Дождевая вода скопилась в глазнице. Стоило мне открыть глаз, как ледяная вода обожгла поверхность, и тонкая струйка побежала по скуле.

Я моргнул и обнаружил, что ничего этим глазом не вижу, даже когда влага ушла.

Рука нащупала опору, на ощупь кругом была грязь.

Дождь был холодным, насколько вообще может быть холодной вода, еще не ставшая льдом. Тело онемело и было изранено. Когда я попытался стереть с лица липкий кровавый мазок, мне удалось лишь размазать по лицу землю с песком.

Стоять было трудно. Грязь подо мной была вязкой, засасывающей жижей — такой, что может стащить ботинок или позволить увязнуть до середины икры и не отпустить. Когда я уперся ногой, пытаясь найти точку опоры, я лишь проделал новое углубление, куда тут же хлынула ледяная вода из ближайших луж, окружив мою ступню.

Моя одежда отяжелела от влаги. Зимняя куртка, якобы водонепроницаемая, насквозь промокла, остальная одежда была еще хуже. Уж лучше бы я сидел голым в сугробе, потому что снег хоть как-то изолирует от мороза. Эта же одежда просто проводила холод до самых костей.

Но грязь изолировала, отметил я. Я подтянулся в сидячее положение и сморгнул воду. Провел пальцами по волосам и обнаружил, что руки одеревенели до такой степени, что стали непослушными. Я надеялся очистить их, но грязь на голове сделала это невозможным. Грязными пальцами я счистил льдинки, прилипшие к ресницам моего здорового глаза. С трудом сморгнул попавший в глаз мусор.

Что напомнило мне... Я попытался посмотреть Взором.

Ничего. Совсем ничего.

Я был частично слеп, и дело было не только в том, что один глаз затуманился до полной бесполезности. Мой единственный здоровый глаз видел тьму, другой видел все сквозь молочно-серую пелену, словно через сильно поцарапанную линзу, — но ни один глаз не мог Видеть.

Холодная тьма и снаружи и внутри. У меня появились кое-какие догадки.

Я чувствовал себя одиноким.

Дождь и одиночество не были для меня чем-то необычным. Это были повторяющиеся темы в моей жизни. Грязь тоже — грязь на нескольких уровнях.

Однако я ожидал, что буду чувствовать себя слабее, чем оказалось на самом деле. Но это не означало, что я был силен. Я все еще с трудом пытался встать, не имея твердой опоры под ногами, мое тело весило вдвое больше обычного из-за налипшей грязи, кусочков льда и впитавшейся влаги. Стоило мне пошевелиться — различные мелкие раны сразу напоминали о себе. Кончики пальцев были кое-где содраны, а в мясистой части левой ладони настойчиво требовала внимания непонятная пульсирующая боль.

Поднявшись, я поднял лицо к "небу" и позволил дождю хлестать по нему, стекая по волосам и лицу, смывая худшую грязь и кровь. Ударил ветер, меняя направление дождя, и я пошатнулся, одна нога едва не поехала по грязи.

Мой здоровый глаз видел небо кромешной тьмы. Это было мало похоже на беззвездную ночь — скорее на то, что я нахожусь в пещере, свод которой скрыт из виду. Дождь мог литься из какого-то озера или океана над пещерой, просачиваясь внутрь, угрожая прорвать тонкий слой камня и одним махом погасить все внизу.

Это довольно точно описывало эффект, который этот мрак производил. Вездесущая тяжесть. Потолок этого места мог находиться в двадцати футах над моей головой или отсутствовать вовсе — лишь безграничная пустота наверху.

Подобно дождю, эта неопределенность давила на все вокруг. Вызывала желание ползти, а не идти.

Единственный свет — когда он вообще появлялся — исходил от одной старой оранжевой лампочки в защитной решетке, установленной на стене из неровного камня и раствора. Она моргала, проводя столько же времени выключенной, сколько и включенной. С такого расстояния я не мог разглядеть остальную часть строения.

И все же она бросала сквозь тьму слабый луч света, освещая путь — или скорее его отсутствие. Комья грязи, выступавшие над лужами, блестели в этом свете тревожными формами; мелькавшие бугры и выступы напоминали змей, сороконожек, щупальца кальмаров или крокодилов, затаившихся так, что над поверхностью мути виднелись лишь части их тел.

Кое-где торчали сорняки и травинки, но их было так мало, что это лишь подчеркивало запустение этого места. Трава, которая могла бы здесь расти, но не росла. Не хотела.

Меня пробрала дрожь, и я продолжил свой путь, ковыляя по вязкой грязи.

Свет обозначал арочный вход в туннель; парная лампочка с другой стороны входа перегорела, погаснув навсегда.

Мой здоровый глаз изучал внутреннее пространство, выискивая возможные ловушки. Я разглядел еще один огонек дальше внутри. За поворотом, достаточно далеко, чтобы часть туннеля оставалась неосвещенной.

Я шагнул в туннель, всего на один шаг внутрь, и осмотрелся.

Грязь, похоже, образовывала неглубокую канаву, собравшаяся дождевая вода стекала ко входу в туннель. Маслянисто-черная во тьме жидкость едва ловила мерцающий свет, она бурлила и пенилась, натыкаясь на груды предметов, затащенных в этот туннель. Тележка из супермаркета, искореженная и рваная, так что ее зубья вонзались в небо; несколько досок, сколоченных вместе, — возможно, остатки старого погрузочного поддона. Обломок забора. По обеим сторонам тянулся уступ шириной всего около двух футов, на полфута возвышавшийся над водой, текущей непрерывным потоком. Сам поток воды был шириной футов пять.

Стены были мокрыми и склизкими и напоминали стены старого туннеля доавтомобильной эпохи: округлые камни, скрепленные растрескавшимся раствором. Там, где камни выкрошились, их заменили кирпичом. Но и этот кирпич был старше меня.

Водосток.

Когда я стягивал куртку, руки казались чужими. Словно марионеточные, которыми я управлял дистанционно. Они подчинялись моим командам, но как-то неуклюже, неэффективно. Мне все же удалось удержать куртку и выжать ее, стараясь удержать равновесие. Из-за глухого рева текущей в водостоке воды я даже не слышал, как выжатая вода куда-то падала.

Куртку некуда было положить так, чтобы она не испачкалась, поэтому я бросил ее в грязь прямо перед входом в водосток.

Я стянул толстовку и рубашку одним движением, как единое целое. Одна рука болела — я ее как-то разбил, — и болело плечо, которым я ударился.

Глупо, наверное, но я уже не мог представить, что мне может стать еще холоднее.

Мои вывернутые наизнанку рубашка и толстовка болтались в руках, когда ненадолго вспыхнул свет. Словно приглашая взглянуть на них поближе.

Я увидел грязь, набившуюся под одежду, и увидел, как эта грязь шевелится.

Насекомые. Не вся грязь, но часть ее. Мне мерещились огромные сороконожки в грязи, но здесь я увидел маленьких. Уховертки, сороконожки, мокрицы — всякая живность, какую ожидаешь найти под камнем.

Даже на моих руках...

Свет погас.

Я замер в ожидании; руки дрожали от холода и напряжения, пока я держал мокрую ткань.

Свет снова мигнул.

Нет, на руках насекомых было не так уж много.

Однако поверхность обеих рук покрывали огромные черные следы. Это были большие колючие ветви, уже взрослые. Птиц не было, но были бесчисленные перья, один птичий череп с веткой, проросшей сквозь глазницу. Кое-где ветви лежали отдельно, словно обломились и упали на землю. Не здоровое дерево, а сушняк — ветви огромного дерева, замерзшие и сброшенные на землю непогодой.

Ветви ползли вверх по рукам, забираясь выше локтей. Одна дотянулась до плеча. Я не видел, как далеко она забралась по шее. Другая была гуще, окрашивая мою левую руку в черный и коричневый — цвета ветвей и перьев соответственно.

Я коснулся особенно темного места на левой руке.

Трещина, не ветка. Тянулась от точки между средним и безымянным пальцами до запястья.

Свет мигнул и погас.

Я проверил рану, пошевелив безымянным пальцем, раздвигая две половины ладони.

Свет вспыхнул.

Я мог видеть сквозь разрыв. Зияющая рана, фактически рассекавшая мою руку надвое. Безымянный палец и мизинец особенно одеревенели. Кусочки плоти в разрыве были практически черными, не багровыми. Это почти не болело.

Другая рана на этой же руке была старой — колотая рана, которую я нанес себе, чтобы добыть крови. Царапины на кончиках пальцев я тоже сделал сам, с той же целью.

Раны, которые я исцелил чарами. Чары остались, а раны так и не зажили по-настоящему. Я лишь отсрочил это, замазал их. С чего бы моему телу лечить рану, которой нет?

У меня больше не было сил держать рубашку и толстовку, да и сосредоточенности не хватало, чтобы заняться их выжиманием. Я прижал и то, и другое к животу, спиной коснулся склизкой стены, понурил голову и закрыл глаза.

Картина, по иронии судьбы, все еще ярко стояла перед моим мысленным взором. Воспоминание реальнее, чем это вот всё.

Как я был на фабрике. Как понял, насколько всё плохо.

Как бежал к окнам.

Я не успел.

Демон сомкнулся вокруг меня, преграждая все пути к отступлению. Позвать на помощь было невозможно — мои связи с остальным миром были разорваны. Я оказался так одинок, как только возможно.

Или, как оказалось, настолько одинок, что это было уже невозможно.

Мир вокруг меня раскололся, перестал меня держать. Вокруг меня разверзлись трещины, и в спешке, пытаясь убраться подальше, я провалился сквозь них.

Так я оказался здесь. Упал в никуда.

Моя грязная рубашка и толстовка испачкались еще сильнее, когда я положил их на узкий кирпичный уступ, на котором стоял, и расшнуровал ботинок. Я стянул один носок и осторожно обмотал им раненую руку, завязав узел на тыльной стороне ладони. Получилось грубое подобие повязки, стягивающее рану. Если бы я не думал, что мне возможно понадобятся рабочие пальцы, — я бы просто засунул всю руку в носок.

Мне нужны были эти рабочие пальцы. Я натянул ботинок на босую ногу.

Я как раз выжимал рубашку и толстовку, когда увидел первое живое существо в этом месте.

Существо женского пола, истощенное, ее глаза отражали свет как у кошки и светились бледными зелеными кругами. Оно примостилось на груде досок и разорванной магазинной тележке. Видна была только верхняя часть тела: ключицы и ребра выпирали под туго натянутой кожей. Обнаженная грудь была маленькой, руки напряжены от усилий, чтобы удержаться. Волосы прилипли к голове, а лицо выглядело так, будто она носила обломок чужого черепа вместо маски.

Свет погас — позади меня и дальше по туннелю. Кромешная тьма.

Только тьма. В неподвижности и тишине я еще немного выжал рубашку и толстовку, затем натянул их. Липкие, мокрые и грязные, они легли на грязную, влажную и холодную кожу.

Свет снова зажегся — сначала один фонарь, потом другой.

Она исчезла.

Я поежился, поднимая зимнюю куртку. Грязь поднялась вслед, пытаясь забрать ее, засосать обратно.

Посреди всего этого мне следовало бы испугаться. Следовало бы сжаться в комок и отказаться двигаться. Следовало бы проклинать мир, этот гребаный несправедливый мир и всё то зло, что маячило за завесой.

Но я чувствовал лишь оцепенение.

Я проверил повязку из носка на левой руке. Держится.

Куда идти отсюда?

Было соблазнительно просто пойти на свет. Снаружи — только тьма и сильный дождь. Грязь могла засосать ногу и не отпустить, или скрывать ловушки или поджидающих в засаде людей или кого похуже. Можно было часами идти сквозь такую непроглядную темень, все равно что быть слепым. Нутро подсказывало мне, что единственное, что я рискую там найти — это еще больше таких же мест. Смутно враждебных по своей планировке, опасных, и, весьма вероятно, кишащих Иными.

Я двинулся по каменной тропе ко второму источнику света.

Когда я добрался до точки, где сидела Иная, я потянулся и схватил обломок доски от разбитого поддона. Широкая плоская доска, на конце торчал гвоздь...

Один рывок — ровно такой силы, чтобы не поскользнуться на гладком камне — и доска освободилась.

Один конец был зазубренным. Доска была мокрой, скользкой от водорослей и слизи. И холодной — кусочки льда налипли на щепки на истертом конце.

Ни следа той ужасающе худой Иной.

Дальше начинался уклон, переходящий в спуск. На склоне лежало еще больше мусора, и в слабом свете — падавшем от первого фонаря, теперь оставшегося позади — я видел, как текущая вода убегает в тьму внизу и пенится, ударяясь о мусор.

Большой камень. Ручка какого-то садового инструмента, или метлы, или чего-то еще, с зацепившимся за нее клочком ткани, и ножки пластикового или складного стула. Еще что-то лежало ниже по склону. Иная вполне могла оказаться одной из тех зазубренных фигур.

Иная не нападала.

Я добрался до темного участка, и конец моей доски легко заскреб по камню передо мной, нащупывая любые препятствия, о которые можно споткнуться. Продвижение было мучительно медленным — я проверял землю под ногами и шарил рукой в поисках выступов на стене.

Полфута вперед, я шаркаю ногами, затем снова проверка.

Когда доска не проверяла мой путь, я держал ее перед собой, нащупывая любые тянущиеся руки, готовый врезать атакующей Иной в живот. Если она даст мне шанс.

Если тьма снаружи и давила на меня, то здесь было хуже. Она наваливалась со всех сторон, заставляя чувствовать себя невообразимо крошечным.

Оцепенение в глубине души сменилось глубокой тревогой.

Спелеология, искусство исследования пещер, сама по себе ужасает. Мысль о том, что можно застрять, заблудиться... даже если идешь по маршруту, пройденному сотни раз — этот страх никуда не девается.

Когда мы — и здесь это "мы" ощущалось мучительно расплывчато — обсуждали фабрику, всплывала тема городских исследователей. Там была та же проблема. Старые здания, риск, что что-то случится, риск застрять, — это была вполне реальная опасность. Для неизвестного числа городских исследователей в Торонто что-то такое действительно происходило.

В каком-то смысле здесь было также. Все клаустрофобные, параноидальные страхи — здесь они были оправданы. Даже на поверхности было тесно, как в замкнутом пространстве.

И мрак... он давил на мысли.

Я резко остановился.

В кромешной тьме, где я не видел ничего, кроме остаточных фантомных образов, пляшущих перед глазами, я обнаружил, что тропа обрывается. Уступа больше не было. Быстрая проверка доской подтвердила — он обвалился. Раскрошился.

Ощупав все вокруг, я убедился, что справа нет ни моста, ни прохода, ни какой-нибудь двери.

Я вгляделся вперед, слегка наклонившись, пытаясь разглядеть уступ чуть дальше или хотя бы ткнуть в него доской, чтобы оценить, смогу ли я сделать шаг.

Уступа не нашлось.

Но я разглядел два круга в бурлящей воде. Такие тусклые, что я мог бы принять их за фантомные образы.

Пока все прочие образы плясали перед глазами, то появляясь, то исчезая — мой взгляд несколько раз останавливался на этих тусклых зеленых кругах, и круги оставались точно на своих местах.

Уверенность. Театральность.

Если я заслужу собственную гибель, делая это, что ж, мои обстоятельства не станут намного хуже. Но если я смогу выглядеть сильнее, чем чувствую себя, то...

Шансы невелики, но я воспользуюсь тем, что есть. Отсюда уже не было возможности двигаться дальше, не разобравшись с существом в воде, поэтому я решил обратиться к нему напрямую.

Я вытянул свободную руку и, согнув палец, сделал манящий жест, подзывая ее.

Другая рука сжимала доску — я был готов защищаться, если придется.

Глаза поднялись, и я услышал звук стекающей воды, словно кто-то вылезал из ванны.

Глаза остановились на уровне моего пупка, над водой.

— Привет, — произнес я.

— Привет, — отозвалась она. Голос у нее был воздушный, нечто среднее между шипением и шепотом.

Та самая истощенная Иная, что была раньше?

— Ты могла бы схватить меня за лодыжки, — заметил я. — Утащить под воду.

— Могла бы.

— Но?

Долгая пауза. Я не смел отвести от нее взгляд. Отчасти это было вопросом доминирования, отчасти — я не был до конца уверен, что смогу снова найти ее глаза, если отвернусь.

Когда свет погас, ее глаза на мгновение сохранили свой слабый зеленый цвет.

И как раз когда я подумал, что этот мимолетный цвет вот-вот исчезнет, свет снова включился.

Она не моргала.

— Можешь не отвечать, — добавил я.

— Знаю. Мне не нравится об этом думать. Я упала именно там. Прямо там.

У меня не нашлось ответа, а она не стала вдаваться в подробности.

Глухой рев стока и слабое постукивание мусора о мусор в свете ее слов приобрели едва уловимо иной оттенок.

Словно шум воды теперь был огромной машиной, перемалывающей и выскребающей души.

Я чувствовал ее запах — она слабо пахла аммиаком, и этот запах смешивался с ароматами жирной грязи и сырости, плесени самого стока.

— Значит, ты была такой же, как я, — проговорил я.

— Я не знаю, какой ты, — ответила она. Пауза. — Но я была человеком.

— У тебя есть имя?

— Больше нет. Единственный, кто со мной говорил, больше не может говорить. Когда я думаю о том, кто я, мое старое имя смешивается в голове со звуками из-под воды, наверное.

— Ну, меня зовут...

— Все в порядке. Здесь трудно запоминать имена.

— Нет, я помню. Меня зовут Блэйк.

Снова пауза.

— Я знала одного Блэйка. Ты на него совсем не похож.

Разговаривать было приятно, даже несмотря на то, что я не мог отделаться от мысли, что она в любой момент может броситься на меня и утащить в водяную могилу.

— Ты кажешься таким спокойным, — сказала она.

— Я еще слишком мало знаю, чтобы бояться по-настоящему, — признался я. — Это немного облегчает дело, и, наверное... не знаю, до меня еще не дошло всерьез.

— Полагается бояться неизвестного.

— Да, — кивнул я. — Я тоже так раньше думал.

Громкий грохот испортил мое притворное спокойствие, заставив чуть ли не подпрыгнуть на месте. Моя левая нога проехала полфута по гладким, скользким от воды камням.

Грохот не прекращался. Звучало так, будто тысяча машин столкнулась в одной большой аварии, только слегка приглушенно.

— Это шлюз, — пояснила она. — Дальше внизу. Если увидишь много маленьких улиток и всякой мелочи, прилипшей к земле, значит, шлюз прямо над тобой, и он может открыться в любой момент.

— Я почти ничего не вижу, — отозвался я.

— Ох. Да. Я забыла. Тогда, если услышишь, как они хрустят под ногами, будто идешь по... по... как называются те хлопья?

— "Читос"? "Рисовые шарики"? Кукурузные хлопья?

— Да. Кукурузные хлопья. С большим шлюзом не разберешься, пока не побудешь тут немного. Держись пока подальше, а то смоет через край.

— Ценю совет, — сказал я.

В какой-то момент я сунул руку под мышку в тщетной попытке согреться. Не помогло, но привычка осталась. Теперь я переложил доску в другую руку.

— Ничего. К этому привыкаешь, — прошептала она, и я вообразил, как она пытается придать своему тонкому голоску успокаивающие нотки. — К темноте, холоду, к тому, что ты не на вершине пищевой цепи, к вечной измотанности...

— Что-то не похоже, чтобы я хоть капельку хотел к этому привыкать, — возразил я. — Без обид.

— Ты никогда не смотрел на диких зверей и не завидовал им хоть немного? Их простому существованию?

Я вспомнил, как наблюдал за птицами, вскоре после того, как обзавелся собственным жильем, с...

С помощью подруги.

Помощью Алексис. Точно.

От этой чуть было не случившейся оплошности сердце заколотилось чуть сильнее. Здешний шум, рев воды, давление и необходимость напрягать чувства, чтобы следить за окружением, — все это мешало вспоминать.

— Наверное, да, — ответил я, прежде чем успел слишком погрузиться в раздумья. Не стоило тревожить жуткую Иную подозрительными паузами.

— Не думаю, что сюда попадают просто так, не столкнувшись с чем-то плохим. Я так это вижу. Во всем этом есть... есть облегчение, Блэйк. Оставить все позади. Что бы тебя ни тяготило, оно исчезнет к тому времени, как заберешься тут поглубже.

Что бы меня ни тяготило.

Карма? Она... Приходилось полагать, что теперь она на плечах моего преемника, на...

...на плечах Роуз. Точно. Почему так трудно было вспомнить имя?

Надеюсь Роуз не швырнули сюда вместе со мной, что ее роль во всем этом не пошла прахом из-за того дурацкого способа, каким я сюда угодил.

А все остальное? Угрозы, давление, тревоги и конфликты?

Я хотел уйти от всего этого, оставить позади. Что ж, теперь мое желание исполнилось.

Бойся своих желаний.

— Возможно, ты права, но как отсюда выбраться? — спросил я.

— Единственный известный мне способ — идти дальше вглубь. Здесь ты — то, что ты ешь. Легко... легко себя отпустить.

— Отпустить свое Я, — эхом отозвался я. В ее словах вроде бы прослеживалась какая-то логика, но связать концы с концами мне не удавалось.

— Это я и имела в виду, да. Я... трудно вспомнить подробности, но я прибыла и долго бродила под дождем. Нашла такой большой магазин, знаешь, из тех громадных, где можно полдня провести, но парковка была огорожена забором, и я попыталась обойти его, чтобы найти главный вход, но выходило так, будто у магазина со всех сторон — задний двор. Вот тогда я впервые поняла, что что-то не так, потому что я только что ушла из... из того места, нашла город и каким-то образом очутилась...

— Там. Здесь, — подсказал я.

— Да. Я нашла группу людей, они сказали, что там ничего нет. Что это просто декорации, для вида. Они посмеялись надо мной и отобрали то немногое, что я принесла с собой. Я убежала, пока они не успели меня ранить, и через пару дней добралась сюда. Только далеко не ушла. Наступила вон на тот обломок уступа и упала. Как ты только что чуть не упал. Вода потащила меня вниз, а сил плыть против течения не хватило. Кто-то меня спас. У него тоже не хватило сил вытащить меня наверх, так что он прижался губами к моим губам и дышал за меня.

— Дышал?

— Он умел дышать так, как я теперь умею. Часами он дышал за меня. Потом останавливался, заставлял меня задерживать дыхание, потом снова начинал. Пока я не смогла продержаться пару минут. Он оставил меня задерживать дыхание и вернулся с сырой рыбой. Разорвал ее зубами и отрыгнул мне в рот, продолжал дышать за меня... днями. Неделями. Прижимался своей шершавой, как наждачка, кожей к моей, и мы... да. Я этого хотела, и не знаю, тот ли это синдром или как его там из того фильма про книжную девочку и большого рогатого парня-зверя...

— "Красавица и Чудовище". Ты про Стокгольмский синдром, — пояснил я. Я не стал вдаваться в подробности, доказывая, почему это не Стокгольмский синдром. Было бы по-мудацки спорить, когда она делится своей историей.

— Да. Я иногда забываю слова. В какой-то момент моя кожа разошлась, потому что его кожа была грубой, а вода все хлестала и хлестала. Но я зажила, все срослось шрамами и загрубевшими кусками, и потом я смогла дышать под водой, и у меня появились зубы и когти, чтобы охотиться на рыбу, и я стала лучше видеть в темноте и...

— ...А тот парень?

— Я была в таком состоянии, что не могла плыть. Он ушел добывать еду для... для меня, и однажды не вернулся. В конце концов мне пришлось поплыть, и я поплыла. Теперь я одна.

— Ждешь на том же уступе?

— Я думала спасти тебя, если ты упадешь, как он спас меня, — ее голос был тонким шепотом. Почти неохотным, смущенным.

Дрожь, охватившая меня в тот миг, была куда сильнее той, что из меня до сих пор выбивал холод.

Пришлось подавить желание обвинить ее. Она ждала. Не предупреждала, только ждала, когда я упаду.

Но правила и ожидания здесь были другими. Теперь она знает, что я настроен дружелюбно... ну, почти, но она не могла знать этого раньше.

Нельзя было винить ее. В остальном она была искренней, да и, честно говоря, я не мог позволить себе отказаться даже от такого ненадежного друга.

Не впервые я оказывался в подобном положении.

— Эй, — сказал я. Имени для нее у меня не было. — Зеленоглазая? Зеленоглазка? Можно тебя так называть?

— Да. Мне нравится.

— Зеленоглазка, если и когда я все-таки упаду, и если ты не сможешь или не захочешь помочь мне выбраться туда, где можно надежно ухватиться, можешь вместо этого убить меня?

— Убить тебя?

— Ага, — подтвердил я. — Просто... без обид, но это звучит как мука, которую приготовили бы в аду специально для меня.

Пауза.

— А когда я тебя убью, можно мне тебя съесть?

Съесть меня?

Она произнесла это так буднично. Кажется, у меня по спине пробежал холодок — хотя спина и так уже была сплошным комком озноба.

— Без проблем, — произнес я. Лучше согласиться, чем рисковать, что она решит спасти меня, а не убить.

Я услышал короткий, писклявый смешок.

— Круто.

Она сказала это так, что мне показалось, будто она имела в виду "Крута!". Внезапно я очень ясно представил ее подростком, забредшим сюда почти так же, как и я.

Я не высыхал, и темнота сбивала с толку. Не полагаясь на зрение, я всерьез опасался потерять чувство верха и низа и свалиться в воду, просто неудачно пошатнувшись.

Я отвел от нее взгляд — посмотрел на свет дальше по туннелю, надеясь сосредоточиться.

Большая ошибка. На веках остались плясать остаточные световые пятна, и теперь разглядеть уступ стало вдвое труднее.

Я ослеп еще больше, чем прежде, а передо мной были лишь полметра сырого, скользкого камня, водная могила и Иная-каннибал, поджидающая удобного момента, чтобы мной полакомиться.

— Если ищешь, как пройти, тут нужен один широкий шаг, — подсказала она. — Тебе нужно будет на что-то опереться. Здесь большая ветка. Пара очень хороших мест, чтобы пристроить твою деревяшку.

Я слепо потянулся куда она показала, в направлении ветки.

Чья-то рука схватила доску, и я почувствовал, как кровь стынет в жилах.

Она подвинула ее, и я услышал скрежет.

Я надавил, проверяя, — держалась крепко.

Не уберет ли она ее, когда я сделаю шаг?

— Могу я тебе доверять? — спросил я.

— Да, — ответила она.

Я помедлил.

— А ты можешь лгать? — уточнил я.

— ...Ты знаешь об этом?

— О чем?

— О том, что некоторые существа здесь не умеют лгать?

— Ага, — подтвердил я. — Полагаю, знаю.

— Я не из таких. Они обычно не очень приятные, чтобы ты знал.

— Знаю.

В каком-то смысле я был одним из них.

Я совершил прыжок веры, слепой шаг в кромешную тьму, и сердце ухнуло в пятки, когда ветка поддалась. Доска соскользнула.

На мгновение она просела. Но что-то не дало доске соскользнуть окончательно. Она обеспечила нужное сопротивление. Я почувствовал, как нога ступает на твердую землю.

Я толкнулся вперед, продолжая движение по инерции, и ощутил мимолетное сопротивление, когда отводил доску от ветки.

Она держала крепко, но отпустила ее.

Я стоял на ногах, в безопасности, на другой стороне.

Смогу ли я вернуться тем же путем?

— Спасибо, — сказал я. — Мне почти нечего предложить тебе в благодарность. Прости.

— Тогда... можем мы просто продолжать говорить, пока нам не придется разойтись?

— Да. Возможно, мне это нужнее, чем тебе, — признался я. — Можешь спрашивать, что хочешь.

— Не знаю, — ответила она. — Просто слышать другой голос или чтобы кто-то слушал — это приятно. Обычно я слышу только маленького человечка, который торгует улитками, если нахожу что-нибудь на обмен.

— Тогда... — попросил я. — Можешь рассказать подробнее, как выбраться? Мы отвлеклись.

— Это я отвлеклась, так легко отвлечься, когда все время сосредоточен на настоящем, — призналась она. Она отставала, ее и без того тихий голос становился все слабее. — Секунду.

Я услышал легчайший всплеск. Скрежет металла о металл.

Ее голос раздался уже с другого места. — Я не могу держаться на плаву сама по себе. Приходится хвататься за что-нибудь, иначе меня утащит под воду. Эм. Так вот, если хочешь выбраться, единственный известный мне способ — пройти через это. Измениться, приспособиться, есть других и стать сильнее. Потом есть места, где ближе к реальному миру, чем в других. Тебе нужно добраться до этих мест, а это нелегко. На одном участке придется плыть против течения, которое втрое быстрее этого, и плыть довольно долго без возможности вынырнуть.

— Тогда это не вариант для меня, — заключил я.

— Других я, честно говоря, и не знаю.

— Ничего страшного, — отозвался я.

— Но если доберешься до одного из выходов, там обычно кто-то или что-то сидит, по крайней мере, так говорят. Сидят, мешают пройти, заставляют попотеть, чтобы пробраться мимо. Обычно к тому времени ты уже совсем вымотан, и они тебя съедают. Или можешь немного побороться, и тогда они заставят пообещать что-нибудь для них сделать. Что-нибудь принести обратно.

Я медленно кивнул, продолжая осторожно, шаг за шагом, продвигаться вперед.

— То есть нет такого выхода, который не заставил бы меня отказаться от себя?

— Вроде как есть, но я бы на него не рассчитывала.

— Что за выход?

— Иногда кто-нибудь приходит, выбирает нескольких из нас и забирает с собой, когда уходит.

— Эти... те, кто приходит, они чудовища?

— Очень иногда чудовища, но в основном люди. Я сначала подумала, может, ты один из них.

— Но?

— Но, думаю, будь ты одним из них, ты бы не застрял там, где застрял.

— А-а.

— И твои руки, когда я их увидела...

— Да, — подтвердил я. — Мои татуировки живут своей жизнью. Сам толком не понимаю.

— Если ты думаешь, что кто-то просто возьмет и появится, чтобы помочь, я бы на это не рассчитывала. Они приходят только за самыми жуткими чудовищами, и я даже не думаю, что они когда-либо ищут кого-то конкретного. Это было бы почти невозможно, потому что это место — лабиринт, и он становится все запутаннее, когда все тут ломается. Так же, как ломаются люди. Такое уж это место.

— Место, куда попадает все, что проваливается сквозь трещины, — сказал я.

— Да? Мне нравится, — согласилась она.

— А как бы ты назвала это место?

— Не знаю. Я думаю о нем как о канализации, — поделилась она.

Это была не совсем канализация, но я не стал ее поправлять.

— Или компостная куча, — добавила она.

— Компост?

— Я так это себе представляю. В этом суть этого места, для этого оно и предназначено. Оно тебя изматывает и перемалывает, как вода перемолола бы меня, если бы меня не спасли. Тебя съедает плесень, или обгладывают крысы, или еще что-нибудь. И все, тебя нет. Некоторые, вроде меня, едят и выживают, но нам приходится постоянно драться, а в драках мы тоже изнашиваемся и получаем раны, так что и здесь мы изнашиваемся. Самые сильные... самые сильные едят и становятся могущественными. А поскольку они едят много всего, покрываются шрамами, становятся уродливыми и, возможно, теряют какую-то важную часть того, чем были до того, как попали сюда. Они превращаются в компост, — закончила она. — Потом они уходят, а что происходит дальше, я не знаю.

— Полагаю, они становятся бугименами, — предположил я.

— Может быть, — допустила она. — Но даже со всей этой едой они все равно отдают больше, чем получают, и это место все равно откусывает от них куски. В этом вся суть.

Я молчал. Не знал, что на это ответить, к тому же этот участок был немного круче, уступы более скругленные, так что нога могла легко соскользнуть.

— Я тут в основном держусь мелководья. Еды почти нет, мелкая рыбешка, жуки да лягушки, если повезет поймать, но так безопаснее. В воде здесь нужно опасаться всего нескольких типов.

— Мне есть о чем беспокоиться?

— Только если решишь искупаться. Один из них, похоже, представляет угрозу только для меня.

— Принято к сведению, — ответил я.

— Ты такой спокойный, — снова заметила она, почти с благоговением.

Я молчал, упорно продвигаясь вперед. Я вошел в освещенную зону.

— Скоро будет участок, где я не смогу за тобой следовать. Там не так много всего, за что можно уцепиться. Под водой твари покрупнее.

— Вроде тех типов, о которых ты говорила?

Но ее уже не было.

Мгновение спустя, под тихий всплеск воды, она вынырнула, положив руки на уступ напротив меня.

На ней не было маски-черепа. Ее лицо было костлявым, кожа — практически прозрачной, под ней виднелись вены: красные, синие и желто-черные.

Я был почти уверен, что таких желто-черных вен у людей не бывает.

Все это время я думал, что она не моргает. Теперь я понял, что дело в другом — ее веки были настолько прозрачными, что этого просто не было видно. Ее глаза, светившиеся в темноте зеленым, сейчас были бледными, молочно-белыми.

Ее зубы — узкие и острые — просвечивали сквозь прозрачные губы.

Свет замерцал и погас, оставив меня с остаточным изображением ее лица, наложенным на темноту.

Она напоминала мне глубоководную рыбу. Удильщика или кого-то в этом роде.

— Впереди развилка, — прошептала она. — Направо лабиринт, иди налево. Думаю, это последний совет, который я могу тебе дать.

— Хорошо, — подтвердил я.

— Удачи. Если захочешь остаться здесь или вернуться когда-нибудь — пожалуйста. Мы можем поговорить, я могу показать тебе, где на суше найти еду, пока я буду добывать ее из воды. Некоторые крысы здесь бывают довольно жирными. А если ты умрешь, я смогу тебя съесть, и это будет твоей платой за то, что я ввела тебя в курс дела.

Шлюз где-то вдали закрылся. Резкий скрежет прекратился, и я понял, что все это время был напряжен. Плечи расслабились.

Свет снова зажегся.

— Пока, — проговорила она, ее голос прозвучал гораздо отчетливее в этой внезапной тишине.

— Подожди, — сказал я.

Она остановилась. Слышался только плеск воды, и поскольку склон остался далеко позади, даже этот звук был не так уж громок.

— Я твой должник, — произнес я. — Ты говорила, что некоторые стражи у выходов просят людей оказать им услугу или вынести что-то в реальный мир. Может, я могу что-нибудь вынести для тебя?

— Ты правда думаешь, что выберешься.

— Я попробую.

— Не думаю, что ты понимаешь, насколько это паршивое место.

— А ты не знаешь, с какой паршивостью мне уже пришлось столкнуться.

Она молчала.

— Прости, если это прозвучало не так, — поспешил добавить я. — Я ценю твою помощь, и предложение остается в силе.

— Проще, если не будешь драться. Держись в стороне.

— Раньше ты говорила, что здесь можно оставить все свои тяготы позади, — напомнил я. — Не думаю, что это полностью правда. Моя тягота... ну, я просто не могу остановиться, как ты предлагаешь.

Она медленно кивнула.

Свет погас.

— Мне нечего передать туда.

— Тогда... что если я скажу, что я и вправду, хоть и окольным путем, один из тех колдунов, о которых ты говорила? Один из тех, кто приходит собирать монстров и уводить их?

— Правда?

— Не сейчас, — признал я. — Но надеюсь, что смогу снова им стать. Вроде как надеюсь. Думаю, это случится, когда я выберусь на свободу.

Она уставилась на меня.

— Ты бы хотела, чтобы я вернулся за тобой, если смогу?

— Я бы хотела убраться подальше от черных рыб... но я не могу думать о будущем вот так. Мне нужно думать о еде, о том, чтобы держать некоторые участки заблокированными, и выяснять, где и когда отдыхать, чтобы меня не застали врасплох или не загнали в угол.

— Значит, ничего? — спросил я.

— Тебе следовало бы делать то же самое, — она ушла от ответа. — Сосредоточься на настоящем. Осознай, в какой ты тут заднице. Если я дам тебе что-то, о чем думать, это может тебя убить.

Я откинулся назад.

— Поцелуй? — спросила она после паузы.

Я слегка вздрогнул.

В темноте я не мог разобрать выражения ее лица. Даже если бы я видел ее лицо, не уверен, что смог бы его прочесть.

— Я... иногда я позволяю себе думать об этом.

Я не мог избавиться от мысли, что она просто схватит меня и утащит под воду — особенно после того, как я отказался от ее предложения остаться.

Я вспомнил, как она таилась под водой, не предупреждая меня, лишь наблюдая, утону ли я.

Но вот он я, совершенно один.

В каком-то смысле, самое худшее, что могло со мной случиться, уже случилось.

В каком-то смысле, из-за этого было очень трудно бояться.

Внутри я все еще чувствовал онемение.

Поцелуй, телесный контакт — это само по себе пугало.

Но все это, даже неприятные эпизоды прошлого, казалось таким далеким.

Я опустился на колени на уступе, осознавая, насколько шатким было мое положение.

Она наполовину высунулась из воды. Две прозрачные губы коснулись моей скулы. Я вздрогнул, вопреки всем своим намерениям.

Затем она оттолкнулась.

Я медленно встал, чувствуя, что одежда все же частично высохла, хотя я все еще замерзал.

Свет зажегся как раз вовремя, чтобы я увидел, как она нырнула. Ее хвост взметнул воду, и я мельком увидел альбиносно-белую чешую и костяные гребни, разделяющие прозрачные плавники.

— Пока, Зеленоглазка, — проговорил я.

Я двинулся дальше, с чрезмерной осторожностью, и добрался до развилки. Деревянные доски были сложены треугольником, позволяя перебраться между уступами. Их поддерживали мусор и обломки, скопившиеся на пересечении.

Я перешел по мосту налево, сердце колотилось.

Проход расширился, открываясь в огромное пространство — такое широкое, что я не мог охватить его взглядом целиком.

Некоторые туннели внутри освещались тусклыми лампочками, о других можно было лишь догадываться по далеким огонькам. В воздухе висели специфические густые запахи, и я понял, почему она сравнивала это место с компостной кучей.

Но мне это напомнило место, куда стекаются сточные канавы. Стоки бесконечности.

Пространство пронизывали трубы, некоторые заканчивались решетками на концах, из которых периодически извергались потоки воды; мутные жидкости обрушивались в огромную, пустую тьму, кое-где это лилось на покатые уступы и крыши собранных из хлама строений и стекало на широкие мосты между обжитыми островками. Тут и там я видел фигуры, по большей части скрытные, быстро перемещающиеся с одного места на другое. Тут и там я видел Иных. Какой-то мужчина примостился на одном уступе с чем-то похожим на самодельную палатку из мусора. Перед ним был расстелен брезент, демонстрируя набор обычного хлама и ракушек. Он был всего в сотне футов — может, чуть больше — но находился напротив меня, и нас разделяла огромная пустота. Путь к нему был бы долгим и запутанным.

Не то чтобы мне было чем с ним меняться.

Здесь, в этом центральном узле, было оглушающе шумно. Зеленоглазка говорила, что всё это место предназначено для разрушения. Какофония звуков должна была подтачивать рассудок. Шум был достаточно сильным, чтобы искажать восприятие. Когда внезапный грохот разносился по каждой сточной трубе и канаве — это пугало до смерти и отвлекало от любых мыслей.

Несмотря на шум, я был рад найти сухое место, чтобы присесть, — пятачок над широкой, застойной канавой, забитой мусором. Похоже, когда-то здесь стояла горгулья — статуя, как ни странно — но в какой-то момент развалилась. Я сел, прислонившись к стене, и зафиксировал положение, уперев голень в основание статуи горгульи.

Возможно, здесь я был слишком на виду — но это было место, где можно посидеть.

— Мы внутри!

Я повернул голову. Голос. Узнаваемый голос.

— Интуиция меня не подвела, — тихо произнес другой голос. — Я никогда особо не доверяла своей интуиции, но теперь...

Этот второй голос принадлежал Роуз.

— Как для дома с привидениями, это чертовски круто, — взволнованно отозвался мальчишеский голос.

Эван.

Я вытянул шею, оглядываясь.

Я увидел вспышку лица Роуз в канаве. Сверху упала капля, вода пошла рябью и Роуз рассыпалась.

— Теперь у нас есть доступ, — произнесла Роуз. — Это главное. Сейчас покажу вам библиотеку, а потом нам нужно начинать ритуалы.

Где-то рядом.

Место со стоячей водой.

Я не мог точно видеть, но мог слышать.

Вот только слышал я не ушами.

Звук отдавался во мне, внутри.

— Я просто не понимаю, почему ты не провела этот ритуал раньше, — сказала Алексис. В её тоне слышалось легкое обвинение. — Или как ты не провела его раньше.

— Я не знаю, — ответила Роуз.

— Это как-то связано с этим Блэйком, которого упоминала Мэгс? — спросила Тиффани.

Мое сердце заколотилось.

Они меня не знали?

"Мэгс" меня знала?

В горле пересохло. Я чуть не забыл следить за равновесием на уступе.

Вот только удар в спину пришел не со стороны Стоков бесконечности.

— На то была причина, — произнесла Роуз. — Должна была быть. И я уверена, мы найдем здесь подсказки, если будет время поискать. Всё, что я знаю, — в прошлый раз я специально запорола свой ритуал пробуждения. На этот раз, прямо здесь и сейчас, я сделаю всё правильно.