Применив «Водный Контроль Тела», Элайджа сжался до минимально возможных габаритов, став едва крупнее обычной морской черепахи. На боевых характеристиках метаморфоза не сказалась ни капли, и друид рванул сквозь толщу воды подобно выпущенной пуле. Впрочем, изображать бронебойный снаряд он не собирался, использовав компактность лишь для того, чтобы вплотную подобраться к трехсотъярдовому гиппопотаму.

Река вскипела, когда чудовище резко крутанулось на месте, вновь распахивая чудовищную пасть. В ноздри друида ударил густой смрад гниющего мяса, и тут он разглядел то, что обязан был заметить с самого начала.

При всем внешнем сходстве с земным сородичем зверь бегемотом не являлся. И дело было не только в колоссальных размерах — хватало и иных анатомических аномалий. Взять хотя бы острые, подобные бивням клыки, плотным частоколом усеивавшие челюсти: поодиночке они мало чем отличались от зубов обычного гиппопотама, но поражало их количество.

Их были десятки, и каждый нес зазубренную пилообразную кромку, идеально приспособленную для свежевания жесткой плоти.

Элайджа взвинтил темп, подстегнув себя импульсом «Водоворота». Струя спрессованной воды разогнала черепаху до запредельной скорости, позволив впритирку разминуться со смыкающимися челюстями.

Зубы лязгнули с силой корабельного тарана, породив ударную волну, взметнувшуюся к поверхности настоящим цунами. Пробив гидродинамический фронт, друид со всего маху впечатался в теменную кость титана: удар промял толстую бугристую шкуру, но пропоров пару футов плоти, туша увязла.

Элайджа мгновенно сбросил личину, вернув человеческий облик. Голыми руками он вцепился в склизкий подкожный жир и волокнистое мясо, устилавшие череп зверя, и намертво зафиксировал стойку «Абсолютным Хватом». Лишь закрепившись, он пустил в ход «Душу Дикой Природы».

Ментальное восприятие иглой вонзилось в глубины головного мозга гиганта. Поначалу ничего аномального не открылось: орган был пропорционально крупнее крошечного мозга обычного земного бегемота, но первый беглый осмотр явных зацепок не дал.

Кроме тончайшей нити чужеродного эфира — той самой, что выдавала почерк Укротителя. Сомнений в диагнозе не оставалось, но плетение разительно отличалось от оков, сковывавших волков, которых друиду довелось вызволять из рабства в руинах Нью-Йорка.

Сфокусировав волю, Элайджа вонзил росток «Мантии Власти» прямиком в разум монстра.

Секундой позже пальцы едва не соскользнули.

Отчасти виной тому была волна слепой, первобытной ярости, захлестнувшей мысли чудовища: то был не просто гнев или защита угодий — бешенство выжгло все прочие эмоции без остатка, подчинив себе всё естество зверя.

Если обрывки его агонии вообще можно было назвать мыслями.

Но пуще того друид отшатнулся от омерзительных эфирных червей, извивающихся и впивающихся в духовные побеги его мантии. Вгрызться в суть они не смогли — шипы, густо усеивавшие каждую ветвь, держали оборону намертво, — но само прикосновение к сальным паразитам обожгло душу омерзением.

Впрочем, оторопь быстро схлынула — словно ненароком коснулся скользкой жабы в темноте. Куда важнее было то, что их присутствие безошибочно указало на корень заразы. Вновь укрепив ментальный заслон, Элайджа обрушил на оскверненный разум всю тяжесть своей души ранга Грандмастера. Действовал он расчетливо: не круша всё вокруг, а вытянув мантию длинным закаленным копьем, разящим в самое средоточие скверны.

Или, вернее, тончайшим скальпелем — сознание самого бегемота друид бережно обходил стороной. Пока исполинская туша металась и кружила по речному дну, поднимая тонны ила, Элайджа методично выслеживал скользкие нити чужой воли. Паразиты огрызались, извивались, переходили в контратаки и трусливо жались по углам меридианов. Но друид был охотником.

Истинным хищником.

И выслеживать добычу умел как никто.

Минута текла за минутой: настигая эфирных червей в узких протоках разума, он безжалостно рвал их в клочья духовными шипами. Снова, снова и снова — пока не сбился со счета уничтоженным паразитам.

Десятки. Если не сотни.

Зверь бился в агонии, круша речные берега. Элайджа не обращал внимания на пляску стихий, целиком растворившись в ювелирной вивисекции.

И наконец последний червь был разорван на части. Мерзкая тварь распалась на блеклые искры истая 접шего эфира, оставив сознание бегемота кристально чистым от чужой скверны.

Вот только зверь не успокоился — и причина открылась мгновенно. Паразиты прогрызли тысячи ходов в ткани чужого разума, безвозвратно уничтожив ключевые центры высшей нервной деятельности. Выскоблив личность, они оставили после себя лишь слепую, выжженную ярость.

Оставаясь под водой, Элайджа отчаянно попытался исцелить повреждения, но травма лежала далеко за пределами физиологии: раны коренились глубоко в разуме, перемолов саму структуру духовного тела. Чудовищная трансформация, сродни духовной ковке, но с обратным знаком — искалечившая саму суть зверя.

И всё же друид продолжал вливать силы, не желая отступать: океаны чистейшей жизненной силой хлынули в каналы бегемота, а «Мантия Власти» каленым железом выжигала малейшие следы паразитов. Тщетно. Для речного исполина исцеления в мироздании не существовало.

Элайджа глухо зарычал от бессилия — цепочка воздушных пузырей устремилась к поверхности реки, когда он наконец признал свое поражение.

Зверя всё равно придется убить. Изначально он шел по следу именно ради забоя, но радости финал не приносил: требуемую добычу он получит, но ценой надлома той части своей души, что призвана была защищать и оберегать дикую природу.

Раз так — он хотя бы отомстит за муки зверя.

Где-то на суше пряталась тварь, чей смертный час пробил.

Едва эта мысль кристаллизовалась в сознании, друид уловил тончайшую эфирную нить, тянувшуюся от искалеченного мозга бегемота на север, сквозь толщу воды к далекому берегу. Оттолкнувшись от массивного черепа, Элайджа оставил монстра бесноваться на дне — слепой ярости больше не требовалось поводов.

Друид пулей вылетел на поверхность, на лету оборачиваясь в «Облик Змея Мироздания». Бегемот не отстал: туша с ревом выломилась из пучины, слепо атакуя единственное живое существо в округе. Легким виражом друид ушел от смыкающихся клыков и стрелой понесся на север вдоль невидимого поводка.

Оборванная связь хлестала по ветру, словно сорвавшийся пожарный шланг, но общее направление читалось безошибочно. А на месте он найдет виновника дедовскими методами.

Лететь пришлось недолго: едва преодолев милю, Элайджа приметил крошечный хутор из нескольких строений. Беглого взгляда хватило, чтобы понять — деревушка давно заброшена, но над трубой самого крупного двухэтажного дома вился тонкий сизый дымок.

Судя по побелке и деревянной дранке на крыше, прежде здесь стоял постоялый двор или общинный трактир. Неподалеку змеился старый тракт, давно поросший бурьяном — видимо, хутор служил почтовой станцией, иных причин для жизни вдали от реки и плодородных пашен попросту не было.

Чуть в стороне взгляд друида зацепился за свежий земляной курган, до боли напоминавший братскую могилу. Не исключено, что говорила предвзятость, но фантазии не требовалось, дабы сложить два и два: выродок, сотворивший подобное со зверем, с легкостью вырезал под корень и всё местное население.

Элайджа рухнул во двор, сбрасывая личину еще в падении.

Удар ноги вынес входную дверь вместе с петлями — доски улетели во мрак дома, словно обрывки бумаги. Шагнув через порог, друид мгновенно взял след.

Добыча обнаружилась в углу гостиной.

Старик забился под балки: изо рта стекала вязкая слюна, а из ушей сочились две тонкие струйки запекшейся крови. Всклокоченная грива седых волос стояла дыбом, а иссохшую грудь прикрывал добротный кожаный доспех.

Глаза негодяя полезли на лоб.

Элайджа двинулся вперед, мерно отпечатывая шаги по скрипучим половицам. Мгновением позже в его рассудок ударил ментальный таран: друиду даже не требовалось вглядываться в плетение, дабы понять — старик попытался запустить в его мозг ровно тех же паразитов, что сгубили бегемота.

Взмахом духовной сути друид смахнул наглую атаку с презрительной легкостью, словно надоедливую мошку.

Старик сдавленно охнул, отшатнувшись к стене.

— Обычно в таких случаях принято спрашивать «зачем?», — ледяным тоном уронил Элайджа.

— Я не...

— Вот только мне плевать, — оборвал друид.

В ладони материализовался Шип. Черный клинок смазанным росчерком вспорол полумрак комнаты: вспыхнувший было защитный барьер едва заметно дрогнул и разлетелся стеклянными брызгами, не сумев даже замедлить удар. Секундой позже седая голова отделилась от плеч, прочертила дугу и с глухим стуком впечаталась в стену, скатившись на пол.

Обезглавленное тело осело: алые фонтаны из обрубка шеи били всё реже, повинуясь угасающему ритму мертвого сердца. Элайджа стоял не шелохнувшись, пока последние капли жизни не покинули убийцу.

«Душа Дикой Природы» подтвердила: ничего ценного в доме не осталось. Каким-то чудом этот выродок сумел доскрестись до полубожественной ступени — скорее всего, набивая уровни за счет растерзанных бегемотом поселений. Но лишившись своего цепного монстра, Укротитель оказался жалким слабаком, бесконечно далеким от стандартов истинной культивации.

Это была не битва. Обыкновенная казнь. В душе осталась лишь липкая пустота: долг исполнен, но триумфом здесь и не пахло.

Сжав кулаки до хруста, друид развернулся и вышел прочь. Оставлять могилу этой твари он не собирался: монстр не заслуживал ни скорби, ни памяти — лишь безымянную смерть и забвение.

Тратить время на «Облик Змея Мироздания» друид не стал: оттолкнувшись от «Поступи Облаков», он серией колоссальных прыжков понесся обратно к реке. Там вовсю гремело побоище.

Бегемот выломился на береговую отмель, угодив прямиком в засаду Рахана и его следопытов. Охотники успели навязать хитроумные путы и капканы, сковавшие безумного титана, но даже невооруженным глазом было видно: оковы трещат по швам, и зверь вот-вот вырвется на оперативный простор.

Рахан вогнал длинное копье глубоко в бок монстра, но наконечник увяз в толстом сале, пройдя едва ли на пару футов. Чудовище взревело, взметнув массивную башку в попытке перекусить охотника пополам. Но сикх, ветеран сотен рейдов и истинный полубог, пружиной отскочил назад, выдернув древко в фонтане черной венозной крови.

С флангов лучники осыпали тушу градом зачарованных стрел: наконечники детонировали вспышками стихий, но толстенная шкура с легкостью гасила урон, сводя повреждения к поверхностным царапинам.

Решив не затягивать бойню, Элайджа перетек в свою самую свежую личину: обратившись в драконью жабу, он прыжком обрушился прямо на загривок гиганта. «Абсолютный Хват» намертво припечатал перепончатые лапы к грубой серой броне.

Следом ожил «Путь Мага».

Сфокусировав волю на стихии огня, друид ощутил, как глубоко в горловом мешке зарождается обжигающая искра. Накачивая ее эфиром и классовой мощью, он раздувал пламя до тех пор, пока пасть едва сдерживала бушующий жар.

Широко распахнув челюсти, он выплюнул плотный сгусток ревущего белого огня прямо в основание черепа зверя. Шкура мгновенно обуглилась, жир вскипел и брызнул во все стороны: огненный бур за секунду проплавил плоть до самой кости.

Но останавливаться друид не собирался.

Далеко не всё было кончено.

Подчинив угасающее пламя своей воле, он вновь взвинтил температуру до предела. Огонь взревел с новой силой. Бегемот яростно мотал головой, пытаясь стряхнуть наездника, но Элайджа сидел как влитой, с помощью «Пути Мага» нагнетая в эпицентр ураганные потоки кислорода и раздувая локальное пекло.

Монстр окончательно обезумел от боли.

Древние инстинкты орали дурниной, требуя немедленно уйти на спасительную глубину, но зачарованные путы держали мертво. Постепенно теменная кость раскалилась докрасна. Градус за градусом — пока базальт черепной коробки не потек жидким стеклом. Следом закипела спинномозговая жидкость, омывавшая полушария, а следом сварился и сам мозг.

Воздух над отмелью заволокло тяжелым, удушливым запахом горелого сала.

Элайджа непрерывно накачивал костер эфиром и вихрями кислорода до тех пор, пока исполинская туша не рухнула в прибрежный ил, сотрясая землю последней судорогой.

Так оборвалась жизнь истинного речного владыки.

Ни капли торжества друид не испытал, едва заметив лавину системного опыта, толкнувшую полоску прогресса к очередному уровню. В душе осталась лишь глухая тоска от осознания того, что иного исхода у этой охоты быть не могло.