— Тебе действительно не стоит здесь находиться.

Элайдже даже не потребовалось открывать глаза, чтобы понять: пришел Мано. Даже если бы он не почуял приемного брата с помощью [Души дикой природы], присутствие того трудно было назвать незаметным. Каждое его движение порождало рябь в воздухе, безошибочно всколыхивая местную этеру.

— Ты можешь это контролировать? — спросил Элайджа, наконец распахнув веки и повернувшись ко второму дракону.

Мано остановился рядом. Под тяжестью его поступи затрещала и промялась поверхность гриба. В качестве защитной реакции исполинский организм выбросил в воздух порцию мощных заразных спор. Они закружились вокруг Мано, словно обладали собственной волей, но тот попросту не обратил на них внимания.

Будь он обычным божеством, они, возможно, и смогли бы зацепиться в его легких. Впрочем, даже тогда споры убили бы его не сразу. Вместо этого они медленно проросли бы в инфекцию, которая в конечном итоге заменила бы его нервную систему мицелиальной сетью. В этот миг зараженный перестал бы быть собой.

Осталось бы от него хоть что-то? Крупица разума, запертая в чуждом мире? В мире, где у нее нет ни капли контроля и где она живет исключительно по прихоти непостижимого существа.

Это была бы ужасная смерть, но еще худшая участь — продолжать так жить.

К счастью, ни Элайдже, ни Мано заражение не грозило. В случае с первым дело было в сочетании стихийного сродства, закаленного тела высокой ступени и взаимопонимания, которого он достиг, общаясь с колоссальным грибом. Элайджа провел здесь добрых два дня, просто наблюдая за непрекращающейся битвой грибниц, и за это время сумел прийти с тварью к подобию перемирия.

Для этого пришлось прибегнуть к [Облику спор], который исполин поначалу расценил как нападение. Лишь когда Элайджа доказал, что не несет угрозы, гриб стал терпеть его присутствие. И только спустя еще несколько часов Элайджа счел, что может без риска вернуться в драконий облик.

В случае же с Мано его фактический иммунитет проистекал из простого и всеподавляющего факта его трансцендентности. Гриб был силен — божество высокой ступени на пороге собственного возвышения. Однако разница между ними оставалась бездонной пропастью, непреодолимым океаном.

Он мог навредить Мано не больше, чем сам Мано — Кирлиссе.

— Контролировать что? — спросил дракон, усаживаясь рядом с Элайджей. Его алебарды, к счастью, нигде не было видно. Опусти он эту махину на поверхность гриба — и новой битвы ради самозащиты было бы не избежать.

— Свою ауру, — ответил Элайджа.

— Зачем?

Этот простой вопрос идеально отражал всю философию дракона. Он был настолько прямолинеен и прост, насколько это вообще возможно. Если что-то не нравилось — он говорил прямо. Если возникала проблема — пытался ее решить. А если решить не удавалось — дрался до последнего вздоха. Скорее всего, именно поэтому он и проводил так много времени в бездне.

Или, возможно, именно время, проведенное в бездне, сделало его таким.

Там, на передовой, всё могло быть настолько простым, насколько ты сам того желал. А Мано любил максимальную простоту.

— Во-первых, ты делаешь грибу больно, — пояснил Элайджа. — Во-вторых, ты задумывался, что произойдет, если тебе встретится кто-то, не способный выдержать твое присутствие? Я не уверен до конца, но рябь, расходящаяся от каждого твоего шага, смертного, скорее всего, просто разорвет на куски.

— Я редко встречаю смертных, — почесал подбородок Мано. — Точнее, вообще не встречаю. Не припомню, чтобы мне хоть раз попадался смертный.

— Серьезно?

— А где бы я их встретил? — удивился он.

И тут Элайджа вспомнил, что воспитание драконьего потомства сводилось к тому, чтобы предоставить молодняк самим себе — фактически они жили как дикие звери, пока не обретали разум. Обычно это совпадало с восхождением, а также с первым шагом на пути культивации ядра.

— У тебя есть дети?

— Конечно. Тысячи, — буднично отозвался Мано. — Хотя разума достигла лишь сотня или около того. Из них настоящими драконами стали семеро. Остальные — дрейки.

— А внуки?

Мано ответил, что внуков у него тоже в избытке, хотя подавляющее большинство — дрейки. Он попытался сделать вид, будто это его нисколько не расстраивает, но Элайджа достаточно хорошо изучил брата, чтобы заметить правду. И как бы это ни претило его собственному обостренному чувству равенства, Элайджа его понимал. На кону стояло будущее вида, и культура драконов формировалась с четким осознанием этого факта.

По той же самой причине за Элайджей по пятам тащилось оскорбительное клеймо «получешуйчатого». К худу или к добру, он обладал силой дракона. Его обликом и сущностью. Но он никогда не сможет внести вклад в продолжение драконьего рода — в самом прямом биологическом смысле. Он не мог стать отцом драконов. В лучшем случае его дети станут дрейками — и то лишь при условии, что он сойдется с драконицей. Если же его избранницей станет женщина другой расы, родятся серпенторы.

Имело ли это значение лично для него?

Немного, даже если сам Элайджа старался убедить себя в обратном. Годами он взращивал и укреплял в себе драконью суть. Но стоило ему попасть в Империю Чешуи, как эту внутреннюю уверенность принялись методично подтачивать, пока он сам не начал задаваться вопросом: а вдруг эти спесивцы правы? Вдруг он неполноценный дракон? Да и дракон ли он вообще?

Статус утверждал, что дракон. Ядро подтверждало то же самое. И лишь непреложные законы природы оставались единственным, но оглушительным голосом против.

— Ты когда-нибудь даровал кому-нибудь ядро? — спросил Элайджа.

Мано тяжело вздохнул:

— Однажды.

— И что произошло?

— Ничего хорошего.

— Оу. Сочувствую.

Мано пожал плечами, и от этого движения по воздуху снова разошлась мощная волна давления. Она начисто содрала несколько слоев с поверхности гриба — словно едкий вихрь, сотканный из чистой этеры и первобытной мощи дракона.

— Большинство дарованных ядер приводят к весьма посредственным результатам, — пояснил здоровяк. — Разумным трудно принять драконью сущность. Они либо продолжают жить так, как жили раньше, просто получив больше силы, либо ударяются во все тяжкие, пытаясь соответствовать новой расе. Многие становятся фанатиками, одержимыми жаждой власти.

— Мать в этом плане — исключение из всех правил, — продолжил Мано. — Потребовался бы Ученый, чтобы разложить это в цифрах, но процент удачи у нее… феноменально высок. Возьми хотя бы себя. Если кто-то и мог считаться прирожденным драконом, так это ты, брат.

— Но что это вообще значит?

Мано ответил не сразу. Вместо этого он устремил взор вдаль, несколько мгновений разглядывая бесконечный грибной лес в пещере. И лишь затем заговорил:

— Многие убеждены, что всё сводится к доминированию. Отчасти это правда. Драконы превосходят других, факт. Существовали расы и могущественнее, но все они практически сгинули. Великие титаны; истинные фениксы с размахом крыльев, сравнимым с пылающими галактиками; апсары, способные шевелением пальца передвигать целые леса... Столько великих народов — и где они теперь? Титаны выродились в гигантов, фениксы опустились до уровня диких зверей, а апсар истребили враги природы. Крупицы их крови — или древесного сока, полагаю, — всё еще текут в жилах спригганов и дриад, но их сила жалкая тень былого величия. И пока эти титаны гибли, драконы продолжали жить. Так что, возможно, дело в выживании.

Он снова замолчал, но Элайджа не стал нарушать повисшую тишину. Он знал: Мано еще не закончил мысль.

Наконец тот продолжил:

— Я думаю, истинного дракона определяет мировоззрение. Категорический отказ сдаваться, даже когда вся реальность кричит тебе отступить. Сила тела, разума и души, позволяющая сделать то, что должно. Не ради себя любимого, а ради гордости целого вида. Это свобода и несгибаемость, власть и мощь. Это неспособность свернуть с избранного пути. — Он повернулся, устремив на Элайджу бездонно глубокий взгляд. — Короче говоря, это ты, брат. И я этому завидую.

— Серьезно?

Мано пожал плечами:

— Я видел тебя на турнире.

— Ты был на последнем поединке, — вспомнил Элайджа.

— И на том, другом, тоже.

— Со Скаханом.

— Знаешь, что я увидел в тот день? — спросил Мано. — Почти вся толпа с ужасом наблюдала за тем, как ты методично разбирал эту змею на части. Я кожей чувствовал их отвращение и страх. Но трансцендентные? Они все видывали вещи и пострашнее. Большинство из них творило зверства во много крат хуже — и столько раз, что напрочь утратило способность чувствовать ужас содеянного. И всё же они попытались вмешаться. Знаешь почему?

Элайджа лишь пожал плечами.

— Гордыня и озарение. Они увидели в тебе несгибаемую волю сделать то, что необходимо. И это напугало их до колик, — произнес он. — Трансцендентные испугались мальчишки. Испугались того, что ты олицетворяешь.

— И что же я олицетворяю?

— Рождение истинного дракона. Не копии с копии, чья личность слеплена из культурного багажа и заученного поведения, — объяснил Мано. — Исключительно силой чистого инстинкта ты действуешь так, как в глубине души мечтал бы действовать каждый из них.

Он провел широкой ладонью по выбритой части головы.

— Пошел бы я по такому пути, представься мне подобный шанс? — тихо произнес он. — Не знаю. Я выучился быть драконом задолго до того, как начал понимать разницу между истинным естеством и привитыми догмами. Хочется верить, что пошел бы.

Элайджа промолчал — главным образом потому, что был слишком ошеломлен. В голове попросту не укладывалось, что Мано, трансцендентное существо с десятками тысяч лет за плечами, искренне завидовал ему.

На губах Мано промелькнула слабая улыбка, и он покачал головой:

— Я повел себя как круглый дурак, когда мать только даровала тебе ядро. Я счел это ошибкой. Бессмысленной тратой силы, которая могла бы послужить нашему общему делу в войне с тварями Опустошителя. Сколько в этом решении было слепого раздражения на мать? Не знаю. Изрядно. Скорее всего, почти целиком.

— Но как бы часто мы ни грызлись, есть одна непреложная истина, — продолжил Мано. — Мать умнее всех нас вместе взятых. Ее суждениям стоит доверять.

— В чем суть ваших разногласий? — поинтересовался Элайджа. До него долетали обрывки разговоров, да и Сара выдвигала немало теорий: одни крутились вокруг древнего скандала, другие, вероятно, били куда ближе к цели. До сих пор Элайджа не решался спросить напрямик.

— Во всём, — признался Мано. — Между теми, кто избрал воинскую стезю, и некомбатантами всегда существует естественное трение. А в нашем случае оно обострено стократ, ведь она отказалась от чистого боевого класса в пользу гибрида. Для большинства воителей это равносильно признанию в трусости — оскорбление, ранящее чешую каждого истинного Воина.

— Впрочем, никто и никогда не посмеет всерьез назвать Процветание трусихой. Несмотря на административную направленность, на передовой она провела больше времени, чем длится вся моя жизнь, — добавил он. — В основном наши споры упираются в разницу философий. Ты знаешь, как работает трансцендентность?

Элайджа покачал головой:

— Не особо.

— Этот термин буквален. Выход за пределы Системы. Однако степень, в которой мы выходим за ее рамки, может быть разной, — объяснил Мано. — Для трансцендентного существует три пути развития. Первый — продолжать набирать уровни, пользуясь дальнейшей поддержкой Системы. Уровни приносят характеристики и эволюции способностей.

— То есть всё то же самое? — уточнил Элайджа. — А уровни вообще заканчиваются? Есть какой-то предел?

Мано покачал головой:

— Насколько известно — они бесконечны. Мать считает этот путь легким, хотя большинство трансцендентных — особенно ветераны передовой — с ней категорически не согласятся. Ведь мы воочию видели, на что способны бесконечные уровни. Это излюбленный путь Пожирателя, хотя многие из его сильнейших фигур и делают исключения из правил.

— А остальные два?

— Культивация, — произнес Мано. — Она считается самым тяжелым путем, главным образом потому, что требует всё более глубоких личных озарений, да и сам процесс невероятно суров. Скоро ты сам убедишься, что на высших ступенях ресурсы находить неизмеримо труднее. Кроме того, этот путь пожирает уйму времени, лишая постоянного, стабильного притока мощи, который дают другие тропы. Однако никто не посмеет отрицать сокрушительную силу этого выбора. Мать отдает предпочтение именно ему.

— И последний? — спросил Элайджа.

— Его называют альтернативным развитием. Представь себе способность напрямую повысить качество отдельной характеристики. Или усилить конкретный аспект заклинания. Допустим, ты желаешь разогнать скорость передвижения. Или повысить выживаемость, полностью избавившись от потребности в пище. Возможности поистине безграничны. Одни направления практически бесполезны, другие — жизненно необходимы. Единственная граница — твоя собственная фантазия.

— Не понимаю. Как это работает технически?

— Энергия убийств. Опыт, как его называют некоторые. Обычно Система сама направляет его на повышение уровней. Однако, шагнув за ее пределы, ты обнаружишь способность перенаправлять этот поток по альтернативному руслу развития, — пояснил Мано. — Именно так развивались до появления Системы. Истинное самосовершенствование без поводырей. Думаю, мне незачем объяснять, насколько это было труднее и сколько мнимых гениев сгинуло лишь потому, что вложили свою силу не в то, во что следовало.

Элайджа легко мог это представить. Идея бесконечных возможностей манила и завораживала, но он лучше кого бы то ни было понимал, как легко свернуть не туда. Будь его воля в самом начале, он бы начал путь с облегчения выживания на острове. Снизить потребность в пище казалось бы до смешного соблазнительным решением, но в итоге это увело бы его по совершенно иной колее.

Скорее всего, последующие кошмары он бы попросту не пережил.

— Теперь ты знаешь больше, чем подавляющее большинство не-трансцендентных, — подытожил Мано. — Эти сведения ревностно оберегаются, так что я рассчитываю на твою скромность. А пока я пришел тебя забрать. Нам пора на одно мероприятие.

— Опять? — вздохнул Элайджа.

Мано осклабился:

— Мы же драконы. Единственное, что мы любим больше господства — это пышные церемонии. — Он поднялся на ноги. — Идем, брат. Встретим это испытание как истинные драконы.