Демоны Первого Хора — это основной контрапункт силам, сотворившим вселенную. Ущерб, нанесенный ими не поддается исчислению. В «Бездне» уважаемого Варфоломея Пека была выдвинута одна мрачная гипотеза: вселенная, какой мы ее знаем, всего лишь объедки чего-то гораздо более монументального. Материалы и элементы, сформировавшие звезды и планетоиды — всего лишь жалкие крошки, оставшиеся после первородного пира, на котором все остальное было съедено подчистую.

И пировали, по гипотезе Варфоломея Пека, именно демоны Первого Хора.

Хотя эта мысль представляет из себя всего лишь спекулятивную фантастику — она хорошо иллюстрирует природу Первого Хора для седьмой из девяти глав нашего труда. Они пожирают. Они забирают. Они разрушают. Их воздействия принимают все известные нам формы уничтожения — зуб, коготь, дубина, мороз, и даже такие силы, как молния и пламя, что может показаться парадоксальным для Хора Тьмы.

Следует, однако, отметить, что эти существа не просто разрушают — они стирают саму суть. Этим они отличаются от других хоров. В этой главе вы прочтете о яде Каакриноласа, который медленно уничтожает личность человека — так это выглядит со стороны. Вы прочтете о фонаре Шабрири, который выжигает зрение — но лишь на первый взгляд. И о колоколе Шабрири, звон которого столь силен, что якобы разрушает слух.

Вы также прочтете о настоящих последствиях. Вышеупомянутый яд заставляет жертву добровольно стереть все связи с знакомыми непростительными способами — если она не желает, чтобы знакомые испытали вторичный эффект после исчезновения жертвы из мира; этот эффект — тоска столь сильная, что вторичные жертвы прекращают двигаться по собственной воле, глядя вдаль до самой смерти. Слепота и глухота от Шабрири в конечном итоге делают человека настолько неспособным видеть или слышать, что он начинает воспринимать абсолютно все, чего не существует в этом пространстве и времени, поскольку его глаза и уши открываются истинной пустоте вместо реальности, и так далее.

Основное внимание этого текста по-прежнему уделяется определению той тонкой грани, которая отделяет демонов от тех мерзких Иных, что все же не являются истинными исчадиями. В связи с этим я хочу подчеркнуть ключевые моменты.

Если не указано иное (как в подразделе об Одиноком Человеке), уничтоженное демонами ни при каких условиях не может быть возвращено — только заменено чем-то новым. Хотя сам демон может выглядеть растущим, порождающим, создающим или проявляющим — правильней предполагать, что это лишь иллюзия, все что кажется происходящим на самом деле является следствием ущерба, часть которого может выходить за рамки нашего понимания.

Эффекты, связи, идеи и галлюцинации и все остальное, что может показаться созданным демонами этого Хора, является, как я предполагаю, исключительно эффектом искажения реальности и последствиями других сил, заполняющих возникающую пустоту.

«Статуя», оставленная на месте уничтоженного человека (см. Базуили, ниже), создается не демоном и не путем трансмутации — а другими силами, вынужденными заполнить возникший вакуум. В данном случае это ближайшая доступная энигма — субстанция земли, стремящаяся по велению реальности исправить ущерб.

Какофоническая ария, преследующая жертв сущности Тобу-Боякку, — не крик демона и не его музыкальный почерк, а единственные звуки, доступные жертвам после того, как существо прошло через их слуховые каналы.

Коронзон, уничтожая группу людей тройным окликом, оставляет на их месте хаотичную путаницу новых связей — но и эти связи не следует считать творением демона. Это лишь последствия. Уберите камень из стены, и камни вокруг него упадут в новой конфигурации. Эти камни могут испытывать чрезмерные нагрузки, между ними будут существовать промежутки, и так далее — и для поверхностного наблюдателя они образуют систему возникшую "из ниоткуда".

Мы предрасположены к поиску закономерностей в хаосе. Это все, что тут можно сказать.

Эта идея лежит в основе правила, которое я предлагаю читателям для классификации демонов — как демонов Первого Хора, так как и остальных разрушительных исчадий. Оно также удобно для понимания и управления последствиями.

И, возвращаясь к теме главы, повторюсь — когда Первый Хор забирает что-то из бытия ничего не создается взамен. В лучшем случае мы находим закономерность в хаосе, который остается на месте забранного.

— Отрывок из «Классификация Иных: Исчадия и Темнейшие Существа», Р.Д.Т.

■

Исадора — 14:41

Клубился дым.

Даже находиться здесь было тяжело. Неправильность существа внутри фабрики заставляла все ее естество болеть.

Тем не менее, лучше было убедиться самой, она хотела быть свидетелем происходящего.

Он так старался.

Она выпотрошила его, чтобы выиграть ему шанс. А затем даровала ему карму, чтобы поддержать. И это привело его сюда. Отнимет ли этот шаг оставшееся ему время?

Загадка.

Ей еще предстояло постичь, как устроено мироздание во всей его полноте.

Она могла лишь поддерживать мир — следить за тем, чтобы все продолжало работать, чтобы часы были заведены, могла лишь стараться эффективно справляться с силами, которые мешают вещам функционировать должным образом. Часть этой системы выражалась в естественном для нее стремлении атаковать невежественных, это желание было инстинктивным. Другая часть была проявлениями ее личного характера. Она хотела учиться, понимать.

В результате она существовала исключительно ради загадок. Разгадывать реальность, обрамлять и поддерживать ее, постигать все дальше и дальше. Когда она задавала кому-то вопрос, она бросала вызов: либо оправдать свои отношения с этой постигнутой реальностью, либо умереть.

Все в контексте заданного и отвеченного. Демон внутри фабрики был безответным по своей природе.

А дьяволист Торбёрн?

Он практически сам напрашивался на вопрос за вопросом.

Карта Таро "Дурак" часто изображала юношу с собакой у ног, смотрящего в небо и беззаботно шагающего с обрыва, дурака обремененного лишь узелком на палке. Дьяволист даже признал свою связь с этой картой.

Ни одна деталь не совпадала в точности, но если расфокусировать зрение...

Юный дьяволист шел с воробьем на плече, глядя на окна, но не сквозь них, двигаясь вперед, словно боясь остановиться. Его ношей здесь были канистры с бензином.

"Дурак" ли он или нечто большее?

Его обременяли не только канистры с бензином, но и некое чувство ответственности.

Человек, столкнувшись со смертью, стремится закончить начатое.

Что начал хранитель поместья Торбёрнов? Что им двигало?

Она знала, что он стремился творить добро и побеждать зло, и предполагала, что и добрые дела, и существование зла глубоко затронули его.

Карта "Дурак" была сродни тузу. В зависимости от игры, она часто была либо самой младшей, либо самой старшей картой. Бесценной или высоко ценимой. Бессильной или могущественной.

Все зависело от контекста. Он стремится победить демона. Стремится сразить метафорического Дракона. Он либо потерпит катастрофическую неудачу, либо преуспеет.

Он почувствовал собственную смертность — в чем, отчасти, была и ее вина, — и теперь спешил завершить задачу, которую поставил перед собой. Улучшить мир.

"Дурак" в Таро был соткан из воздуха — те облака, на которые он смотрел, пустота за обрывом, перо в его шляпе, даже собаку часто изображали в прыжке, парящей над землей.

Торбёрн был Дураком, сотканным из иного элемента. Только его фамильяр имел прочную связь с воздухом.

Из чего же он был соткан? Это был еще один вопрос, требующий ответа.

Он отправил своих слуг — кукол и призраков — внутрь, а затем переступил порог.

Другие желали людям удачи, она же даровала ему ее напрямую, передавая из резервов, сберегаемых для особых случаев.

Затем Демон пробудился, и она почувствовала это даже сквозь границу. Когда демон явил свои истинные размеры, раздуваясь внутри фабрики, просачиваясь в трещины и сквозь обломки — она встала и отступила.

Галогенные лампы отбрасывали яркие лучи сквозь открытые окна.

Люди передавали канистры с бензином через окна, и самый высокий из спутников Блэйка опорожнил одну канистру прямо под окном.

Исадора напряглась. Ее мышцы были подобны тросам, туго натянутым невидимой тяжестью, ноги расставлены для большего равновесия, словно она инстинктивно ожидала какого-то великого обрушения.

Внутри вспыхнул огонь, последовал раскатистый взрыв — канистру с бензином охватило пламя.

Слишком рано.

Демон рос быстрее, чем его уничтожали.

Напряженные мышцы свело, словно лопнули тросы. Она тяжело рухнула на землю, крылья все еще частично расправлены по бокам, затем сложила одну переднюю лапу на другую, пытаясь обрести некую невозмутимость.

Невозмутимость была важна в такие моменты.

Те, кто был снаружи, засуетились, побежали.

Исадора слышала крики зеркальной дьяволистки. Она приказывала одной из девушек, Алексис, бежать к парадной двери, чтобы обеспечить Блэйку путь к отступлению.

Слишком медленно, огибая здание по периметру.

Боль, которую она чувствовала, расплескивалась внутри и вокруг. В современном языке не было слов для этого понятия. Chásma. Ближайшее объяснение, которое она могла бы дать — трещины в сущем. Она их чувствовала в своих костях.

Это тревожило, неправильность становилась острее с каждой минутой, и когда трещины раскрывались — обнажалась пустота.

Она повела головой, вытягивая шею.

Приближаться было бы опасно. В худшем случае она нарушила бы связующие чары вокруг здания. Она навредила бы себе так же, как кто-то вроде Блэйка мог бы навредить себе, стоя слишком близко к открытому пламени.

А в лучшем случае? Лучшего случая и не было. Здесь она мало что могла сделать.

По иронии судьбы — учитывая, что ее мать была создана как страж святого места — Исадора не была склонна к молитве.

Бездна неправильности снова расширилась, и она подавила дрожь. Теперь все ее чувства были расстроены.

Как оно могло быть таким огромным, оставаясь в границах фабрики?

Она уже не пыталась избежать режущих ощущений этого уродливого существа, испытывающего на прочность свои узы. Она позволила себе почувствовать их.

Только тогда она поняла, насколько меткой была ее предыдущая метафора.

Фабрика, в основном все еще целая — только часть крыши обрушилась — держалась практически на честном слове. Используя сравнение с костями, фабрика не так уж сильно отличалась от раскроенной берцовой кости, потому что единственное, что удерживало ее от рассыпания на куски, — это обруч, скрутивший ее по кругу.

Костный мозг был сожран, и внутри осталась только инфекция.

Эта берцовая кость уходила глубоко в землю.

Глубоко, глубоко в землю.

Огромный ствол тьмы, яма.

Всего бензина в мире было не достаточно, чтобы разжечь огонь которого бы хватило на то, чтобы осветить дно этой ямы.

Понимал ли юный дьяволист, что пол под ним — на котором он стоял — относительно глубины пропасти был тонким, как бумага?

Имело ли это значение?

Вопросы. Хотя эти не требовали ответа.

Она почувствовала момент, когда он перестал существовать.

Неправильность пронзила каждого из них.

Она пронзила Исадору — и та сделала все возможное, чтобы распределить ее, раздробить, чтобы она повредила каждую часть ее существа понемногу, а не нанесла концентрированную тяжелую рану. Ударная волна не ранила ее осознание так, как сознание остальных.

Она продолжала помнить, по крайней мере, отчасти. Одной из ее обязанностей было помнить — и она могла сохранять фрагменты, за которые держалась, идеи, которые она установила.

Немного помогало то, что она не поддерживала с ним тесной связи, не была с ним на «ты». Воздействие, которое она оказала на него, было частично стерто и так, шрамы заполнены, затем сглажены. Расходящиеся волны имели меньше оснований для существования и вскоре их эхо погасло. У нее больше не было его имени — но она знала, кем он был, и могла идентифицировать его как Торбёрна, как дьяволиста, и сложить остальные части головоломки.

Исадора поискала глазами Мэгги, но Мэгги исчезла, и уже довольно давно.

Те, кто бежал, продолжали двигаться, это длилось пока частицы реальности складывались в новую, перекошенную конфигурацию. Один за другим они переставали бежать, их больше не тянула связь, которая раньше привязывала их к двойнику Роуз.

Нужно было сообщить Пейдж, что было непросто. Сродни тому, чтобы сказать пациенту с Альцгеймером, что у него был родственник, и этот родственник скончался одним из худших возможных способов.

Какая жалость, если подумать.

Она пыталась сказать ему, что чистая смерть — лучший доступный ему путь, но, похоже, он просто не был создан для тихого ухода. Она назвала его маленьким воином, и эта метка ему подходила.

Демон менял положение, ища новую добычу или щель в защите. Исадора оставалась на месте.

Реальность продолжала переустраиваться. Неприятно, скрежежуще, словно демон на мгновение оказался повсюду — в городе, в Якобс-белл, в Торонто и во всех местах между ними. Демонстрируя свою силу.

Но связующие чары держались. Демон оставался там, где был.

С переустройством реальности Роуз поменяла свою. Вытянутая вакуумом исчезнувших связей.

Исадора с печалью наблюдала за происходящим.

Роуз, даже не осознавая, что пересекла границу реальности, потянулась остановить Алексис — та все еще бежала, охваченная эмоциями, хотя у этих эмоций больше не было цели.

Фамильяр распадался на части. Забыв о сделке, он упрямо отказывался уходить. Не было силы, чтобы питать его, ничего кроме духов, которые оплодотворили призрака до сделки фамильяра. Ничего могущественного — только духи свободы, воздуха, томления. Эти духи иссякнут за считанные минуты, и фамильяр перестанет существовать.

Другие боролись с грустью, с эмоцией которую не могли объяснить. Одна девушка — Исадора забыла ее имя — терла глаз, растерянно глядя на влагу.

Молодой человек, назвавший Исадору красивой — Тай — стоял совершенно неподвижно, разрываясь между замешательством и желанием помочь кому-то, придать сил. Он застрял в мысленной петле, сродни обсессивно-компульсивному расстройству или сну, где человек повторяет одно и то же действие снова и снова, получая тот же результат, десятки, сотни раз. Она видела, как он тянется к связи, но раз за разом находит не ту. Пытается подумать о друге, вместо этого думает о ком-то, кто недавно покинул группу. Не тот человек. Кто-то другой. Тянется, пытаясь подумать о нужном... и все заново. Бесплодное повторение.

Однако люди — не машины. Он найдет выход, потом. Возможно выйдет из этого немного потрепанным — но найдет. Все зависело от того, помогут ли ему его друзья, или ему позволят какое-то время повариться в этой рекурсивной петле.

Каждый из них либо выдумает новые воспоминания — как склонны были делать некоторые, чтобы заполнить пустоту — либо будет жить с этой пустотой, и она будет время от времени бередить им душу, отблесками чего-то необъяснимого.

Если бы понадобилось, Исадора могла бы объяснить и помогла бы им заполнить эту пустоту. Но если они решат заполнить ее сами — тут она уже помочь не сможет.

А пока... — она расправила крылья. — Ей еще предстоит понять размер нанесенного ущерба.

■

Глаз — 14:46

Треск пламени был маской, едва скрывавшей океан вопящих голов, рук и тел, бьющихся в агонии. Надсадные крики сорванными глотками, такие, от которых больно, такие, что вырываются, когда иного выбора уже не остается.

Сгорать заживо — больно.

Глаз стоял на одном месте, сгорбившись над металлической бочкой, вытянув руки над ее горящим содержимым.

Один глаз смотрел вниз и видел видения. Воспоминания и отголоски, краткие истории человеческих битв, закончившихся поражением.

В самых ярких всполохах пламени Глаз видел молнии. В треске и хлопках, когда содержимое бочки сдвигалось и касалось металла, Глаз слышал гром. Глаз слышал гибель, человеческие старания, оборачивающиеся катастрофой.

Хруст — нечто прогорело настолько, что разбилось. Автомобильная авария, ломающиеся кости.

Симфония.

Со временем все человечество постигнет такая участь. Это было неизбежно. Каждое творение несло в себе разрушение. Новое научное достижение — новое оружие.

Разразится война, и война увидит, как человек уничтожает сам себя. Упадут бомбы.

Мысли с упоением проносились в голове Глаза, пока он держал руки над пламенем. Элементаль помнил тысячи тех, кого он сжег, и тысячи тех, кто сгорел по своей воле. Тех, кого убило током, кого перемололо металлом их же собственного изготовления, перемололо в нелепую кашу.

Прямо сейчас, прямо здесь, он будет ждать, как ему было велено.

Завоеватель разберется с Блэйком Торбёрном. Когда это будет сделано, он подаст знак Глазу, и Глаз нападет снова — и люди будут гореть.

Повеяло ледяным ветром, чем-то неестественным.

Завоеватель разберется с...

С чем?

Завоеватель... ...Сделано, он подаст знак Глазу, и Глаз нападет, и люди будут гореть.

Глаз неуютно поежился. Мысли не складывались.

Упростить.

Сократить.

Удалить поврежденные части.

Слова отозвались в какой-то вековой части его существа, и дискомфорт сменился гневом.

Упрощая...

Глаз нападет снова, и люди будут гореть.

Он закрутил бочку за край. Содержимое расплескалось, и огонь вырвался наружу, лизнув мусор, который был оставлен у здания уборщиком небольшого бакалейного магазина. Картонные коробки и овощи.

Огонь нашел путь к нужным местам в этой куче хлама.

Провод, соединяющий батарею с детектором дыма внутри, замкнуло.

Когда огонь начал подбираться к мусорному баку, Глаз уже покидал переулок.

Огонь излучал достаточно тепла, чтобы дотянуться до ближайших пятен льда на дороге. Они растают и снова замерзнут в течение минуты.

Следующая машина, попавшая на лед, не сможет вовремя затормозить, полное отсутствие сцепления.

Неважно, будет ли это пожарная машина или случайная авария, заблокировав доступ к пламени. Глаз знал главное — это послужит цели.

Люди избегали его, отводя взгляды, но ему было по-настоящему все равно, увидят его или нет. Приказ был — атаковать. О времени и последствиях пусть беспокоится его хозяин.

Он бросил беспокоиться сотни лет назад.

Крики горящих были единственным знакомым для него фоном. Убитые током, раздавленные, покрытые хрустящей корочкой.

Датчик в ближайшем светофоре замкнуло. Позже люди свалят это на отключения электричества, которые терзали город последние дни.

Вот так они и действуют. Обвиняют.

Глаз все еще чувствовал себя неуютно. Старые воспоминания шевелились — и он не знал почему.

Но итог все равно один.

Светофор передал информацию обратно на главный компьютер.

Главный компьютер передал системе неверные инструкции.

Едва заметное изменение.

Достаточное, чтобы Глаз услышал за спиной звуки, которые ему нужно было сейчас услышать.

■

Астролог — 14:47

Диана пошевелилась, вдавив голову в подушку.

Почему так трудно уснуть, когда наконец-то появилась возможность? Действовало ограниченное перемирие, она была в безопасности... Сестры больше не будут ей мешать спать.

Безопасность... Наконец-то можно расслабиться.

Ее глаза начали слипаться.

Нечто ударило ее, какое-то назойливое беспокойство, оно быстро распространилось.

Сон стал тревожным.

Тревога разбудила ее.

Открыв глаза, она ощутила ужас от того, что чуть не позволила себе уснуть.

Сестры только и ждали шанса.

Ее лаборатории были в опасности.

Его лаборатории были в опасности.

Ее и Дуга.

Она так сильно прикусила губу, что стало больно, пытаясь не заснуть. Она встала.

Она повертела чайник, проверяя, сколько в нем воды, а затем щелкнула выключателем. Ее рука дрожала.

Сейчас она держалась на кофеине и силе воли.

Мониторы были выключены, что ее обеспокоило. Она ведь проделала все свои ритуалы перед сном.

Вздремнуть было бы непростительно.

Черт, как же хреново.

Что будет дальше?

Либо она все-таки заснет и потеряет что-то драгоценное для себя, либо сделает нужные действия.

Она заглянула в шкафчик за кружкой и обнаружила, что он пуст. Еще один маленький момент, от которого замерло сердце. Там должна была быть одна кружка.

Она не держала много посуды. Если бы держала, то, скорее всего, давно бы махнула рукой и позволила бы грязным тарелкам копиться.

С меньшим количеством ей хватало сил мыть их регулярно.

Она проверила раковину.

У нее были гости, точно. Она становилась забывчивой, так устала.

Пакетики и сорта чая помогли ей сложить картину воедино.

Вот только кружек была одна лишняя.

Точно. Они собирались на фабрику.

Ох.

Она не глядя наполнила раковину водой и принялась мыть каждую кружку по очереди, ополаскивая с преувеличенной осторожностью.

Страх рос в ее сердце.

Последняя кружка.

Кружка Дуга.

Она не знала, кому именно из гостей она досталась.

Она бы не отдала эту кружку, если бы человек ей не нравился. Таков был ее принцип. Сентиментальная дура, она знала это.

Та самая тревога, что разбудила ее, переросла в чувство утраты, и единственное лицо, которое подходило к этому чувству, было лицо Дуга. Ее наставника.

Она села на ящик, сжимая в руке грязную кружку Дуга, и подумала о нем.

С ноткой отчаяния в мыслях она начала думать о том, как защитить наследие Дуга.

■

Бехаймы — 14:45

— Мы будем сражаться? — спросил Оуэн.

— Может быть, — ответил Дункан. — Зависит от того, кому нужна помощь и почему, и сможем ли мы сделать то, что нужно, чтобы разобраться с Блэйком.

— Все, что понадобится, — сказал Оуэн.

— Позвони Мойре, пусть пришлет сканы книг по почте. Не хочу, чтобы вы, дети, лезли в самую гущу, — сказал Дункан. — Мы подойдем к этому окольными путями — если только гадание не покажет, что необходима еще одна прямая конфронтация. А так заклинания, чтобы подтолкнуть события, не более. Ты, Гэв и девочки.

— Ладно. Не должно быть проблемой. Кстати говоря... как твои руки?

Руки Дункана покоились на коленях, кисти безвольно свисали. Он не пытался ими двигать. Каждая попытка причиняла боль. — Обезболивающие помогают.

— Это не ответ на вопрос.

— Неполный ответ — все же ответ. Будь осторожен.

— Слушаюсь, сэр.

Он ненадолго прикрыл глаза. В мыслях из-за кодеина появилась сновидческая дымка, и его восприятие времени исказилось забавным образом.

Часы вокруг него — многие были спасены из дома его невесты — тикали как обычно.

Этот звук успокаивал — звук дома из его детства. А ее он сводил с ума.

Теперь с ней все было на паузе. Они не могли оставаться в доме, а она не хотела оставаться с ним.

Он подозревал, к чему это все идет.

Тик. Так. Тик. Так.

Он улыбнулся.

Тик. Так. . Так.

Его глаза открылись.

Оуэн шел по коридору.

— Оуэн.

— Да, дядя?

— Пусть все собираются. Мы возвращаемся.

— Возвращаемся?

— В Якобс-Белл. Все кончено, я почти уверен.

Не без жертв.

— Я... э-э... хорошо, — сказал Оуэн.

— Мне понадобится помощь, чтобы собраться, — сказал Дункан, с трудом поднимаясь на ноги. — Думаю, ты и твой близнец сможете попрактиковаться в вождении.

— Ты едешь?

— Я еду.

■

Сестры — 14:40

— Да, — сказала Старшая Сестра. — Я сделаю даже лучше. Если сможете предоставить мне счет за модернизацию, новую покраску и логотипы на ваших грузовиках, я передам его городу и продам им вас.

Ее кабинет выходил окнами на холл, прямо над алтарем, откуда она могла обращаться к младшим Сестрам. Свечи горели вокруг окна, превращая проем в подобие врат, обрамленных пламенем.

Другие Сестры сновали туда-сюда внизу. Наставляли посвященных. Немногочисленных, но их было достаточно. Девушки с хорошими оценками, хорошим положением, которые либо не ехали домой на Рождество, либо были готовы остаться — если это означало получение преимуществ где-то еще.

Постепенно их введут в курс дела. Повязки снимут. Позже они увидят практика за работой. Еще позже их пробудят, затем даруют кольца.

Будем надеяться, что к тому времени они вернут духа, Факела. Будет неловко, если не выйдет.

Мужчина на другом конце провода что-то говорил. Она выслушала лишь конец фразы, затем прервала: — Я могу все очень упростить. Увольте двадцать процентов действующего персонала. Обратите особое внимание на тех, кто косячит. Кто сшибает почтовые ящики или постоянно прогуливает. Отложите деньги. Позвоните друзьям с гаражами и будьте готовы сказать им, что доплатите за быструю работу.

Возражения.

— Не рубите сплеча и не торопитесь, но доверьтесь мне. Можете начать просматривать личные дела и обсуждать с доверенным сотрудником, кого можно сократить. Вы получите от меня известия до того, как придется начинать с реальными увольнениями.

Снова возражения. Он колебался, но это был самый сильный протест из тех что она помнила. Мол, почему он должен ей доверять?

Успех или неудача зависели от ее ответа.

— Я на твоей стороне, Мак, — сказала она. — Если я тебя разочарую, я наврежу себе и своим сотрудникам. Я говорю с тобой от чистого сердца и собираюсь помочь тебе, если ты дашь мне шанс. «Т.О. Плага» станет частью городских служб, им очень нужны качественные снегоуборочные услуги после последнего шторма. Никто другой в Торонто не в состоянии развернуть столько техники, сколько можешь ты. Ты сможешь сколотить целое состояние.

На этот раз аргументы были слабее. Меньше сопротивления, больше беспокойства человека, столкнувшегося с серьезными переменами в жизни.

— Мак, — сказала она. — Какова моя репутация? Я не лгу. Ты удвоил размер компании за то время, что я лоббирую твои интересы. Вычти то, что ты мне платишь, из того, что я тебе сэкономила, и ты заработал десятки тысяч. Если хочешь более чем удвоить доходы — тебе нужно сделать для меня две вещи. Сказать «да», а затем выполнить обещанное.

Согласие.

— Спасибо, Мак. Сделай мне одолжение и не переживай. Сосредоточься на том, чтобы извлечь выгоду из метели и высокого спроса, захвати с собой сегодня вечером личные дела сотрудников и почитай их в постели. Без спешки, без давления. Подозреваю, тихий голосок в глубине души уже подсказывал тебе, что со служащими действительно стоит быть пожестче. Это естественно для компании, которая росла так же быстро, как твоя.

Односложный ответ.

Она протянула руку к пылающей урне на своем столе и выставила палец для огненного спрайта, что таился внутри.

Появилась маленькая фея, держась на небольшом расстоянии от руки Старшей Сестры — чтобы ее не обжечь.

— Все очень просто, — сказала она. — Подумай. Ты наверняка понимаешь, что ты рос слишком быстро, и конечно это безумие увольнять людей, когда растешь так стремительно. Но такие мысли возникают не только у тебя. Сотрудники тоже так думают. Худшие сотрудники так думают и пользуются этим. Ты заглянешь в отчетность и, думаю, проблемы вылезут почти сразу. Это будет облегчением, а не проблемой.

Снова односложный ответ.

— Я свяжусь с тобой через несколько дней, Мак, если смогу позвонить, учитывая, как все идет.

Он, должно быть, думал об обрывах телефонных линий и ЛЭП.

Она размышляла о смертности.

Все равно...

Она повесила трубку.

Смертность. Успех и неудача. Это напомнило ей... пора.

На ее телефоне было сообщение от одной из подчиненных.

Куклы были доставлены.

Торбёрн разбирался с демоном.

Беспроигрышная ситуация, не так ли?

Либо им больше не придется беспокоиться о дьяволисте, либо с демоном будет покончено.

Не то чтобы он ей не нравился. Но от него было больше проблем, чем пользы. Хотя тот факт, что он собирался выступить посредником в вопросе с Факелом, украденным Астрологом, имел большое значение. Это означало, что пока что все будет тихо, и Сестры могут сосредоточиться на других вещах.

Проблема была в том, что она не могла его предсказать, и опасения по поводу его испорченности перевешивали в другую сторону. Непредсказуемость пугала, особенно когда кто-то мог черпать такую силу, как он.

Проще, когда все предсказуемо.

Пока все было предсказуемым — она видела довольно ясную дорогу к Лордству над городом, временному или долгосрочному.

Наладить связи с местным бизнесом, расширить свою базу власти здесь, разобраться с оставшимися подчиненными Завоевателя — коими сейчас были Пастырь и Глаз — и заключить союзы с остальными. Исадора должна была поддержать ее — если она добьется достаточного прогресса, чтобы продать ей идею, а что до Эмили, преемницы Фелла... что ж, семья Фелла согласится на вариант, который не позволит Завоевателю вернуть власть, Сестры могли бы устроить стипендию для Эмили, ресурсы на это есть.

Это сработает.

Свечи по всему большому залу замерцали, словно пронесся бесплотный сквозняк. Ударная волна от далекого... ничего.

Она покачала головой.

Разрыв связи, мгновенный провал.

Это выбило ее из колеи и быстро взвинтило нервы до предела. Тревога.

Это напомнило ей кошмары, которые мучили ее годами после окончания университета — мысль о чем-то критически важном, но забытом. Важный экзамен или задание, от которого зависел весь ее диплом, или... это было немного глубже.

В своей работе с Сестрами она избегала ситуаций жизни и смерти, это было не то, на что она могла пойти с легкостью.

Их фокус был направлен на другое. Они вступали в войну, только когда приходилось, когда их вынуждали. Как сейчас.

Прямо сейчас была только одна война, требовавшая ее внимания.

Она вышла из своей комнаты, обратившись к первой Сестре, которую увидела. — Шэрон.

— Да, Старшая Сестра?

— Сколько у нас кукол?

— Понятия не имею.

— Выясни и доложи мне. Нам нужно разобраться с этим делом, с Астрологом, прежде чем заниматься чем-либо еще.

— Да, Старшая Сестра.

■

Пастырь — 14:47

Пастырь почувствовал отдачу — реакцию реальности.

Он был чувствителен к подобным вещам. Заглушенный крик. Если бы вселенная работала как положено, такой крик был бы слышен по всему городу.

Он чувствовал это время от времени. Иногда скоплениями, по нескольку сразу.

На этот раз — лишь один. У него было лишь смутное представление, кто это. Двое из его призраков даже были поблизости.

Это всегда напоминало ему о Бенни, Лорел и Эндрю.

Если бы чувство, стоящее за криком, определяло его громкость, его собственный крик был бы слышен по всему миру.

Он позвал своего призрачного помощника; шарканье шагов сопровождало его спуск по полуразрушенной лестнице.

Хорошо, что он не говорил. Он сказал себе, что будет искать детей до темноты. Если бы он произнес это вслух, это была бы ложь. Каждый раз он лгал себе.

■

Роуз — 14:47

Сердце Роуз колотилось. Она чувствовала, что находится на грани панической атаки — и не могла понять почему.

Когда-то давно она ездила в поход со школой; ее родители надеялись, что это поможет ей завести друзей. Они также надеялись, что дружба поможет ей развить социальные навыки. Риторика и понимание людей помогли бы с наследством.

Она тогда испачкалась, волосы стали жирными. Как и у всех. Они гордились тем, насколько грязными стали. Разделить это с ними — самое близкое к дружбе, что у нее там получилось.

Вернувшись домой тогда — она сразу запрыгнула в душ.

Горячая вода казалась чужой, болезненной.

И сейчас все вокруг ощущалось так же.

Свежий воздух был таким насыщенным, ей было холодно, и дышать было почти больно. Только солнце на коже помогало согреться, она чувствовала себя так, будто только что проснулась субботним утром под лучами солнца. Она словно пьянела от всего этого.

Это было слишком. Слишком интенсивно.

Это диссонировало с... с тем, что случилось. Дым, огонь, тот факт, что кто-то только что умер — а она понятия не имела кто, почему или как.

Остальные тоже выглядели потерянными, будто обезумели от горя.

В смятении.

Она не чувствовала особой связи с ними. Но протяни руку и... Они теперь что, буквально в одном шаге от нее?

Почувствовав озноб, Роуз сунула руки в карманы погреться и нашла там записку.

Она перечитала ее пять раз, прежде чем смысл дошел до нее.

— Бросайте оставшиеся канистры внутрь, — сказала она. — Быстрее. Это было частью плана, и мы должны довести дело до конца.

— Ты хочешь, чтобы мы подошли к этому монстру внутри? — спросил Тай.

— Не слишком близко, — ответила она. Снова взглянула на записку, словно та могла измениться за это время.

"Я написала это себе самой, и должна была объяснить все, чтобы не слишком растеряться, если что-то пойдет не так."

"Вот только лучше, если мы не будем знать."

"Сожгите все, что сможете. Мы обещали."

"У нас есть связь с этими людьми. Я не уверена, что произойдет, если все пойдет плохо. В любом случае, они должны стать твоими. Ты можешь манипулировать ими, используя это, используя хаос, который сейчас развернется. Но это не значит, что ты должна."

"Если ничего не случится, ну, тогда эта записка не нужна, и я буду выглядеть глупо. Ха-ха."

"Здесь для нас ничего нет. Ты знаешь, какой следующий шаг."

"Ну и стерва же я", — подумала она.

— Я возвращаюсь в Якобс-Белл.

Остальные обернулись. Тай двуручным хватом швырял канистры с бензином в окна, с едва сдерживаемой злостью, которую сам не понимал.

— Что? — спросила Алексис.

— Я возвращаюсь в Якобс-Белл. Можете пойти со мной, я не против, или можете остаться.

Она увидела выражение их лиц.

Падали перья.

Перья что-то ей напомнили. Почти.

Это была подсказка? Знак?

— Эй! — закричала она. — Птица!

Птица спикировала вниз.

Она протянула обе руки, сложив их чашечкой.

Приземление было неуклюжим, а то, как она поймала птицу, — еще неуклюжее.

— Привет, — сказала она.

Как и остальные, птица казалась своей, но не совсем. На шаг отстраненной.

— Привет, — сказала птица. — Я не уверен, что происходит.

— Никто из нас не уверен, — ответила она. — Почему бы тебе не остаться со мной?

— Кажется, я умираю, — сказала птица.

— Мы это исправим, — сказала она.

■

Ур — 15:17

Люди уходили.

Некая магнетическая сила, вытянувшая его из тьмы ослабла, затем словно исчезла — и Ур вновь осел в тени, сжимаясь. То тут, то там обломки втягивались на место. Что-то подпиралось.

Один участок стены треснул, со временем стена должна была обрушиться.

Путы, опоясывающие здание, тоже будут разорваны со временем.

Ур осторожно передвинул металлическую балку, обвиваясь вокруг нее, проявляя конечности, чтобы ухватить ее, языки, чтобы оплести ее, пока не обрел достаточно рычагов, чтобы поднять ее над землей.

Он установил балку так, чтобы она легла диагонально к стене, уменьшая нагрузку на кладку.

Пройдет еще несколько лет, прежде чем этот участок стены обрушится.

Пройдет еще десять лет, прежде чем падут путы.

Все было на своих местах.

Всему свое время.

Словно спровоцированный праздной мыслью о поглощении, рот на боку одного из червеобразных сегментов тела метнулся вперед и схватил почти расчлененную руку. Рука хрустнула.

Ур отступил в тень обломков и в пропасть, что зияла под фабрикой.

Кусок арматуры проскрежетал по земле, удерживаемый крошечной ручкой, отступающей вместе с остальными сегментами, исчезающими в тенях.

Крошечная ручка, прикрепленная к крошечной форме — завершенной на три четверти, с закрытыми глазами. Еще две были прижаты к ней, часть того же нароста, трое спрессованы так плотно, что их формы исказились. Все в виде человеческих младенцев, с угольно-черной кожей. Один с рогами, другой с пучками колючего меха, третий — гладкий и лысый.

Со временем путы падут.

Ур произведет на свет свои порождения.

Ручка выпустила арматуру, и металл зазвенел, загрохотав о камни.

Ур окончательно втянулся в тьму. Фабрика осталась.