эти определения.

Я сказал это во тьму... в бушующий ветер.

И сказал девушке с глазами цвета тьмы, прижимавшейся ко мне:

— Тогда я тебе гарантирую. Ты, которая совершенно не умеет читать атмосферу и вскрывает скрытые истины, — ты настолько не умеешь врать, что хочется сказать тебе: «Соври хоть немного». То есть, ты не такая, как она.

— Ты что, совсем идиот? Я не об этом говорю...

— Да, идиот! Полный идиот! Но и я, и ты, и все, кто живёт на этом свете, — идиоты! Люди во все времена были до ужаса глупы, но именно потому, что они признавали это и боролись, человечество и дошло до сегодняшнего дня, разве нет? Слушай внимательно. И я, и ты — просто идиоты, и мы нигде не сломаны. Поэтому... поэтому тебе незачем одной сидеть в таком тёмном месте!

В тот момент ветер изменил направление.

И этот печальный голос, словно развеянный ветром, достиг моих ушей.

— Я была неправа?

— В этом университете... я не смогла стать Марией?

Что это?

Сам не знаю, что, но... меня это взбесило.

Из глубины живота поднялась клокочущая ярость.

Не все, кто ходит в такое замкнутое пространство, как школа, находят свою цель в жизни. У каждого своё время. Поэтому и сомневаются. Всегда сомневаются, правильно ли они поступают. Теперь я могу это сказать. Университет — это место для сомнений. И я, и Ёиси, и студенты из нашего универа, и даже Кришна-сан — все мы, наверное, всегда сомневаемся. И, наверное, будем сомневаться всю жизнь, до самой смерти. Стать взрослым — не значит идти на компромиссы. Наверняка есть и другие взрослые. Поэтому нет никакой границы между взрослыми и детьми. Всем нам остаётся лишь отчаянно бороться всю жизнь. Смотреть в лицо стене, которая перед нами.

Поэтому я сказал.

Я прокричал в ветер так, что чуть не сорвал горло.

Это было обращено не к Аяне Такамуре.

Это было обращено к чему-то, что Аяна Такамура пыталась разрушить... нет, к кому-то в этом мире, кто пытается загнать нас в одни рамки. К обществу, которое называет нас «поколением ютори», к взрослым, которые грезили об искусственном создании Марии, к интеллигентам, которые называют непонятное им мышление расстройством личности, к чему-то твёрдому, очень твёрдому, что составляет этот мир и что я, такой как есть, как бы ни бился, не смогу сдвинуть.

— Эй, слушай, дура! Я, конечно, в религиях не разбираюсь. И перед мужиком, который умер две тысячи лет назад, у меня нет никаких обязательств. Но я заступлюсь за этого бородатого плотника. Слушай, спаситель — это не врождённое качество. И его не создают толпой. Это, в конце концов, заслуга, приобретённая после! Только потому, что он был идиотом, который родился в безнадёжном мире, познал там бесчисленные отчаяния и всё равно пытался спасти всё, противостоя бесконечной стене... только поэтому его и называют Мессией даже спустя две тысячи лет, разве нет?!

В тот же миг...

...с грохотом мир раскололся.

Что-то посыпалось дождём. Как будто прорвало ливень, что-то падало.

— ...Ай!

Я поднял то, что ударило меня по голове, — это была маленькая рыбка. И лягушка, и гвоздь, и даже черепаха. И бесчисленное множество других мелких животных, и вода, и замороженные волосы.

— М... мистический дождь?

— Тьма... рушится, — ответила Ёиси, пока я пригибался, защищая голову.

Дождь из обломков вскоре превратился в бурный поток органики, от которого нельзя было поднять головы. Это был распад, по сравнению с которым обрушение особняка из моего сна было ничем. И где-то послышался искажённый крик... и это давление ветра. Ощущение, как сжимаются яйца... то есть, пах. Мне это знакомо, но... эй, погоди-ка. Это ведь ощущение, что тело куда-то стремительно падает. Чёрт. Под ногами ничего нет. Нет земли, на которой можно стоять. Я сейчас точно куда-то падал.

И в то же время я почувствовал, как тьма понемногу редеет.

Холод, отторгающий всё живое, сменился тёплым, полным жизни воздухом, и меня окутали разнообразные запахи. Сильный ветер трепал мои волосы. Одежда хлопала на ветру, и я только сейчас понял, что на мне блейзер старшей школы при университете Комей.

— Эй, это... неужели.

Вокруг меня в ночной тьме сияли бесчисленные неоновые огни. Огни человеческих жилищ. Мирные огни домов, где люди отдыхают. Неужели... это то самое? То место, откуда я прыгнул со здания школы? Всё начинается сначала? И вообще, хоть это и моя вина, что я прыгнул, но разве это не плохой конец в любом случае?

В этот момент я почувствовал слабое тепло на кончике своей руки. Я что-то сжимал. Посмотрев на свою руку... я увидел Мицуруги Ёиси, чьи волосы, как и мои, развевались в ночном небе.

— В порядке?

— Пока да.

— Ну, да, — мы с Ёиси, падая, обменялись дурацкими фразами.

— И вообще, это ведь уже всё, да? Мы сейчас разобьёмся о землю, и конец, да?

— Обычно предсмертные видения бывают прямо перед смертью, так что, наверное, да.

От этого спокойного замечания Ёиси я наконец-то запаниковал.

— О-о-о, эй, не неси чушь! Я не хочу умирать! Сделай что-нибудь!

— Я же сказала, не ищи меня.

— Сейчас не время об этом говорить! Что делать-то?

— В случае с Аяной Такамурой, её поглотила та сторона, поэтому её тело исчезло. Это был редкий случай, когда она смогла перенестись в тот мир и телом, и духом.

— А в нашем случае?

— Если не произойдёт какого-нибудь очень удачного стечения обстоятельств... мы оба умрём.

...Эй, не неси чушь.

У меня ещё слишком много дел в этом мире. Я не женат, я хотел покататься на большом мотоцикле и когда-нибудь сесть за руль старой американской машины. Я хотел съездить к руинам инков, и у меня ещё куча видеоигр, в которые я хотел поиграть, и фильмов, которые хотел посмотреть, и манги, и музыки, которую хотел послушать. Всё это — мои скромные мечты, которые я собирался осуществить, когда выйду в общество и начну зарабатывать. Я — сгусток нереализованных желаний и навязчивых идей!

Я думал, что кричу это со слезами на глазах, но...

...на самом деле, наверное, лишь беззвучно открывал и закрывал рот.

Лишь спокойные слова Ёиси в ревущем ветре достигли моих ушей.

— Я счастлива.

— Что?

— Такая смерть... для меня это слишком большая роскошь.

— ...Счастлива? Не неси чушь, я ни капельки не счастлив!

Это ведь самоубийство, чёрт тебя дери! Нет, поскольку среди останков будет и Ёиси, которая исчезла два дня назад, это станет загадкой, которую будут передавать из уст в уста до скончания времён. «Загадка прибавившегося трупа: таинственное двойное самоубийство в университете Комей» — под таким заголовком это, несомненно, приведёт в восторг всех фанатов оккультизма в мире. Ах, чёрт, ну конечно, я, который так любил загадочные истории, сам стану загадочной историей. Охотник стал добычей — это ведь так говорят? Кришна-сан, простите. Спасибо за всё. Я был идиотом, что связался с Ёиси. Но даже если я перерожусь, я, наверное, поступлю так же, так что я, видимо, безнадёжен. Не мне говорить о Ёиси, я сам был идиотом...

И в тот момент...

...я почувствовал сильный удар в спину.

Дыхание перехватило, позвоночник затрещал так, будто всё тело разваливается на части.

Я не мог вдохнуть и начал сильно кашлять.

— Кх... кхе-кхе!

Но... стоп?

Я жив. Я жив?

Или я уже умер, и поэтому не так больно?

Пока я в оцепенении думал об этом...

— Идиот, что ли? — раздался знакомый язвительный голос.

Я сфокусировал свой затуманенный взгляд на том, кто это сказал.

Там была Кришна-сан в школьной форме. В её больших глазах на детском лице стояли слёзы, и она смотрела на меня сверху вниз.

— ...К-Кришна-сан?

— С возвращением.

Рядом, тоже с облегчением улыбаясь, стоял красавчик-старшеклассник, Юкито Куримото-кун.

— ...Э? Что... что происходит?..

Наконец, повернув голову и оглядевшись...

...я увидел, что мы с Ёиси лежим, держась за руки, на большом гимнастическом мате.

— Хорошо, что успели.

Присмотревшись, я заметил, что Кришна-сан задыхается. Похоже, они вдвоём с Юкито-куном притащили этот мат сюда из спортзала.

— Откуда вы знали, что мы упадём именно сюда?

На мой вопрос, от которого я только сейчас начал дрожать, Кришна-сан слабо улыбнулась.

— Совсем... на грани! Но можно сказать, что это всё твоя скрытая добродетель*. То, что я в последний момент догадалась, — всё это, возможно, благодаря твоим стараниям.

*Скрытая добродетель (陰徳, интоку): Буддийское понятие, означающее добрые дела, совершённые тайно, без ожидания похвалы или награды, которые, как считается, приносят кармическое вознаграждение в будущем.

— Эм, я вообще ничего не понимаю.

— Всё благодаря феномену мистического дождя, который мы с тобой вместе переводили.

— ...Что?

— Падающие объекты — одного вида.

...А-а.

Точно.

Так вот в чём дело.

Те огромные материалы из Англии. Про то, как однажды с неба внезапно начинали падать лягушки, рыбы, кровь или камни, что называли проделками торнадо или инопланетян, а в Японии с древности называли «мистическим дождём», — тот самый странный феномен... мистический дождь.

После этого Кришна-сан, вернувшись в университет, всё-таки забеспокоилась и вместе с Юкито-куном снова пришла в школу. Увидев, как я один стою на крыше спиной к краю и шатаюсь, она, похоже, в панике начала кричать мне снизу, но я никак не реагировал... и тут её, словно озарение, осенило.

— Там два дня назад была Ёиси. Вероятность этого высока, судя по оставленным туфлям. А сейчас там стоит Наги-кун. Скорее всего, он стоит так же, как и Ёиси перед исчезновением, — спиной к краю на водонапорной башне. И тут я внезапно вспомнила. Ту фразу из бесчисленных примеров, которые мы с таким трудом переводили. Общность — то, что падают объекты одного вида. И меня осенило: а что, если феномен мистического дождя — это пространственно-временной перенос, когда искажение восприятия пространства и времени, возникающее в состоянии на грани жизни и смерти, влияет на реальность? Поэтому я и подумала, что ты тоже пришёл к этой гипотезе и потому так делаешь. А значит, в следующую секунду Наги-кун наверняка прыгнет оттуда. Но упадут предметы одного вида — то есть, вы вдвоём с Ёиси, — интуитивно поняла я.

...Нет, ну, если честно, я в тот момент вообще не вспоминал ни о каком феномене мистического дождя.

— Поэтому я и говорю, что это скрытая добродетель. То, что ты, несмотря на занятость на подработке, не спал ночами и работал, — это, видимо, сильно засело у меня в голове. Поэтому я и была так уверена. И вот результат.

Схватившись за протянутую руку, я поднялся и наконец обернулся к Ёиси.

Ёиси так и лежала на мате, раскинув руки и ноги. Короткая юбка задралась до неприличия, но она даже не пыталась её поправить. Словно недоумевая от того, что вернулась в этот мир, она смотрела прямо в небо.

— «Смотреть нельзя»... запрет.

— ...А?

— «Смотреть нельзя», что?

Но я, поддавшись её примеру, тоже посмотрел на ночное небо.

На небе сияла особенно яркая звезда. Эм, кажется, Вега.

— А... ты о созвездии Лиры, — так же глядя в небо, сказала Кришна-сан и обессиленно села.

— Её «запрет на смотрение» — это отсылка к древнему мифу об Идзанаги и Идзанами, истории о том, что нельзя оборачиваться и смотреть, и если сделаешь это, то навлечёшь на себя несчастье. В психологии это называется эффектом Калúгулы*.

*Эффект Калигулы: Психологический феномен, при котором запрет на что-либо лишь усиливает интерес к этому объекту или действию. Назван в честь скандального фильма Тинто Брасса «Калигула», который был запрещён к показу во многих странах, что лишь подогрело к нему интерес.

Пока я рассеянно слушал эти слова, Юкито-кун тоже сел, обхватив колени. Сами того не желая, мы все оказались в позе, в которой смотрели на ночное небо, образовав вокруг Веги что-то вроде квадрата.

— Похожие истории есть по всему миру. И в истории этого созвездия тоже. Лира — это лира, которую бог солнца Аполлон подарил своему сыну Орфею, отсюда и название. Орфей, потеряв свою любимую жену, отправился к богу смерти Аиду просить, чтобы тот вернул её к жизни.

А-а, — вспомнил я.

Точно, Орфей. Это его я тогда пытался вспомнить.

Словно вся накопившаяся грязь спала... в небе Токио, что было редкостью, сияло множество звёзд. Под этим небом Кришна-сан продолжала рассказывать:

— Аид, глубоко тронутый игрой Орфея на лире в память о жене, решил нарушить правила и вернуть её. Но он сказал Орфею, что тот ни в коем случае не должен оборачиваться назад, пока не выйдет из царства мёртвых. Но он обернулся. Он забеспокоился, идёт ли за ним жена. И тогда она снова вернулась в подземный мир, а Орфей, убитый горем, тоже умер. Говорят, что опечаленный Аполлон вознёс лиру Орфея на ночное небо.

— Запрет на смотрение — это предварительное принятие неизбежного несчастья, — на слова Ёиси Кришна-сан кивнула.

— ...Понятно. То есть, это своего рода сострадание богов, чтобы хоть немного облегчить удар от неизбежного несчастного конца.

Не очень понятно, но... в общем, что Ёиси хочет сказать о том, что будет со мной, раз я обернулся в ситуации, когда этого делать было нельзя? Пока я ломал голову, Ёиси, вздохнув, медленно поднялась. Она раз посмотрела на меня и...

— Я же сказала, не ищи меня, — на этот раз пробормотала она с какой-то застенчивостью.