— Кажется, я вчера не пришла, — сказала она.

Укол пальца. Кровь собралась под ногтем, три капли упали на землю.

— Мне из-за этого хуже, чем ты думаешь. Пропустить день. Но это, наверное, из-за фокусов с реальностью. Попадаешь в места, где время течет иначе. Я... черт, вернувшись оттуда сюда, я теперь вижу, как сильно влипла. Надеюсь, я не отдаю сейчас что-то, что не могу себе позволить отдать.

Призрак Молли Уокер стоял в круге, понурив голову.

— Надеюсь, компромисс ради сохранения нашей маленькой связи более-менее равноценен. Если нет, ну, думаю, это не так уж плохо. Покаяние мало чего стоит, если оно не дается тяжело, верно?

Призрак не ответил. Не мог.

— Если только ты не религиозна, в таком случае достаточно просто прочитать несколько молитв. Ты ведь не религиозна, правда? Это было бы странно. Дьяволистка, посещающая церковь.

Её легкомысленный, фальшивый смех прозвучал по-дурацки.

На холме, с которого открывался вид на место гибели Молли, по тротуару шла группа детей. Обычные дети, живущие повседневной жизнью, возвращались домой из школы. Якобс-Белл перестраивался и расширялся, и хотя начальная и старшая школы оставались рядом, начальная школа теперь охватывала классы только с подготовительного по шестой. А средняя школа на северной окраине стала местом для седьмых и восьмых классов.

Что было проблематично, потому что они шли прямиком во владения колдуна — и иногда выходили оттуда растеряв небольшую частичку себя.

— На меня никто не обращает внимания, и теперь даже добраться куда-то — проблема. Иметь имя — значит иметь определенную легитимность в этом мире. А теперь даже у самых мелких духов нет причин уступать мне дорогу, гоблин с вырванным куском из задницы может убежать дальше, чем я. Такое чувство, будто я иду против встречного ветра, куда бы ни направлялась.

Молли не двигалась.

— Мое зрение начинает немного плыть по краям, мне кажется, что у меня мало времени. Глаза — зеркало души и все такое. Я думаю это о многом говорит. Когда твои глаза начинают ощущать последствия...

Девушка в клетчатом шарфе вздохнула.

— Но я не хочу сваливать на тебя свои проблемы. Я просто хотела укрепить эту связь и, прежде всего, дать тебе знать, что, возможно, больше не буду приходить. Я не знаю, что будет дальше, но было бы странно быть на стороне Йоханнеса и против Торбёрнов, но все равно навещать тебя.

Она умолкла.

Молли выглядела испуганной. Она была такой всегда, даже когда ее эхо отражало моменты до того, как она увидела гоблинов в последний раз.

Постоянный страх.

Оправданный страх.

— Черт. Не можешь облегчить мне задачу, да? Не можешь показать большой палец и сказать, что я должна пойти и сделать то, что нужно? Тебе обязательно нужно так выглядеть, напоминать мне, до чего я опустилась, перейдя на сторону Лэйрда??

Она сунула руки в карманы и обнаружила, что в карманах стало холоднее.

— Наверное, мне нужно попрощаться здесь и сейчас. Потому что я не знаю, что случится, а время у меня на исходе. Я... Я вроде как дала себе обещание, давным-давно, что больше не буду пассивной. Я не хочу просто стоять в стороне, когда в следующий раз нагрянет беда, или плакать, когда можно дать отпор. И, наверное, я совершила ошибку, думая, что должна быть агрессивной, что дать отпор — значит драться. Я все еще так делаю, наверное. У меня всегда было очень дерьмово с поиском золотой середины. Да, честно предупреждаю, я могу немного ругаться, хотя мне и не положено. Считай это тоже покаянием, наверное.

За ее спиной дети смеялись, пробегая по тротуару. Они прошли прямо мимо того места, где прятался Толстожоп.

Она собралась с духом, вдохнула. — Я...

Голос ее дрогнул.

Она попробовала снова.

— Мне чертовски жаль, Молли.

Она подошла к призраку так близко, как только могла, не вторгаясь в защитный круг и святилище. Она высматривала любой намек на ответ.

Глупо, конечно, но она все равно смотрела.

Ком в горле рос с каждой секундой. Все, что она могла делать, — это дышать мелкими вдохами.

Она слегка приподняла руки, потому что нахлынувшие эмоции были настолько сильны, что требовали какого-то действия. Ей хотелось кого-нибудь обнять... или ударить, она сама не понимала до конца.

Но она не могла сделать ни того, ни другого. Даже если бы она и заслуживала обнять призрак Молли — а она не заслуживала, — мешало защитное святилище и тот факт, что эта Молли была лишь эхом страха и ужаса той самой ночи. Отпечатком.

Руки призрака не дрожали, заметила девушка.

Может, теперь в ней было чуть меньше страха и ужаса. Точно так же, как детей Йоханнеса подлатали духами крыс и собак, — может быть она тоже немного подлатала Молли, отдав частичку себя.

Эмоции не уходили, но здесь она ничего уже не могла сделать. И сказать было больше нечего — любые слова лишь испортили бы последнюю фразу.

Она подумала, не дать ли призраку еще крови, пока ее кровь вообще имела хоть какую-то силу. Отдать всю, в качестве настоящего покаяния, и...

И нет. Нет, еще не успев додумать мысль до конца, она отбросила ее. Это значило бы сдаться. Это значило бы, что она больше не борется.

Она уронила руки вдоль тела и со всей силы пнула первый попавшийся сугроб.

Эффект получился не таким впечатляющим, как она надеялась.

Бороться до конца.

Она поднялась к Толстожопу. Тот нахмурился, заметив ее.

— Чего?

— Вид у тебя такой, будто сейчас расплачешься.

— Шевелись. У нас дела.

Он поплелся вперед, его хромота почти совпадала с ее собственной.

Подъем дальше по склону, к дороге, давался с трудом. Встречный ветер, казалось, дул с удвоенной силой; снег, будто нарочно, сделался густым и липким.

Девушка обдумывала свои возможности. Интересно, знаменитости и сильные мира сего скользят по жизни так легко... не потому ли, что их имена имеют вес?

Действовать без имени — не вариант.

Единственным, кто мог и был готов помочь, оставался Йоханнес, — но она не была уверена, не попросит ли Йоханнес пойти на неприемлемые компромиссы. Лэйрд уже просил ее пойти на нечто подобное... и вот чем это закончилось.

Дорог перед ней открывалось немного.

Существовала ли дорога, где она могла бы оставаться собой, избегая повторения старых ошибок и того, что она сделала с Молли по просьбе Лэйрда?

Если да... то как бы выглядела эта дорога?

Ее лучшие инструменты — гоблины. Никому другому они были не нужны, а она их понимала. Она так долго размышляла о них, что ее разум настроился думать под них, ожидать их реакций. С ними было неуютно иметь дело, но это была знакомая территория.

— Толстожоп?

— Да, безымянная госпожа? Червивое яблочко моего глаза?

Его голос сочился сиропом. Неужели он заметил, как подействовала на нее его "милая" выходка раньше?

— Ты эту фразу из мультика какого-то взял, что ли?

— Да, — подтвердил он. Улыбка обнажила плохие зубы.

— Надо бы доработать, — заметила она.

Он все еще искал безопасные способы подобраться к ней. Пока что — методом тыка, позже сузит круг поисков.

Хотя его стратегия с методом тыка была не лучшей, "позже" — понятие для нее весьма неопределенное. Она могла запросто потерять связь с реальностью, или, точнее, реальность могла потерять связь с ней. Вдобавок ко всему, огр, которого она видела при входе в северную часть, предупредил, что быть практиком ей оставалось недолго.

Она назвала свое имя, когда давала клятву. Сколько времени пройдет, прежде чем клятва распадется, оставив ее ни с чем? Падрик почти наверняка предъявит права на ее способность практиковать, раз уж притворяется ею. Но в нем не было уверенности насчет его способности просто забрать эту силу.

Если это единственное, за что она могла держаться... может, стоило в это вбить дополнительный гвоздь.

Что ж, обретение силы было бы началом. Если бы в ее распоряжении было чуть больше мощи, она смогла бы укрепить свои позиции. Были даже способы сделать это, не принимая окончательного решения.

— Местные гоблины все еще тусуются у сарая в парке Мак-Эвона?

— Когда я последний раз видел — да.

— Знаешь место получше, где можно найти кучу гоблинов сразу?

— Да мне как-то плевать, зачем мне знать такое. Мелкие засранцы разбегаются, завидев меня.

— Ты меня разыгрываешь? Хочешь сказать, ты не обаяшка, Толстожоп?

— Они делают, что я говорю, когда мне надо. Дашь одному пинка под зад и скажешь собрать остальных, или я за ними приду.

— Как в тот раз, когда я в тебя выстрелила, да?

— Ага, — процедил он еле слышно. Он свирепо посмотрел на нее. — Как тогда.

Она дошла до перекрестка и повернула на север.

— Мы не идем в парк?

Его бульдожья морда, рычащий голос и сам вопрос навели ее на мысль, что именно так сказала бы в подобных обстоятельствах какая-нибудь домашняя собака. Это была приятная смена тона после накопившихся эмоций от разговора с Молли. Она громко рассмеялась.

Споткнувшись под порывом ветра на скользком тротуаре, она была вынуждена остановиться, оперевшись на перила и все еще смеясь. Ветер усилился, ее одежда развевалась на ветру.

Безымянная девушка придержала шарф, прежде чем ветер успел его унести и превратить ее из девушки-в-клетчатом-шарфе просто в девушку.

— Значит, нет?

— Да нет же, идем в парк... — заверила она, поправляя шарф. — Но сначала нужно кое-куда заглянуть.

Он увидел маячивший впереди туннель и застонал.

Они вошли в туннель, и перед ними снова развернулось владение Йоханнеса. Точка входа отличалась от той, где Владение впустило их в предыдущий визит.

На этот раз их перекинуло прямиком к жилому дому Йоханнеса — самому высокому зданию в Якобс-Белл, этажей этак в восемь. Пентхаус примостился на самом верху, кривовато, словно съехавшая набок корона, весь из закаленного стекла, в котором персиковое небо отражалось темно-лиловыми, золотыми и красными всполохами.

Колдун оставил ей приглашение — дверь была приотворена, словно приветствуя одного из своих гостей.

Толстожоп бормотал себе под нос какую-то гадость, и пока они шли вперед, оставляя обычный Якобс-Белл позади — бормотание становилось все громче.

— Соберись, Толстожоп. Альтернатива этому — я попрошу тебя достать кое-какие вещички. Тебе вряд ли понравится за ними бегать по всему городу.

— Какие еще вещички? — насторожился он.

■

Йоханнес медленно кивнул. — Цепи, стальная вата, жидкость для розжига и спички, патроны для дробовика...

Окна были открыты, но холодно не было. Здесь, на верхнем этаже башни, потолок был поднят, и его поддерживали лишь колонны; между угловыми колоннами от пола до потолка тянулись зеркальные панели, испещренные завитками из золота, бронзы и тому подобного.

— ...стеклянные шарики, мел и пластиковое ведро...

— Два ведра, — поправила она, не отрывая взгляда от вида за окном.

Отсюда, стоя посреди комнаты, можно было видеть лишь облака на горизонте, окрашенные в удивительно холодные тона, оттенки красного, оранжевого и лилового. Ни города, ни зимы с этой точки обзора не наблюдалось. Ветерок был теплым, воздух — свежим, такой обычно бывает, если едешь на машине с открытым окном через цветущий летний парк.

Он продолжил: — ...Клюквенный сок, не чистый, немного колы, бутилированная вода и несколько сэндвичей. Это все?

Она кивнула. — Если я смогу вынести это за пределы твоей территории, то да, пожалуй, все. Каковы твои условия? Чего ты хочешь?

— Каковы твои намерения?

Она ответила не раздумывая: — Обрести силу.

— Чтобы использовать ее против меня?

— Ты всерьез беспокоишься из-за какой-то безымянной меня?

Йоханнес улыбнулся. — Полагаю, нет.

Девушке в клетчатом шарфе пришлось поправить ободок, чтобы прядь волос у виска не лезла в глаз. — Я вряд ли кому-то угрожаю, но если тебе так нужно, обещаю не использовать силу, полученную здесь, против тебя.

— Очень хорошо. У меня есть гость, которого я могу привлечь к этому заданию. Файсал, как думаешь, сможешь передать сообщение Утиному Рыцарю?

Его пес сидел у окна, длинная белая шерсть развевалась на ветру. — Рыночный квартал останется без надзора. Рожденные джиннами сейчас неспокойны.

— Я присмотрю за этим, — произнес Йоханнес. Он отпустил бумагу. Направление ветра изменилось, подхватив ее и понеся к Файсалу.

Файсал вспыхнул. Вспышка света, сияние, мимолетный проблеск гуманоидной фигуры, слишком яркой, чтобы смотреть на нее прямо, — и все пространство вокруг словно исказилось, как это бывает в научно-фантастических фильмах, когда корабль прыгает в гиперпространство, и окружающему миру требуется секунда, чтобы прийти в норму.

Пес и бумага исчезли.

— Утиный Рыцарь?

— Длинная история. Увязался за кем-то по чужому приглашению. Мы с ним потолковали, и он согласился остаться в моем распоряжении, пока я оказываю ему гостеприимство. Вот я и распоряжаюсь, и, честно говоря, рад такой возможности. Не хотелось бы, чтобы он думал, будто легко отделался.

— Ясно.

— У нас есть время поговорить. Могу я предложить тебе еды или питья?

— Могу я вежливо отказаться?

— Можешь.

Она медленно кивнула.

— Значит сила, — произнес он.

— Сила, — повторила она.

— Сила требует платы. Мне трудно отойти от дел.

— Твой фамильяр — привратник. Он может перемещаться практически куда угодно, практически мгновенно, включая места за запертыми дверями, или я не так расслышала?

— Ты расслышала верно.

— Я бы спросила, как тебе это удалось, но ты все равно не дашь прямого ответа. Есть много вещей, о которых я очень хочу спросить. Даже должна спросить.

Она теребила в руках кончик шарфа. Ей нечем было торговаться.

— Я мог бы дать тебе прямой ответ, — заметил он. — Я ведь обещал помогать тебе, чем смогу.

Она изогнула бровь.

— Я дам тебе три ответа, если ты дашь мне три. Но, чтобы было честно, у каждого будет право вето.

— Это ловушка? Звучит как ловушка.

— Не ловушка, — заверил Йоханнес. — Задавай свои вопросы первой. Я подберу свои так, чтобы было справедливо.

— Да? Ладно, тогда я согласна. Как ты все это получил?

— Очень расплывчато. Уверена, что хочешь, чтобы я ответил?

— Если я скажу нет, это наверняка засчитается как вопрос.

— Не засчитается.

— Тогда скажу яснее. Как ты получил это владение?

— Сразу бьешь по моему вето. Без комментариев.

Она изогнула бровь. Йоханнес улыбнулся.

— Хорошо, тогда. Как ты заполучил *такое* в фамильяры?

— Как и всякая лучшая дружба, наша началась с вражды. Обратное тоже возможно. Все дело в силе связи.

Она изогнула бровь, но осторожно воздержалась от уточнений.

— Полагаю, это не отвечает на вопрос. Мы начали как враги. Когда вмешиваешься в естественный порядок творения или изо всех сил пытаешься обойти правила, можно ожидать, что вселенная пошлет за тобой кого-то вроде него. Я должен был привлечь внимание сущности третьего хора, из тех, что надзирают за структурой, но, полагаю, они не были до конца уверены. Они послали за мной одного из младших.

— Младших.

— Да. Способного справиться с проблемой, если бы он решил, что это необходимо. Я приводил доводы, он мне угрожал. Мы даже сражались, очень недолго, но по меньшей мере девять раз, и он подбирался ко мне все ближе и ближе. Даже почти уничтожил меня. Заставил меня раскрыть карты раньше, чем я надеялся. Как только я начал ритуал...

— Полагаю, ты говоришь о ритуале Владения.

Неловко оказаться в положении, когда нужно либо отказаться от вопроса, либо сделать утверждение и рискнуть солгать. Она выбрала второе. Осторожно.

— Да, я говорю о ритуале Владения.

— Минуту назад ты наложил вето на мою попытку спросить о Владении.

— Наложил. Если бы я ответил, мне пришлось бы рассказать тебе, *как*. А здесь я могу рассказать *об* этом. В данном случае у меня есть пространство для маневра. Хочешь, чтобы я продолжил?

— Пожалуйста.

— Ну, как только я начал ритуал, он уже не мог вмешаться. Это не в его природе, и, честно говоря, меня и так должны были уничтожить. Мы разговаривали между раундами...

— Когда проводишь ритуал, ты приглашаешь местных оспорить заявляемые права. Ты говоришь о разговорах между отдельными испытаниями.

— Что-то вроде того. Да.

Он сделал паузу, весьма намеренно, и посмотрел на нее.

— Продолжай. Извини.

— Ну, в какой-то момент он спросил, почему я не попытался использовать свои свирели.

— Тогда он был псом, я так понимаю.

— Он был много чем. Можно сказать, в нем было понемногу от всего. Свирели могли бы сработать.

— Но...

— Но я уже тогда понимал, как все устроено. Я мог бы выиграть битву, но проиграл бы войну. В той ситуации мои объяснения его устроили. Я его уговорил, привел очень убедительные доводы о том, как все должно быть. То, что я не попытался использовать свирели, стало решающим аргументом. Я заявил права на свое Владение и на своего фамильяра почти одновременно, с разницей в секунды.

— Значит... это предполагает, что вселенной он не был так уж нужен, для ее поручений.

— Вселенной он был нужен. Это что-то вроде отпуска.

— А.

— Твой второй вопрос?

— Где ты взял свирели?

— Я купил их у человека, который понятия не имел, что это за инструмент. Он думал, что это произведение искусства. Меня навело на мысль то, что они *странствовали*. Сбегали, я бы рискнул предположить. Я провел исследование, пытаясь выяснить их путь, и все, что могу сказать, — когда-то они были в руках мужчин и женщин, которым определенно не стоило давать способность очаровывать детей. Возможно, целой череды таких мужчин и женщин. Не знаю, дьявольские ли они или какой-то очень плохой человек решил их сделать, но они служат своей цели.

Девушка в клетчатом шарфе поежилась. Очень плохие люди.

— Тогда мой третий вопрос, — произнесла она, — будет "Зачем?"

— Очень расплывчато. Я бы предупредил тебя...

— Знаю. Расплывчатый вопрос — расплывчатый ответ. Все нормально.

— А ты знала, что, вопреки всему, мы на самом деле побеждаем?

— Кто это "мы"?

— Мужчины, женщины, дети. Человечество. Мы оттесняем Иных. У нас сейчас двадцати- и тридцатилетние живут в затянувшемся отрочестве; сто или сто пятьюдесят лет назад от большинства подростков ожидалось, что они будут работать без продыху и быстро взрослеть. Даже люди пенсионного возраста имеют возможность упорствовать в заблуждениях, беззаботно шагая к разорению, с неподъемными долгами и без сбережений. Мы упиваемся культурой относительной невинности, при этом давние соглашения, заключенные столетия назад, все также защищают людей от Иных. Общество меняется с поразительной скоростью, и Иные не успевают. Они привязываются к удобным идеям и методам, а потом остаются на обочине, когда мы отказываемся от наших радиоприемников или фонарей в пользу телевизоров и электричества.

— Мы побеждаем?

— Нас становится все больше, и там, где раньше среди ночи виднелись лишь точки света, крошечные огоньки свечей и очагов, теперь все иначе. Наши ночи светлы. Им остается все меньше теней, где можно спрятаться. Нас уже миллиарды, и правила, установленные одним гениальным человеком, заглянувшим в будущее, сделали так, что они не могут нас остановить. Просто не могут. Они убивают сотни, но за это же время нас становится больше на тысячу, и мы посылаем наших практиков разобраться с самыми проблемными Иными. У них все меньше плодородной почвы, ведь мы оставляем суеверия и страх позади, просто движемся вперед со слепой и глупой уверенностью. Мы слепые глупцы.

Взгляд, которым он одарил ее, произнося последнюю фразу, заставил ее почувствовать себя почти оскорбленной, но это было не настолько прямо, чтобы она могла ему возразить.

— Не поймите меня неправильно. Можно сказать, я один из таких людей, — добавил он. Он прикрыл один глаз ладонью, а другой широко распахнул пальцами.

Она отвернулась прежде, чем успела разглядеть пустую глазницу.

Он перебросил шар из одной руки в другую, затем вернул его на место. — Я тоже слепой, отчасти. Уверенный? Да. Глупый? Мне не хватает объективности, чтобы судить, но, что ж, я все это устроил, так что, возможно, это и есть ответ.

— Ответ да или нет?

— Да, — ответил он и слегка улыбнулся. — Не думаю, что мы изгоним всех Иных в ближайшее время. Или даже через сто лет, или через тысячу. Но мы продвигаемся. Ландшафт меняется, и Иные стоят на нетвердой почве. Некоторых не искоренить, как бы ни менялся ландшафт. Потому что они могущественны или потому что укоренились в чем-то слишком фундаментальном. Некоторые нашли свое место в новом ландшафте, но, полагаю, они все еще не уверены. Даже люди немного не уверены. Затем есть еще одна группа. Некоторые Иные ищут себе место. Файсал был одним из них, в каком-то смысле, и я думаю, лучше дать им место сейчас, чем смотреть, что произойдет, когда они попытаются его захватить потом.

Он сделал паузу, давая словам улечься, затем заговорил снова: — Не скажу, что это не эгоистично. Думаю, по мере того, как Иные вытесняются нами, другие тоже начнут делать как я. Может быть, Лорды начнут предлагать свои города. Это сосредоточит ущерб, который нам наносят Иные, в одном месте. Возможно, даст нам больше времени для расширения и утверждения нашей власти... И что бы ни случилось, я был бы не прочь стать примером, на который смотрят люди, в идеале — как на историю успеха.

— В идеале, — сказала она.

— Да. Вот почему я обратился к тебе, видя, что ты тоже оказалась не у дел.

— Насколько я могу судить, я не Иная.

— В разгар революции я предпочел бы быть тем, кому пожимают руку, а не тем, с кем скрещивают меч. И неважно кого это касается — Иных, практиков или обычных людей, — пояснил он.

Он выглядел таким спокойным, рассуждая о столь грандиозных идеях.

— Файсал вернулся, — заметил он. — Думаю, нам стоит поторопиться. Ты здесь более или менее в безопасности, но...

— Но ты ничего не можешь сделать, чтобы помешать Падрику взять то, что он берет. Сандра говорила то же самое.

Она посмотрела на Файсала. Пес стоял у края комнаты, глядя в окно на город внизу, его шерсть развевалась на вездесущем ветру.

— Моя очередь? — спросил Йоханнес.

— Пожалуйста, не подставляй меня. Это было бы неспортивно, — попросила она.

— Не беспокойся. Мой первый вопрос... ты слышала мои доводы, ты знаешь мою цель, по крайней мере, в общих чертах. Ты примешь мое предложение?

Вопрос застал ее врасплох.

Она медленно покачала головой. — Не могу. Это... это поставит меня в противоречие с людьми, которые были ко мне наиболее справедливы, и это было бы нечестно по отношению к ним.

— Сандра и семья Торбёрн?

— Да.

— Понимаю. Тогда мой второй вопрос будет... есть ли что-то, что я могу сделать, чтобы убедить тебя?

— Честно? Вероятно, да. Но...

— Но... — эхом отозвался он.

— Это как с Файсалом, наверное. Да. Если хочешь играть в эту игру, я могла бы перечислить вещи, которые ты, вероятно, мог бы мне дать. Важные вещи, но...

Огонь, кровь и тьма.

Он ответил за нее: — Но я проиграю войну. Полагаю, в ином смысле, но идею я понял.

— ...Думаю, в конечном счете мы оба проиграем. Наверное, это часть меня. Я не могу идти легким путем. Я не могу быть пассивной.

— Даже если эти важные вещи давят на тебя?

— Даже так. Мне нужно найти здесь свою собственную силу. Я должна пробиться через это.

— Понимаю. Я мог бы надавить на тебя в этом вопросе, требуя ответа.

— Я могла бы наложить вето, — возразила она, ее голос стал тверже. — И после этого мы не сможем так хорошо ладить.

Он кивнул. — Тогда я не буду ставить нас в такое положение. Оставь свое вето при себе. У меня остался, полагаю, еще один вопрос.

— Конечно. — Она напряглась, готовая к нокаутирующему удару.

— Что за история с твоей неспособностью ругаться?

Она моргнула.

— Я могу сложить два и два, но мне просто интересно.

— Я обменяла самую ядовитую часть своего языка на информацию о том, как связывать высших гоблинов. Я, э-э... вот, в общем-то, и вся история.

— А.

— Полагаю, ты не знаешь, где есть какие-нибудь высшие гоблины? — спросила она.

— Я бы предал своих гостей, если бы направил к ним такого практика как ты.

— Противоречит самой сути, да?

— Да. Теоретически, я мог бы указать тебе на одного индивида, который нарушил мои правила, — Рэкспэттера Девяти Тысяч Скальпов, — но я бы не оказал тебе этим услугу. Во-первых, его нельзя связать. Если я правильно помню, девяносто девять из его девяти тысяч скальпов принадлежали практикам, которые попытались и потерпели неудачу. Это как правило трех, усиленное тридцать три раза. На данный момент исход предрешен. Ты станешь сотой.

— А у него будет over 9000, — пробормотала она.

Проблеск улыбки Йоханнеса намекнул, что он знаком с интернет-культурой. Это о чем-то да говорило.

— Вот же ж. Значит, гоблин, с которым я имела дело, получил мои ругательства, которые позволяют ему отвешивать людям болезненные словесные оплеухи, а мне придется еще подождать.

Йоханнес поднял бровь.

— Что?

— Подождать? Ты не принимаешь мою сделку, но говоришь с прицелом на будущее?

— Ага, — тихо подтвердила она.

Она побрела к месту, где пес уронил сумку. Та была набита всем на свете почти битком, кое-что лежало в пластиковых пакетах.

Файсал смотрел на Толстожопа, который примостился на перилах, уставившись на город. Гоблин был непохож на фамильяра настолько, насколько это было вообще возможно.

— Заколдованная сумка, — прокомментировал Йоханнес. — Весит одну десятую от положенного в нее.

Она попыталась поднять сумку и обнаружила, что у нее не хватает сил.

*Я слаба, как младенец.*

— Толстожоп, — позвала она.

Гоблин крякнул, прежде чем поднять сумку.

— Мне понадобится сумка обратно, если ты справишься с задачей, — напомнил Йоханнес. — А что касается телефона...

— У меня подозрение, что ты не просто так продолжаешь одалживать мне вещи, — заметила она.

— Хм?

— Хочешь, чтобы я возвращалась.

Он улыбнулся, на одной щеке показалась слабая ямочка.

Даже своего рода подсказка.

— Могу я попросить об одолжении? — спросила она. — О двух?

— Возможно.

— Можно я оставлю телефон у себя? Батарейка села...

— Тебе нужно зарядное устройство?

— Нет. Просто... просто телефон. И книгу о том, как заявить права на Владение, если у тебя такая есть?

— Сумка, телефон и книга. Три одолжения запрошено. Я мог бы попросить что-то взамен.

— Ага.

— Позволь мне задать еще один вопрос.

— Теперь я не могу отделаться от ощущения, что все это было лишь прелюдией к тому единственному вопросу, который ты хотел задать.

— Нет, вовсе нет. Я всего лишь могу себе это позволить. На самом деле, если ты не хочешь отвечать, ничего страшного.

— Могу я не отвечать и все равно забрать вещи?

— Нет, — ответил он.

— Ну, если в вопросе нет вреда, валяй.

Он взглянул на Файсала, затем снова на нее. — Какова настоящая причина, по которой ты мне отказала? Дело не может быть только в твоем характере.

— А-а, — протянула она.

— Это не ответ.

— Я... Я полагаю, когда доходит до дела, приходится опираться на то, что знаешь, понимаешь?

— Понимаю.

— И ты рассказал мне свою историю, и ты рассказал мне о своих планах, и хотя ты кое-что упустил, я могу кое-как сложить все воедино. В конечном счете, я знаю только одного парня, который по жизни соблазнял ангелов свернуть на другой путь. И держу пари, он тоже звучал чертовски убедительно. Это его известная фишка.

Файсал склонил голову набок.

— Ой, — выдохнул Йоханнес.

— Просто говорю.

— Сам виноват, что спросил, — признал он.

Она положила руку на голову Толстожопа и направила гоблина к двери.

— А тот другой парень пожелал бы тебе удачи? — спросил Йоханнес.

— Вероятно.

Плитки пола повернулись, открывая отверстие. Из пола поднялся стол, и Йоханнес взял книгу.

Он протянул ее Мэгги. — Что ж, в любом случае удачи.

— Ценю.

— Файсал может отправить тебя куда-нибудь конкретно?

— Это могло бы помочь. Толстожоп, ты ведь бывал у хижины, верно?

— Ага.

— Где стояла стража?

— Нет там стражи. Мы достаточно часто там бываем, чтобы заметить, если кто-то есть поблизости.

Файсал заговорил; его голос с акцентом зазвучал богатыми обертонами. — Я могу перенести вас двоих в безопасное место, дитя.

Она медленно кивнула. — Спасибо. Сарай в парке Мак-Эвона. Можешь перенести меня туда примерно...

— В безопасное время, в безопасное место? — уточнил Файсал.

— Э-э, конечно. Спасибо.

Ее окутал свет, теплый, и посреди него она увидела Файсала Анвара таким, каким он был на самом деле.

■

Холодный воздух ударил ее, словно молотом.

Но не это ее так потрясло.

— Святые леденцовые шарики, — выдохнула она, широко раскрыв глаза. — Кажется, я немного разозлила Файсала Анвара тем сравнением Йоханнеса с...

— Он всегда такой, — пробормотал Толстожоп, перебивая ее.

— Ну и ну, — проговорила она. — Тогда напомни мне не попадаться ему под горячую руку.

— Как прикажете, моя госпожа, бородавочка на моей головке, сморщенная...

— Ш-ш-ш, — шикнула она.

Кругом стояли деревья. Парк представлял собой узкую полоску земли, на которой, как она понимала, было слишком хлопотно что-либо строить. Слишком близко к болоту — вдалеке виднелся Дом-на-Холме.

Ветер толкал ее, словно набитую ватой игрушку, зажатую в руках двух дерущихся детей.

— Каждый раз, когда я ухожу, я слабею, — произнесла она.

— Время летит быстро, — отозвался Толстожоп.

— Сколько времени прошло? — спросила она.

— Достаточно.

— Это подстава?

— Нет. Это нечто охренительно большое искажает все вокруг себя.

Этот белый пес...

— Черт, — повторила она. — И Сандра думает, что сможет сразиться с Йоханнесом?

— Да.

— Черт, — выдохнула она. — Я чувствую себя такой ничтожной.

Он молчал.

— И я стану еще ничтожнее, если не буду действовать. В каком направлении?

Он указал.

— Убей любого гоблина, который попытается меня остановить или предупредить остальных.

Толстожоп ухмыльнулся.

От него была своя польза.

Она зарядила трубку, на ходу переложив один нож в карман.

Впереди показался сарай. Вдалеке, за деревьями, виднелась часть детской площадки.

Сарай оказался строением из бетонных блоков, где хранился инвентарь для парка и площадки; высокое окно было забрано решеткой, чтобы никто не вломился. Приземистый, достаточно большой, чтобы вместить газонокосилку-трактор, и совершенно ветхий — настолько, что в стенах зияло несколько больших дыр.

Светило солнце, превращая сарай в темный силуэт, и было трудно разобрать, где именно в нем дыры.

Пристанище гоблинов.

В городе были и другие такие пристанища. Если бы Толстожоп не был уверен — она могла бы сунуться в один из домов.

Но и это годилось.

— Они спят? Проверь. Ты должен знать, каких уловок остерегаться.

— Да я и есть один из тех, блядь, кого они и поджидают, — пробурчал Толстожоп.

— Попробуй. Дай мне знак, когда будешь готов.

Он подкрался. Гоблины крадутся не так, как люди. Он умел скользить во тьме, становиться злым ветром.

Толстожоп в итоге аккуратно примостился в дыре в стене.

Затем повернулся и показал ей средний палец.

Это, видимо, и был знак.

Снег мешал идти. Даже эта короткая прогулка вымотала ее. Она чувствовала себя так, словно только что пробежала марафон.

Она ощутила явную потерю сил после первого визита во владения Йоханнеса. И теперь еще и это.

Сколько же времени прошло?

Девушка добралась до сарая. Ее рука коснулась обшарпанной стены с дырой. Неужели какой-то гоблин поработал тут кувалдой? Повреждения были серьезными.

— Сколько их? — прошептала она.

— Шестеро.

— Сумку, — прошипела она. — И тихо.

Она успела добавить уточнение за долю секунды до того, как он отпустил сумку. Он подцепил ремень одним пальцем, остановив ее в полете и смягчив падение.

Похоже, тишина была понятием относительным. Она протянула руки, схватилась за сумку и поняла, что ей не хватит сил.

Вместо этого она навалилась на сумку всем телом, прижимая ее к стене. Шума получилось больше, чем ей хотелось.

Толстожоп прыгнул.

Она услышала сдавленный крик.

Сумка с шуршанием заскребла по стене; руки девушки напряглись — она изо всех сил старалась не дать ей рухнуть на землю.

Как только сумка остановилась, упав в мягкий снег, она тут же принялась ее открывать.

Еще один сдавленный крик.

Гоблины просыпались.

Она потащила из сумки цепь, напрягая все мускулы от кончиков пальцев до пят в попытке ее высвободить. Вместе с цепью наружу вывалились и другие вещи.

Как только она убрала помеху, дело пошло быстрее. Цепь разматывалась, пока она обходила здание кругом. Она остановилась у входной двери, наматывая цепь на засов.

Прямо перед ней, высунувшись из дыры, которую она еще не успела перекрыть, появился гоблин.

Она схватила трубку, увидела, как его глаза расширились от узнавания...

В относительной тишине выстрел прозвучал оглушительно. Она гадала, помешает ли людям ее слабое присутствие обратить внимание, или они все равно услышат грохот дробовика.

Но они вряд ли смогут понять, откуда он донесся; люди были невежественны и невинны и это играло ей на руку.

Гоблин скрылся внутри. Ей пришлось тянуть цепь сильнее, так как теперь она терлась о три угла здания.

Слишком тяжело. Она бросила цепь у основания стены и направилась к сумке. Проще было взяться за другой конец.

Появились еще два гоблина.

Она не успела перезарядить, но все равно направила на них трубку.

— Попробуйте другую дверь, — посоветовала она.

Затем она резко вскинула ружье...

Их и след простыл.

Как правило, гоблины были трусливы. Это было одно из первых правил, которые она усвоила.

Она соединила оба конца цепи, затем подвинула содержимое сумки так, чтобы лежащий там металл помог перекрыть зазор.

Преграда из этого была слабая. Металл, заряженный холодом. Но ей нужно было, чтобы она продержалась всего минуту.

Ее рука коснулась дыры, через которую пролез Толстожоп. Достаточно большой, чтобы в нее пролез енот.

И так сойдет.

На дне сумки лежало ведро в ведре. Большая часть вещей была упакована внутри него.

Идеально. Так было даже проще.

Она повозилась с ведрами, вытащив одно и разделив содержимое; переложила цепь, просунула ее в ближайшее отверстие в конструкции.

Схватив бутерброды и напитки, она сунула их в сумку к оставшемуся ведру. Теперь сумка стала достаточно легкой, чтобы перекинуть через плечо.

Осталось последнее. Второе ведро, шарики.

И одна из штук, что дал ей Энди. Та самая, которую он прилепил к двери когда она была "в гостях".

Прямоугольный сверток в оберточной бумаге.

Она развернула бумагу.

Содержимое было в основном мягким, тускло-бежевым, с небольшим устройством на одном конце. Микрочип, немного проводки и тусклый экранчик, который мог бы подойти калькулятору. В целом, штуковина была на удивление маленькой.

С другой стороны, она понятия не имела, какого размера должны быть такие штуковины.

Она бросила ее в ведро поверх шариков, затем утрамбовала стальной ватой.

Она швырнула ведро внутрь.

Она слышала растерянные возгласы, ругань. Видела, как гоблины выглядывают из дыр. Девушка уже хромала прочь.

— Бля? Какого хуя?! — крикнул один гоблин. — Это что?

— Эй! Сука! — завопил Толстожоп.

— Выживете, — бросила она, не оборачиваясь.

— Не могу достать! Что она туда засунула?

— Ломайте! — орал Толстожоп.

Она шла, пока между ней и гоблинами не оказалось большое дерево.

Она вытащила передатчик из кармана.

Предохранитель снят.

Она нажала кнопку.

Ей казалось, что дробовик был громким. Но это не шло ни в какое сравнение.

Когда чувства вернулись к ней, она лежала в снегу.

Мир стал немного темнее, и не потому, что прошло время.

Трещины пронизывали все вокруг, словно мир был картиной, а бомба разбила стекло в раме.

Кое-где трещины расходились так широко, что туда могла провалиться нога.

Она с трудом поднялась на ноги, стараясь не наступать на разломы.

Она подозревала, что сейчас у нее не хватит сил открыть дверь.

Было бы бесславно, хотя и в какой-то мере закономерно, если бы она не смогла сделать следующий шаг.

Обойти хибару...

Выйдя из леса подальше, она увидела город.

Большую его часть. Он был блеклым, тусклым и казался дальше, чем должен был быть. Все выглядело так, будто шло в гору, словно она стояла посреди огромной впадины.

Это не работа маленькой бомбы.

Дверь была частично повреждена.

Так.

Она медленно двинулась вперед, перезаряжая на ходу самопал.

Она толкнула поврежденную дверь — середина держалась крепко, удерживаемая цепью, а та часть, что должна была крепиться к петлям, распахнулась внутрь.

Она протиснулась внутрь, споткнувшись и едва не упав.

Гоблины были ранены, но не убиты, нашпигованы стеклянными шариками или их осколками, а также кусками пластикового ведра и, местами, стальной ваты.

Толстожоп уже стоял на ногах, сверкая глазами с ненавистью тысячи социопатов. Он заковылял к ней.

— Стой, — приказала она.

Он не остановился. У нее больше не было над ним власти. Он заговорил, и голос его был рычанием: — Я мог бы...

Она выстрелила ему в ногу.

Он закричал.

— Теперь не можешь, — пробормотала она.

Она протащила цепь на середину комнаты, затем уложила ее кругом в три витка, избегая места на полу, где зияла бездонная пропасть.

Тьма шевельнулась, и краем глаза она заметила, что стало хуже. Она не могла избавиться от ощущения, что за спиной становится темнее, во всех ее слепых зонах; тьма ждала, чтобы застать ее врасплох.

Ее убежище защищало только от гоблинов. Круг диаметром семь футов.

Она села, скрестив ноги, и вытащила оставшиеся предметы из сумки, собрав их в кучу.

Она выбрала жидкость для розжига и спички вместо большой батареи, потому что не была уверена, сколько сил у нее останется. Ее план состоял в том, чтобы использовать собственную кровь, если хватит сил, и жидкость для розжига вместе с подручными материалами, если сил не будет. Как оказалось, беспокоиться не стоило.

Окровавленные ошметки гоблинов были разбросаны по всей комнате.

Концом шарфа она протерла пол внутри круга, затем нарисовала круг внутри цепи. Кровью гоблина.

Мелом — третий круг.

Мелом — круги внутри круга и линии, ведущие туда, где ее ноги и зад касались пола.

Она сняла шарф. — Мои папы купили мне его. Они дали мне приют, во многих смыслах. Они дали мне силу. Они — основа того, кто я есть.

Шарф в один круг, со словом "Папы".

— Моя мама...

Она положила телефон, который одолжил ей Йоханнес, — средство ее последнего, самого свежего общения с мамой. Символ. — в другой круг.

Крестик с кровью гоблина — в третий.

— Мой родной город...

Не так уж много связей она могла закрепить.

Самопал. — Мои отношения с гоблинами.

Она взяла книгу о Владениях, затем подвинулась так, чтобы перед ней оказался круг. — Блэйк. Он сказал, что научит меня магии. Мой первый настоящий друг здесь.

Она открыла книгу, перелистывая страницы.

— Сууууука, — простонал Толстожоп. Он не двигался, все так же глядя в потолок.

Остальные гоблины тоже постепенно приходили в себя, ковыряясь в открытых ранах, чтобы вытащить стеклянные шарики.

— Не торопитесь, — посоветовала она. — Я... ну, не скажу, что не спешу, но подождать могу.

Она нашла страницу о Владениях.

Оставался еще один круг, которым нужно было заняться.

Она уколола палец стилетом и подождала, пока соберется кровь.

Трещины вокруг нее разверзлись шире. Строение затряслось.

Она увидела, как один или два гоблина ухмылнулись.

Одна капля.

Она снова подождала, пока соберется кровь.

Трещины расширились еще больше. Глубокая, бесконечная тьма, манящая пустота.

— Если я вам нужна, — бросила она пустоте, — придется меня забрать.

Вторая капля.

— Я тебя заберу, — прорычал Толстожоп.

Она проигнорировала его.

Собралась третья капля.

Реальность трещала и скрипела, с трудом удерживая целостность, пока кровь наполняла крошечный квадратик ее ногтя на мизинце.

Она позволила ей упасть, и ее зрение пошатнулось. Она чуть не рухнула в ближайшую трещину.

Света почти не осталось. Трещина прошла через окно, пропуская лишь тонкий лучик.

— Молли, — выдохнула она.

Слово сорвалось с ее губ, и она села.

Ожидая.

В темном пространстве вокруг нее, едва различимые, двигались гоблины, выковыривая что-то из своих ран.

Один выскользнул наружу.

Он вернулся с друзьями.

Возможно, прошел час, она не была уверена. Чтобы скоротать время и поучиться, она читала книгу о Владениях.

Гоблины оправились, их раны, не нанесенные металлом, зажили. Она перезарядила ружье.

Она поела и попила. Сэндвичи были приготовлены так, как она просила. Достаточно похожи на ее любимые, с ветчиной и сыром.

Когда все гоблины стояли на ногах, включая Толстожопа, она была готова.

Она пролистала книгу о Владениях, чтобы найти путь к ритуалу.

Хотя сами Владения не входили в ее планы.

— Настоящим я заявляю свои права, — объявила она. — Пусть это будет моим заявлением.

Гоблины наблюдали.

Она импровизировала, используя ритуал Владения как руководство, как свободный набросок. — Я заявляю права на имя, и только на имя. Я заявляю на него права через эти связи, и только через них. Я...

Она запнулась.

— ...я нарекаю себя Мэгс. Этим остатком моего старого имени, я заявляю права на Себя, я заявляю права на свою силу и запрещаю Мэгги Холт отнимать что-либо еще. Я отказываюсь от того, что потеряла, и держусь за то, что у меня еще есть.

— Но я не буду половиной человека. Я заявляю права и на другое. Я объявляю себя джокером. Я объявляю себя нейтральной стороной. Трижды меня встречали и приветствовали, и трижды я заключала сделки. Я знаю, что у этих людей нет причин оспаривать это мое право. Я буду посланником, послом, связующей фигурой в Якобс-Белл, пока меня не заменят или я не смогу служить.

*Я стану частью этой дыры на неопределенное будущее.*

— Пусть это будет моим вызовом.

Слова отозвались эхом.

— Если кто-то захочет отказать мне в этом, я приглашаю их прийти и пойти на хер. Я отвечу им и встречусь с ними в честном состязании по взаимному согласию. Я клянусь всем своим существом держаться за то, что у меня здесь есть, я клянусь всем своим естеством, ибо мое естество — это все, что у меня осталось.

Она подняла свое самодельное ружья и выстрелила.

Звук разнесся волной, достигая далеких пределов.

Она ждала.

Снаружи послышались шаги.

Сандра.

— Не оспариваю.

Она потеряла счет времени.

Но трещины уже не казались такими глубокими.

Йоханнес.

— Не оспариваю, — произнес он.

Она медленно кивнула.

Затем еще одна фигура.

Она видела ее, но не слышала шагов.

Голос был ее собственным.

— Надо же было окружить себя именно гоблинами.

— Ага, — ответила она.

— Кусочки гоблинов. Грязь, мерзость. Беспорядок. Руины.

— Ага.

— Фу. Не стоит того. Ты уступаешь?

Она стиснула зубы так сильно, что стало больно. — Частично.

— Я почти тебя заполучила.

— Ага.

— Мне интересно посмотреть, как развернется следующий акт.

— Пошел ты, Падрик. Держу пари, ты хреново справился с ролью меня.

Но Мэгги уже исчезла, Падрик ушел.

*Все это для того, чтобы я могла продолжать сражаться. Может, я и отказываюсь от имени, но это не помешает мне как-нибудь тебя прикончить.*

Следующей появилась Мара.

— Со мной так просто не будет, — предостерегла Мара.

— У меня не будет моих пап, — сказала девушка в грязном клетчатом шарфе. — Не полностью. У меня не будет моей старой жизни, или даже школы, которую я ненавижу. Если хочешь быть жестокой и заставить меня идти по более трудному пути, позволь мне продолжать.

Подул ветер, засвистев сквозь дыры в стенах.

— Не оспариваю.

Девушка в круге медленно кивнула.

Время шло.

Она ждала и ела. Она экономила воду, но время шло, и вода закончилась.

Гоблины наблюдали, расхаживая взад-вперед, выжидая удобного случая для нападения.

Прямо у них на глазах она справила нужду во второе ведро. Она терпела их насмешки. Затем снова села.

Еще одна фигура.

За ней группа.

Они не заглядывали в щели, а просто открыли дверь.

Роуз Торбёрн, вышедшая из зеркала, темный долговязый паренек с мелкой птицей на плече, девушка повыше с чемоданом позади и девушка пониже с сигаретой.

— Не оспариваем, — заявила Роуз. — Ты закончила?

Мэгс медленно кивнула.

— Ты в порядке? — спросила Роуз. — Я слышала, что случилось.

— Не в порядке, но я справлюсь.

Роуз кивнула.

Когда Роуз протянула Мэгс руку, помогая ей встать — нигде не появилось ни единой неуместной трещины.

Тьма обернулась обычным отсутствием света.

— Ты должна рассказать мне свою историю, — сказала Мэгс, выходя наружу и глядя на незнакомцев. — Начиная с того, где Блэйк.

Ответом ей были тихие, растерянные взгляды. Молчание говорило само за себя.

— Что? — спросила Мэгс.