Я сжал кулаки, но ни один из них толком не слушался. Левая ладонь была рассечена надвое, запястье правой руки изувечено тем, как я впечатал ее в боковину моста.

Встать на ноги было сложно, особенно без поддержки рук. Пришлось медленно, по шагам рассчитать каждое движение. Локоть на перила, которые неустойчиво закачались, когда я перенес на них вес; кусок какой-то доски прогнулся подо мной, когда я поставил на него ногу и попытался встать.

Мисс Льюис уже уходила. Ее костюм и чистые, вымытые шампунем светлые волосы выглядели здесь до жути неуместно.

Оглянувшись через плечо, я поискал Карла. Он исчез. На время, я был уверен.

Присутствующие расступались перед мисс Льюис, никто не хотел рисковать и оказаться у нее на пути.

— Не уходи от меня, — мой голос был тихим.

Она не ответила. Продолжала идти.

Я поковылял за ней.

Она остановилась, и я воспринял это как знак остановиться самому. Что было прекрасно, потому что у меня болело с дюжину мест. Нога, руки...

— Поговори со мной, — сказал я. Потребовал.

— Поговорить с тобой? — она обернулась. — Кто ты такой? Учти, это очень сложный вопрос.

— К чему эти многозначительные намеки? Я Блэйк Торбёрн.

— Имя "Блэйк Торбёрн" не имеет силы. У него минимальное присутствие в материальном мире. У него минимальное присутствие даже здесь. Духи больше не обращают на него внимания. Он может лгать. Ты знал об этом? Твои слова больше не имеют веса. Единственный человек, кто действительно знает о тебе, — это твоя подруга, королева гоблинов, и она недавно завершила ритуал, обязывающий ее оставаться в Якобс-Белл. Ты не можешь бросаться своим именем, если оно ничего не весит.

— Но ты все еще знаешь обо мне, — заметил я. — Как?

— Да. Демон в первую очередь разорвал связи с теми, кто собрался снаружи здания. Когда ты потерял связь с миром, другие связи оборвались. Твой дом, твои родители, твоя родственники... Я удержала свою связь, как и твоя подруга, королева гоблинов; хотя то, что она помнит, — скорее случайность ритуала, который она проводила в то время.

— И я знаю о себе, — добавил я.

— Знаешь, — подтвердила она.

— Почему?

— Этого я тебе не скажу.

— Я хочу выбраться отсюда, — произнес я. — Не можешь же ты сказать, что я тебе больше не нужен. Просто вытащи меня отсюда, позволь мне заняться своими делами, а потом я в твоем распоряжении.

— Говоришь ли ты о поручении, которое я обещала, или о присоединении к фирме — нам это больше неинтересно. Ты выполнил свою задачу, ты потрачен, как разменная монета. Пригласить тебя обратно — значит подорвать все, что мы выстроили для нашего клиента.

— Подорвать? — переспросил я. Мозг лихорадочно заработал.

— Я понимаю, вы расстроены, мистер Торбёрн, — произнесла она, — но я предлагала вам способ продлить ваше весьма короткое пребывание в мире, а вы отказались. Вы фактически прекратили свое существование, и сейчас вы тратите мое время. Если вы желаете продолжить этот разговор, мне, возможно, придется выставить вам счет за потраченное время.

Пауза. Я сверлил ее взглядом.

— Вы приложили немало усилий, чтобы отказаться от нашего последнего предложения. Не думаю, что я могу сказать вам здесь что-либо, что стоило бы той цены, которую я бы за это запросила.

"Подорвать все, что мы выстроили для нашего клиента". За эту мысль стоило уцепиться.

Если бы идея заключалась лишь в том, чтобы привести Роуз в мир, они могли бы устроить все так, как устроили, и просто убить меня.

Роуз не стала практиком, намеренно провалив ритуал пробуждения, но она училась. Она изучала.

Я был там не просто так. Выигрывал время. Выигрывал время для Роуз. Я был там, чтобы принять на себя первый удар враждебности, чтобы обеспечить Роуз выгодную позицию. Затем идеальная наследница Бабушки, сделанная на заказ, должна была стать реальной — заменить меня в реальном мире, поглотив мою энергию. Любые враги, достаточно злобные, чтобы ее уничтожить, были бы сбиты с толку. Роуз, достаточно осведомленная, чтобы знать, что делать, воспользовалась бы замешательством.

Вот только я провалился самым грязным образом и запорол эту часть плана.

Исадора знала об этом, и она пыталась предложить мне чистую смерть вместо *этого*. Вместо этой судьбы, к которой я несся сломя голову. Роуз, возможно, знала. Лэйрд знал.

Я мог понять, почему знала Исадора — из-за того, кем она была. Я мог понять, почему знала Роуз — ей намекнули. Подтолкнули или дали юридический совет. Но как узнал Лэйрд?

— Значит, я был жертвенной пешкой, — заключил я. — Вот и все, к чему это сводится? Я умру, чтобы Роуз могла жить?

— Фактически, — подтвердила мисс Льюис. — Вы были вежливы в наших беседах, а это больше, чем удается некоторым нашим более маниакальным или невменяемым клиентам. Я заметила ваш зов, каким бы тихим ни был ваш голос, и я подумала, что загляну, чтобы убедить вас смириться с обстоятельствами.

— Смириться? — переспросил я. — Смириться? Здесь?

— Так будет лучше, — ответила она.

— Это не то смирение, которого я хочу, — возразил я. — Я чертовски устал от людей, которые пытаются заставить меня лечь и сдаться. Принять их чертову идею смирения. Я хочу своего покоя, черт возьми!

— Однако альтернативой нашей идее смирения был и остается беспокойный конец. Вы стоите в зыбучих песках, мистер Торбёрн. Барахтаться — значит лишь тонуть быстрее, измученным и напуганным. Замрите, ждите, и вы, возможно, останетесь в зыбучих песках, но это будет не так уж неприятно.

— Нет, — отрезал я. — Это не про меня. Я лучше погибну, сражаясь и глупо. По-дурацки. Я прошу вашей помощи, потому что мне нужно как-то продолжать, а здесь я продолжать не могу. Не с такой ценой, это место перемелет меня и сделает чем-то иным.

Она слегка наклонила голову. Было тревожно видеть, как песчаные капли, время от времени падавшие с потолка, ее не касались. Это место ее не касалось.

— Полагаю, вы правы, — согласилась она. — Вы не можете сдаться, и это, возможно, худшее место для вас...

Вопреки себе, я снова проверил по сторонам. Карла все еще не было.

— ...Но от меня помощи вы не получите. К сожалению, это ставит меня в неловкое положение.

— О, простите, я поставил вас в неловкое положение? — спросил я, наполняя голос сарказмом, копившимся неделями.

— Драматическая ирония во всей красе, — сказала она. — Ваша подруга, королева гоблинов, не может и не придет, а остальные ваши друзья заняты. Вы не оставили после себя других значимых союзников. Вы одни. Я ваша последняя надежда, и вы не можете меня отпустить... но все же я воззову к вашей мудрости и инстинкту самосохранения.

— Вы мне угрожаете?

— Я не могу позволить вам последовать за мной, — предупредила она, — и я предпочла бы не поднимать шума, уходя более драматично. Не только люди попадают сюда, чтобы истереться в пыль. Целые Владения и забытые Боги проваливались сквозь трещины мироздания, потеряв последние связи с верхним миром. Я предпочла бы не беспокоить более могущественных местных обитателей.

— Последовать за вами... То есть выход есть?

— Я говорю, что этот разговор окончен. Я здесь не для того, чтобы вручить вам решение. Я прощаюсь. Я имела дело с личностями и похуже, и я предпочитаю отказать вам лично, вместо того чтобы оставить вас в неведении. Мне жаль, что все заканчивается на этой ноте, но если вы последуете за мной, я произнесу имя, и вы пожалеете о своем выборе.

— Я не...

— Как я уже сказала, разговор окончен, — повторила она мне.

Моя рассеченная рука сжимала раненое запястье; я стоял на шатком, сколоченном из чего попало мосту, глядя ей вслед.

Когда она сказала, что заставит меня пожалеть — я ей поверил.

Досада, ярость, ужас и толика паники вскипели во мне.

Бессильные эмоции. Я был не настолько глуп, чтобы действительно последовать за ней.

Но какого хрена мне оставалось делать?

Я смотрел, как она исчезает в глубине, на каком-то уступе или тропе, недосягаемой для мерцающих огней.

Сердце колотилось. Во рту и горле пересохло, хотя все тело отсырело и онемело от холода.

Вскоре моя последняя надежда окончательно растворилась в темноте. Я не мог отделаться от мысли, что тьма тверда, как земля, и простирается на мили во все стороны. Любое продвижение вперед давалось ценой выцарапывания пути в этом мраке.

Существовал лишь этот крошечный клочок реальности, а дальше — только постоянное сопротивление, преодоление которого стоило мне больше, чем оно того заслуживало.

Встреча с Карлом меня подкосила.

На меня пялились зеваки. Иные и те, кто уже не был стопроцентно человеком. Сломленные существа, подлатанные всем, что удалось наскрести в этом месте. Части животных, песок, тряпье, раздувшаяся от воды плоть.

Я повернулся спиной к мосту, по которому ушла мисс Льюис, и, хромая, побрел обратно к небольшому поселению.

Я бы солгал, если бы попытался убедить себя, что мне удалось взять себя в руки, но к черту, — теперь мне было позволено лгать.

■

Жесткие каблуки стучали по плиточному полу. В церкви было тускло, лишь разноцветный свет пробивался сквозь витражи.

Сандра стояла на помосте, а не у самого алтаря. Он маячил позади. То, что она не использовала его как трибуну, говорило о неофициальности собрания. Ее фамильяр сидел на плечах, изогнув тело, чтобы не мешать ее шее. Волосы Сандры были заплетены в косу, спадавшую на одно плечо, а сама она была одета в длинное пальто с меховой оторочкой капюшона. Ее семья расположилась по одну сторону прохода.

Мэгс сидела на краю помоста, слева от Сандры. Трое гоблинов сидели и стояли рядом с ней. Ее темные волосы торчали во все стороны мелкими завитками, и только металлический ободок спасал ее от совсем уж лохматого вида. На ней была черная футболка с окровавленным мультяшным персонажем, куртка, слишком маленькая для суровой зимы. Из подола джинсовой юбки торчали нитки, ноги в черных колготках были обуты в кроссовки. В своей современной одежде она выглядела до боли неуместно, и вид у нее был измученный: темные круги под темными глазами, повсюду мелкие ранки. Тем не менее, гоблины вокруг нее были послушны и образовывали некую бессознательную живую картину.

Энди и Ева стояли по другую сторону, прислонившись к помосту справа от Сандры. Энди был достаточно похож на Еву, их родство было очевидным, — но стиль одежды и манеры у них были совершенно разными.

Бехайм Дункан сидел вместе с семьей, его куртка была перекинута через спинку скамьи позади него. Он носил перчатки, заправленные под рукава рубашки с длинным рукавом, и закинул одну ногу на сиденье скамьи. Палец неустанно отбивал ритм метронома по его колену.

Девочка-индианка — древняя Мара — сидела на скамье в полном одиночестве. Рядом с ней никто не сел. Шиповница и ее фамильяр расположились в ряду позади.

Фэйри заняли места позади Бехаймов. Эв и Келлер. Падрика не было.

Йоханнес был последним крупным игроком, он сидел чуть поодаль, его фамильяр — рядом.

Прочие Иные расположились по краям зала.

Взгляды были устремлены на Роуз. К ней присоединились Алексис, Тай и Тиффани, и за спиной каждой стоял призванный Иной. У Алексис был рыцарь в ржавых доспехах, к Тиффани примкнул маленький ребенок с белыми волосами и бледно-розовыми глазами, нижняя часть лица которого была скрыта шарфом, а Тай сопровождали потрепанный на вид Эван и здоровенный детина, закутанный в нечто похожее то ли на некротизированную плоть, то ли на водоросли. Трудно было разобрать.

Роуз сопровождал Джеймс Корвид, и ее стиль одежды — она все еще носила вещи из гардероба Бабушки Роуз — странным образом гармонировал с его. Корвид встретился взглядом с маленькой девочкой-индианкой, которая полуобернулась. Он улыбнулся — медленно, широко. Девочка отвернулась, села обратно, глядя вперед, но тоже слегка улыбнулась.

Роуз была не в том положении, чтобы видеть эти улыбки.

— У дьяволиста есть ковен? — спросила Сандра.

— Нет, — ответила Роуз. — Круг. Я еще не научила их ничему, что позволило бы назвать их ковеном.

— Ты себе не помогаешь такими разговорами, — заметила Сандра.

— Знаю. Можно мне сесть?

— Это твое право, — ответила Сандра.

Роуз стояла рядом, пока Тай, Алексис и Тиффани проходили и усаживались на скамью. Их Иные встали в ряду за ними, не садясь.

Роуз заняла место с краю скамьи, ближе к центральному проходу церкви.

— Должна сказать, — прокомментировала Ева легким, воздушным голосом, — весьма освежает, когда с нами деятельная Торбёрн. Что бы вы ни говорили о предыдущей, она не была такой уж интересной. Мы рады, что избавились от нее.

— Если пытаешься меня спровоцировать, то ничего не выйдет, — ответила Роуз. — Я тоже не особо жаловала Молли.

Мэгс неловко поежилась.

— По большей части, мы сделали первые вылазки, — начала Сандра. — Прощупали почву. Если я предположу, что на горизонте маячит открытая война, не думаю, что кто-то станет меня поправлять.

Никто и не стал.

— Я так и думала. Все это может оказаться весьма неприятным, и я бы хотела контролировать, насколько неприятным. Я затрагивала эту тему с Йоханнесом, и полагаю, он со мной согласен.

— Женевские конвенции? — спросила Мэгс.

— В некотором смысле, — ответила Сандра. — Я не хочу, чтобы это скатилось в такой же бардак, какой, очевидно, случился в Торонто. Я бы предложила свод правил, чтобы держать все под контролем и в тайне.

— Я не против этой идеи, — согласился Йоханнес. — При условии, что это будут новые правила, а не какая-нибудь запутанная традиция, которую мы и изучить-то не успеем до того, как все случится.

— Новые правила, — подтвердила Сандра. — Мы ограничиваем сопутствующий ущерб, допуская столкновения только между официальными участниками. Чтобы защитить тех, кто не может говорить за себя...

— Маленьких детей, — подсказал Йоханнес.

— Да. Чтобы защитить таких, как младенцы и маленькие дети, мы принимаем, что участниками борьбы за Владычество над Якобс-Белл будут являться только подписавшиеся в определенном и общедоступном фолианте лица.

— На это я вынужден ответить отказом, — возразил Йоханнес. — Мои союзники приходят и уходят, и некоторые не могут расписаться в книге. Правило предвзято по отношению к людям и гуманоидам.

— Лица, которые могут говорить за себя, — уточнила Сандра. — Которые могут сделать заявление.

Йоханнес развел руками. — У меня есть друзья, которые не могут говорить обычным способом. И как и когда должно происходить это заявление? Потребуются наблюдатели и свидетели, что предполагает обстановку вроде этой, но это уже создает ограничения. Как часто вы готовы собираться? Не говоря уже о том, что это правило явно ставит меня в невыгодное положение. Я бы предпочел, чтобы моих врагов удивляло само разнообразие моих контактов и союзников.

— Значит, ты не согласен? — спросила Сандра.

Йоханнес покачал головой.

— Если позволите? — вмешался Дункан.

— Говорите.

— Люди могут объявить себя вне игры, с оговоркой, что они не будут участвовать, — предложил Дункан. — Тех, кто не может говорить за себя, может назвать кто-то другой.

— При условии их присутствия, — добавил Йоханнес, — и с возможностью возражения.

Дункан кивнул.

— Против этого не возражаю, — согласилась Сандра. — Невинные, и любой, кто назовет себя сам или будет назван другим и не сможет или не захочет возразить?

— Меня устраивает, — произнес Йоханнес.

— Тогда покажите руки? — спросила Сандра, поднимая свою. — Кто заинтересован в том, чтобы побороться за власть?

Она держала руку поднятой. К ней присоединились Дункан, Йоханнес...

И Роуз.

— Роуз, я знаю, ты в этом новичок, — предупредила Сандра, — но подумай. Что если я скажу тебе, что когда Лордом территории становится дьяволист, эта территория превращается в мишень для других групп?

— Групп с инстинктом самосохранения, — добавил Дункан.

— Я это уже знаю, — ответила Роуз. — Я все равно вступаю в борьбу.

— А твой, э-э, Круг? — спросил Йоханнес.

— Мы ее поддерживаем, — отозвалась Алексис.

Сандра слегка поморщилась. — Ясно. Тогда есть ли отдельные лица или группы, заявляющие о себе? Отдельно и в стороне от конфликта, или надеющиеся извлечь из него выгоду, не становясь ни на чью сторону?

По краям комнаты поднялись руки. Разные Иные. Двое фэйри.

Поднялась рука маленькой девочки-индианки, а также Шиповницы.

— Очень хорошо, — произнесла Сандра. — Вы согласны соблюдать правила?

— А если нет, — проговорила Шиповница, — вы разберетесь с нами первыми, чтобы сохранить контроль, не так ли?

— Да, — подтвердила Сандра.

— Тогда, полагаю, придется.

— Должна спросить, есть ли явно нейтральные заявления? Какая-то роль в самом состязании или по отношению к городу?

Руки подняли Энди и Ева.

Мэгс тоже подняла руку.

— Хорошо, — подытожила Сандра. — Тогда детали уточним через мгновение. Второй пункт — защита горожан. Любые столкновения за Владычество должны происходить в пределах Якобс-Белл, что вполне уместно. Никакое имущество не должно быть повреждено или изменено так, чтобы это причинило страдания невинному жителю. Я не хочу, чтобы все свелось к кровопролитию и разрушению.

— В пределах Якобс-Белл и его Владений, и мои жители не считаются невинными, — возразил Йоханнес. — Честно, Сандра. Ты действительно думаешь, я бы позволил такому пройти? Исправь это, и я соглашусь.

— Я тоже соглашусь, — отозвался Дункан.

— Очень хорошо, — согласилась Сандра. — Любое столкновение должно включать четкое объявление войны. Там, где это допустимо и уместно, я бы хотела, чтобы это происходило по ясным правилам ведения боя. Состязания, а не откровенные драки и убийства.

— Это становится утомительным, — проговорил Йоханнес. — Конечно, ты хочешь состязаний, а не убийств. Ты же чародейка. Убийства и насилие остаются в силе, иначе это фарс.

Сандра улыбнулась. — Хорошо. Тогда объявления войны. Честное предупреждение, столкновения должны происходить за закрытыми дверями, чтобы публика ничего не знала. Я лишь предположу, что одолеть врага без такого варварства более достойно Лорда.

Йоханнес улыбнулся в ответ, пожалуй, слишком широко. — Конечно.

— Мы можем добавить больше правил позже, — подытожила Сандра. — А пока, эти основные ограничения справедливы? Есть возражения?

— Я возражаю.

Голос Роуз был тихим, но его было слышно.

Она не впервые демонстрировала хорошие ораторские способности. Взгляды обратились к ней.

— Вы возражаете? — спросила Сандра.

— Да. Я заявляю о своих претензиях на титул Лорда Якобс-Белл и категорически отказываюсь от всех предложенных правил и соглашений.

— Не будь идиоткой, — бросил Дункан. — Ты знаешь, что произойдет. Любой, кто откажется, как сказала Шиповница, навлекает на себя немедленное возмездие.

— Ты продолжаешь говорить мне вещи, будто я вчера родилась, — ответила Роуз. — Я знаю. И мне, в общем-то, все равно.

— Ты наживаешь здесь врагов, — предупредила Сандра.

Роуз пожала плечами.

— Ты подвергаешь риску невинных, ослабляя это соглашение, — тихо произнес Дункан.

— О, ты думаешь о своей невесте, — проговорила Роуз. — Опять же, ты говоришь мне вещи, которые я знаю и уже обдумала.

Йоханнес вмешался: — Твой круг станет очевидной и легкой мишенью, чтобы ослабить тебя. Неужели ты настолько бессердечна?

Тиффани заерзала, спрятав руки за спинкой скамьи перед ней.

— Похоже, что именно настолько, — подтвердила Роуз.

— Значит, на них можно охотиться? — спросил Йоханнес.

— Попробуй, — бросила Роуз.

Она встала, поправила пальто и вышла из церкви.

Прошло добрых двадцать секунд, прежде чем весь ее круг и Иные ушли. Дверь закрылась за чудовищным Иным с плотью из водорослей.

— Ну, — проговорила Мэгс. — Вот и случилось.

— Мы могли бы заключить ту же сделку в ее отсутствие, — сказал Дункан.

— Это было бы гораздо слабее как групповая Клятва, и это поставило бы нас в невыгодное положение по отношению к нашей колючей мисс Торбёрн, связав нам руки и оставив ее руки свободными, — возразила Сандра. — Я бы предпочла такого не делать, по крайней мере, официально.

Йоханнес улыбнулся, откинувшись на спинку скамьи. — Значит, система чести.

За исключением Колдуна с Норд-Энда, мало кто из присутствующих выглядел довольным таким поворотом событий.

Фэйри были двумя из этих немногих.

— Так освежает, — пробормотала Эв Келлеру, практически извиваясь от возбуждения.

■

Мышцы по всему телу напряглись. Я так сильно стиснул зубы, что разболелась голова.

Я намеренно прошел через открытую лужу стоячей воды, нарушая изображение и звуки. Никто другой их не уловил. Эти сцены предназначались только мне.

Какого хрена ты творишь, Роуз?

То, что я оказался пешкой, уже было достаточно плохо. Но чтобы мои друзья использовались как пешки?

Черт возьми, если это место хотело поиметь мой мозг, то оно преуспело, все катилось под откос семимильными шагами. Твою мать. Я только попытался справиться с разочарованием и яростью после разговора с мисс Льюис — но теперь еще и это? Смотреть, как моих друзей ведут на гибель, пока я совершенно не в силах что-либо предпринять?

Я поднял кулак, готовый ударить в стену, и остановился. Мое запястье все еще было разбито, плохо перевязанное другим моим запасным носком.

Другая рука — перевязанная первым носком, разрезанным пополам.

Тогда может пнуть? Моя правая нога была разбита и едва выдерживала мой вес при ходьбе. На левую я опирался.

Я бы закричал, но не был уверен, что это не разбудит то, что я не хотел будить.

Не оставалось ничего, кроме как проглотить свое разочарование. Позволить ему грызть меня изнутри. Окружение вносило свою лепту разрушения снаружи. В какой-то момент я достигну своего предела.

Но сейчас был не тот момент. Как я и сказал мисс Льюис, я не собирался ложиться и умирать. Не сегодня.

Я задрал штанину, чтобы еще раз проверить состояние ноги. Вены и капилляры лопнули, вызвав ужасные синяки, дополненные чем-то вроде черных следов на коже от краткого прикосновения холодного щупальцеобразного существа в воде.

Я опустил штанину. По крайней мере, это была не открытая рана, как порезы и ссадины на правом запястье. Открытые раны — это приглашение для болезней. Или, что хуже, они приглашали нечто особенное для этого места. Грибки, плесень, паразиты, инфекции такого рода, о которых не пишут ни в одном медицинском журнале.

Мне нужно было оружие. Здесь были люди, которые им торговали, дальше вглубь поселения.

Мне нужна была информация.

Продвигаясь по поселению, я видел все больше лачуг. Местами они располагались вокруг ресурсов. Около восьми хибар стояли кольцом напротив пропасти, и откуда-то сверху из трубы периодически лилась вода вместе со скопившимся мусором и отбросами. Но там, где вода протекала внизу, как я заметил, мусора почти не было. Решетка или общая сетка для сбора отходов?

Свет, похоже, был еще одним удобством — многие лачуги строились так, чтобы жадно ловить и заимствовать свет от какой-нибудь лампочки, их окна и убогая конструкция пропускали лишь полоски света для других. Безопасность — еще одно, и единственной очевидной безопасностью здесь была безопасность нахождения в середине стада. По мере приближения к центру дома теснились все плотнее. Это походило на эксперимент очень маленького ребенка с кубиками — небрежный, беспорядочный и лишенный всякого смысла.

Все знали, что кирпичи кладут вразбежку, чтобы каждый опирался на два нижних. Архитектура уровня детского сада. Но снова и снова я видел небрежные постройки, где люди по какой-то причине строили свою лачугу как продолжение той, что ниже, увеличивая давление, делая все это еще чуточку более шатким и неустойчивым.

Люди тоже не производили впечатления общества. Толпа не функционировала так, как должна функционировать обычная толпа. Отдельные личности останавливались посреди тропы, шли против неустойчивого потока людей и варьировались от откровенно враждебных типов до индифферентных и параноидальных фигур.

Я не видел никаких вывесок или общих способов найти то, что мне нужно. Придется спрашивать.

Я остановил проходившего мимо мужчину, который украдкой озирался по сторонам, словно ожидая нападения с любой стороны. Он вздрогнул от моей протянутой руки, будто едва заметил меня. Кожа с его лица, шеи и рук была содрана длинными, идеально ровными, тонкими, как карандашные линии, полосками.

— Ведьма? — спросил я.

Он снова пошел, но на ходу протянул руку, указывая направление, отведя от меня взгляд.

Двигаясь в указанном направлении, я нашел переулок. По-другому это не описать — мост с постройками по обе стороны. Лачуги были беспорядочно нагромождены рядом и друг на друге, очень немногие были больше одной комнаты. Они возвышались отдельными стенами, между которыми оставался лишь узкий проход.

Жилище Ведьмы выделялось как одно из самых больших, со стенами из подобранного камня — обломки кирпича с раствором, отколовшиеся от разных стен стоков, не особо плотно подогнанные друг к другу. Щели были чем-то законопачены; достаточно хорошо, чтобы свет не пробивался сквозь зазоры между отдельными элементами.

В окне — которое было буквально дырой в стене без стекла или какой-либо заслонки — даже стояло растение. Сорное, дерьмового вида, неопределенного происхождения, но все же украшение. Это о чем-то говорило.

Любой здесь, кто не жертва, — хищник, подумал я.

Я постучал в дверь из коряги. Между дверью и стеной были щели, и сквозь них пробивался свет свечи.

— Входи.

Мне пришлось секунду повозиться, чтобы понять, как открыть дверь. Потолок был таким низким, что пришлось немного пригнуться.

Ведьма выглядела на удивление обычно. Там, в мире, который мисс Льюис назвала верхним, она сошла бы за бездомную. Ее волосы местами свалялись, а на коже виднелись участки сыпи. Грязь, казалось, въелась в ее плоть. Лет сорока, гречанка, если бы пришлось определять ее этническую принадлежность.

Но она сошла бы за обычную женщину, хотя обширная коллекция безделушек и украшений, а также настоящие удобства говорили о том, что она здесь уже давно. Она соединила провода, идущие к лампочке, и протянула их к чему-то похожему на электроплитку. На заднем плане гудело радио, мужской голос читал что-то вроде бейсбольной статистики, чередуя английский с гортанным иностранным языком. Волны помех периодически заглушали голос. Свечи стояли на трех разных поверхностях, толстые и грубо сделанные. Коряги были сложены у чего-то, что могло быть камином, хотя размером оно было не больше тостера.

— Ты практик, — сказала ведьма. — Был раньше.

Я кивнул.

— Это ты был с незнакомкой, на столбах?

Столбах? Теперь, когда я задумался, эти элементы архитектуры между мостами из металлолома и впрямь напоминали колонны, тянущиеся из бездны в никуда.

— Да, это был я.

— Мои посетители обычно приносят дары, — проговорила она. — Я их не прошу, но они сами так завели, а некоторые даже время от времени приносят особенные подарки, чтобы я запомнила их лица. Своего рода страховка, чтобы я могла уделить им время, когда им это понадобится, а я буду занята чем-то другим.

— Простите, — пробормотал я. — Я не знал.

— Ничего страшного, — ответила она. — Ты не обязан мне ничего давать. Это условность, а не правило.

— Я бы хотел, — предложил я. — Могу принести вам вести из внешнего мира.

Она довольно театрально фыркнула. Это было не обычное фырканье. Так можно было фыркнуть, только если ты особенно нездоров или если обстоятельства сложились как нельзя лучше. Такое, что невозможно не заметить.

— Нет? — спросил я.

— У всех один и тот же вопрос. Я спрошу эти вести сама, если мне будет любопытно, в обмен на что-нибудь.

— Справедливый обмен мне нравится, — сказал я.

— Хорошо, — произнесла она. — Задавай свои вопросы.

Я покачал головой. — Секунду.

Я снял зимнюю куртку, потом толстовку, а за ней и рубашку.

— Ты привлекательнее некоторых, — заметила она, — но не настолько, чтобы стриптиз был уместен или желанен, мой дорогой.

Голый по пояс, замерзая, я протянул ей футболку и толстовку. — Простите, что так спонтанно. Можете взять любую, на ваш выбор.

— Ты здесь новенький, — продолжила она. — С чего ты взял, что мне нужен грязный, потный предмет одежды?

— Я когда-то был бездомным, — пояснил я.

— Да неужели? — спросила она. Она изогнула бровь. — И какое мне до этого дело?

— Лишней одежде всегда найдется применение, — возразил я. — я полагаю, люди приносят вам в дар дрова, которые вы используете для этого камина, не могу себе представить, что вы не найдете применения достаточно чистой, целой рубашке.

— Ты не ошибаешься, — согласилась она. Она взяла мою футболку, улыбаясь. — Ты мне нравишься. Подношение принято. Садись, пожалуйста.

Я сел, борясь с болью в раненой ноге и руках.

Она никак не прокомментировала ни то, ни другое, потратив непомерно много времени, чтобы накинуть мою футболку на подобие камина.

— Задавай свои вопросы, — повторила она.

— Как мне выбраться?

— Ну вот, — проговорила она.

— Я слышал, есть выходы, охраняемые могущественными сущностями. Они взимают плату за проход.

— Это один из способов, — подтвердила она.

— А еще я слышал, что сюда заглядывают практики, забирая самых чудовищных и сильных.

— Частично верно. Самых чудовищных лучше не трогать, и на то есть веские причины.

Я кивнул. — Моя... та незнакомка упоминала, что есть силы, которые лучше не беспокоить.

— Ты знаешь о Владениях? — спросила она.

Я кивнул.

— О богах?

— Я знаю о них, — ответил я.

— Не только люди находят сюда дорогу. Владения, потерявшие связи с миром, проваливаются сквозь трещины точно так же, как и любой человек. Некоторые говорят, что с каждым пополнением это место учится и приспосабливается ко времени.

— Логично, — согласился я. — Кто-нибудь или что-нибудь управляет этим местом?

— Может быть, да, а может, и нет. Я не все знаю. Рискну предположить, коллега-практик, что когда-то это было Владение, связанное с каким-то жизненно важным процессом нашей реальности. Через этот жизненно важный процесс оно начало поглощать другие Владения и объекты и раздулось в размерах. Оно соединилось с другими подобными областями и сформировало основу для того, что в противном случае могло бы остаться изначальной пустотой.

— Ничто?

— В самых ранних мифах о сотворении пустота была не "ничем", а первозданным хаосом. Понятия "ничто" не существовало. Пустота была бесконечной бурей всего сущего под солнцем, великим стихийным жерновом, перемалывающим все, что попадало в его пределы. Но со временем это место стало более упорядоченным. Боги, видишь ли, тоже проваливаются сквозь трещины, без почитателей или воспоминаний, которые удерживали бы их наверху. Они спят в толще и привносят в это место своего рода логику. Владения приносят воспоминания своих хозяев. Каждый посетитель понемногу формирует это место. Стоки — лишь одно из проявлений этой сущностной потребности вселенной в здоровой энтропии.

Я кивнул.

— Сотрудничество с этой энтропией и работа в согласии с этим местом могут сделать тебя достаточно чувствительным к скрытым процессам, чтобы прозреть выход. Печальный факт, однако, заключается в том, что многие из тех, кто так делает, в конце концов остаются. Не хотят уходить.

— Мне, э-э, приснился сон, где я так и поступил. Сотрудничал. Но я хотел уйти.

— Многим снятся такие сны, — заметила она. — Не все уходят во сне.

Я кивнул.

— Есть и другие способы, — продолжила она. — Ты знаешь о бугимэнах?

— Да. Они выбираются наружу.

— Их толкает жгучая злоба, гнев. Они вскипают, подобно поднимающемуся жару, и просачиваются на свободу. Особенно жуткие, знаковые кончины придают им такую силу.

— Я чувствую себя чертовски злым, — признался я.

— Отчеты о твоей беседе с той незнакомкой говорят о том, что это так... но та злоба, о которой я говорю, — это иной гнев, при котором цивилизованный разговор абсолютно невозможен. Будь ты одним из них, ты бы напал при первой же встрече.

Я нахмурился.

— Есть и другие пути, но они очень специфичны, — добавила она.

— Я готов выслушать про специфичные.

— Я не смогу назвать их все, да и не могу быть уверена насчет каждого. Порой это неоднозначно. Удалось ли пытавшимся пойти этими путями сбежать, или они погибли в процессе?

— Неоднозначность меня тоже устроит, — сказал я.

— Слишком хлопотно. Принеси мне другой подарок в тот день, когда я буду не так утомлена, и я, так и быть, развлеку тебя перечислением вариантов.

Я нахмурился, сжав кулаки.

— Еще вопрос? — спросила она. — Ты застал меня уставшей, но в хорошем настроении. Пользуйся моментом.

— За мной кое-кто следует, — начал я. — Человек из воспоминаний. Но его волосы и одежда черные. Из разговора с другой обитательницей этих стоков я понял, что у нее...

— ...тоже была тень, — закончила ведьма. — Они есть не у всех.

— Кто он такой? Нет, забудь, дурацкий вопрос. Как мне, блядь, с ним разобраться?

— Большинство предпочитает бежать, — ответила она.

— Я не большинство, — возразил я. — Как мне связать его? Или запечатать, или изгнать, или что там еще?

— А, а я уж начала подозревать, что ты не настоящий практик. К сожалению, такие как мы здесь, внизу, не обладают своей истинной силой — только знаниями да кое-какими фокусами.

— Знание — сила, — проговорил я. — И иногда это чертовски неудобно, но мы с тобой оба знаем, что Иным можно противостоять, если есть нужный материал или подходящие обстоятельства...

— В этом ты прав, но ошибаешься в одном. Он не Иной. Не совсем.

Сложить два и два было нетрудно. Если он не Иной, и очевидно не человек, не животное, не растение и не минерал...

Я тихо застонал. — Нет. Это так избито.

— Это правда.

— Он — это я?

— Часть тебя. Отражение, искаженное Бездной в кривом зеркале.

— Я уже потратил чертовски много времени, разбираясь с одним искаженным отражением, — сказал я.

Меня накрыли воспоминания о недавних видениях. Чувство предательства. Тот самый гнев, о котором я только что говорил.

Блядь. Мне нужно было выбираться отсюда. Роуз все, блядь, портила. Я был на грани того, чтобы совершить что-нибудь безрассудное, если не увижу выхода.

— Очевидный ответ очень прост, — сказала ведьма.

— И какой же?

— Ты просто отказываешься от него. Бросаешь его, отвергаешь, вырезаешь эту часть себя. Некоторые делают это, просто нападая и убивая свою тень.

Я сглотнул и произнес: — Легко сказать — отказаться. Будто я могу отказаться от потребности есть, или спать, или чего-то в этом роде. Вот только за это придется заплатить, верно?

— Да, — подтвердила она. — Скажи-ка, твоя тень досаждала тебе в том видении, где ты хотел уйти?

— Нет, — ответил я.

Она развела руками, словно это и был ответ.

— ...В видении я был чудовищем, — признал я. В моих отношениях с Зеленоглазкой не было таких помех.

Стоило только попросить, и я мог бы избавиться от Карла, от тех воспоминаний. Попросить и заплатить.

— Ох, блядь, — простонал я, закрыв лицо руками. — Не говори мне этого.

— Духи, может, и не влияют на нас здесь, внизу, с прежней силой, но я верю в правду и честность, — проговорила она. — Я верю в это извращенное понятие кармы, которое гласит: если ты справедлив и добр, то справедливость и доброта сами тебя найдут.

— Говорить мне такое — ни разу не справедливо и не добро, — возразил я. — Блядь, это слишком легкий выход, которым я бы точно воспользовался сгоряча. Ты хоть, блядь, представляешь, как это страшно? Я только что сказал, что знание может быть чертовски неудобным. Ты только что вручила мне гребаный смертный приговор!

— Я сказала тебе правду, — ответила она. — Начну я лгать тем, кто ко мне приходит, и я потеряю то немногое влияние, которым пользуюсь здесь.

Блядь, блядь, блядь.

— Говори со мной, незнакомец, — попросила она.

Мы так и не обменялись именами.

— Это даже не скользкая дорожка, — проговорил я. — Моя человечность всего в одном рефлекторном движении от полного краха.

— Человечность? — спросила она. — Посмотри на себя. На свои руки.

Я посмотрел.

Я посмотрел вниз на перья и ветки, на порезы и царапины, на раны на запястье.

— Полагаю, я уже не так уж и человек, — признал я.

— Не думаю, что вопрос в этом, — возразила она. — Настоящий вопрос: *что* ты такое?

— Ужасно напоминает вопрос, который мне только что задала моя гостья... та незнакомка.

— Это важный вопрос, — подтвердила она.

— Я... Иной, — выдавил я.

— Да, — согласилась она.

— И что, это значит, мне следует продолжать идти этим путем? Что есть какая-то слабость или сила, которую я могу извлечь из своего положения?

Она слегка вздохнула.

— Я не... — начал я, но не мог облечь мысли в слова. Я был взвинчен, расстроен. — Все, чего я когда-либо хотел, — это покончить со всем этим дерьмом. Вернуться к чему-то, напоминающему обычную жизнь, вернуть свой байк и своего фамильяра, и просто, не знаю... скитаться?

Меня чуть не стошнило. Она не отвечала.

Но она слушала, и это что-то значило. Я заговорил, просто чтобы заполнить тишину, чтобы выплеснуть то, что еще накопилось внутри. — Я... с каждым шагом, мне кажется, я все дальше и дальше от этого.

— Хм, — произнесла она.

— Что?

— Просто думаю. Когда дойдет до дела, как ты думаешь, какой шаг ты сделаешь — тот, что ведет тебя по *твоему* пути, или тот, что ведет туда, где ты должен быть?

— Прочь отсюда? Я сделаю шаг, который нужно сделать. Именно это и сводит меня с ума во всей этой истории. Я продолжаю делать этот чертов шаг. Прочь от того, чего хочу. Почему? Это плохо?

— Это то, что есть, — ответила она. — Я раньше размышляла о путях, которые некоторые выбирают для побега отсюда. О том, что им подсказывает это место. Возможно, то видение твоего будущего намекает тебе, что нужно отказаться от этой твоей мечты, если хочешь найти отсюда выход... вот только...

— Что?

— У тебя ведь есть тень. По моей теории, тебе придется столкнуться с реальностью твоего прошлого.

— Столкнуться с тенью? — спросил я.

— Да, — подтвердила она.

Ладно, от этих слов тошнота только усилилась.

Меня осенила мысль.

— А что значит, если у меня еще есть видения настоящего? Видения искаженного отражения, о котором я говорил?

— Двойник?

Была ли Роуз двойником? — Допустим.

— Это значит, что есть реальность настоящего, с которой тебе тоже придется столкнуться, которую придется разрешить. Скажу проще, странник. Эти вещи — якоря, удерживающие тебя в этом месте. Это место берет такие якоря и использует их, придает им форму, чтобы выбить тебя из равновесия. Я никогда не встречала кого-то с несколькими якорями, по крайней мере, не замечала.

— Как-то это абстрактно, — пробормотал я, глядя на свои татуированные руки. Когда тени от свечей плясали из стороны в сторону, ветви, казалось, шевелились.

— Не уверен, что понимаю, как мне со всем этим справиться.

— А как лодка справляется со своим якорем?

— Поднимает его, — ответил я. — Затаскивает на борт. Ох, черт, нет.

— Да, — подтвердила она.

— Это и есть ответ?

— Возможно, часть ответа, — предположила она. — Это не заставит появиться путь наверх волшебным образом. Но если я права, это освободит тебя в достаточной степени, чтобы ты смог пройти сквозь существующие выходы.

Я уставился на свои руки.

— Знаешь, — добавила она, — я пришла к этой теории, основываясь на личном опыте. Проблески того, что ждало меня, если бы я вернулась... Они отпугнули меня, когда я была уже близко к цели. Я решила, что проще остаться здесь, чем разрешить проблему и столкнуться с реальностью.

— Я не умею успокаиваться на достигнутом, — возразил я. — Это просто не в моем характере.

— Возможно, это осознание и есть первый шаг, из тех, что тебе нужен.

— Меня ужасает следующий шаг, — тихо признался я.

— И правильно делает, — ответила она.

Повисла тишина.

— Я собирался спросить о медицинской помощи, как лечить раны, но уже беспокоюсь, что слишком тебе задолжал. Я набросился с вопросами, не спросив о должной цене. Рубашка была платой только за то, чтобы присесть?

— Рубашка была условностью, а не правилом, — подчеркнула она. — А что до этого... если и когда потерпишь неудачу, загляни и расскажи мне. Или оставь какой-нибудь знак, если не сможешь говорить. Продвинешь мои исследования.

— А если преуспею?

— Тогда у меня вообще не будет ответа, — ответила она. — Заставишь меня гадать, умер ты или сбежал. Еще одна точка данных, если больше ничего.

— Я должен тебе больше, чем неясную точку данных или расплывчатый знак, — проговорил я.

— Если почувствуешь необходимость, и если когда-нибудь сможешь скитаться, как мечтаешь, думаю, у моей семьи в Висконсине есть надгробие с моим именем. Зои Артана. Цветок был бы кстати.

— Звучит как настоящее имя волшебницы, — сказал я. — Завидую. Договорились.

Я начал подниматься на ноги.

— Прежде чем станет лучше, станет еще гаже, — предупредила она.

— Поверь мне, это я знаю, — ответил я. — Спасибо.

— Мы все здесь на одной стороне, — заметила она. — Мы против этого места. Это не значит, что мы все дружелюбны, но это облегчает подобные вещи.

— Ты права, — согласился я. — Если что-то и может заставить меня захотеть остаться здесь, так это люди, которые ведут себя прилично. Чертовски хитрая ловушка.

— С Богом, странник.

Я не знал, что ответить, пожелать ли ей удачи со всем этим здешним бардаком, поэтому промолчал и покинул хижину.

Я шел, пока не добрался до столбов. Каменные колонны, пронзающие тьму, такие высокие, что казалось, сильный ветер мог бы заставить их шататься. Между ними тянулись хлипкие мостики из обломков.

Я стоял во тьме, замерзший и голодный, моя шерстяная толстовка липла к коже, швы натирали плечи, все тело болело от дюжины разных причин одновременно.

Я ждал.

Поблизости не было стоячей воды, ничего, чтобы увидеть Роуз и остальных. Я не собирался засыпать, это означало бы снова столкнуться с будущим — а не был уверен, что это тот путь, который мне нужен сейчас.

Мое внимание было сосредоточено на другом. На первом препятствии, самом конкретном.

Я услышал шаги и обернулся.

Карл остановился, когда наши взгляды встретились.

— Попался, — проговорил я. — Я не убегаю.

— Подумай, скольких неприятностей ты мог бы избежать, если бы сразу так поступил, — заметил он.

— Пошел ты, — бросил я. — Делай, что должен.

Он подошел ближе, и мне пришлось сдержаться, чтобы не отступить.

Он остановился в шаге от меня.

Он обнял меня.

Я оказался в другом месте.

Я ожидал чего-то плохого. Убежища, холода, страха, паники, стыда.

Но это место было... почти обычным.

Я ощутил тепло, вечерний свет, безопасность. Пахло настоящим дерьмом и скошенной травой.

Я чувствовал умиротворение.