Она специально его запорола?

Мысли медленно ворочались, пока я пытался воскресить воспоминания. Обещания, которые она давала, — за ними не стояло реальной силы?

Обещание помочь мне, даже работать со мной.

Тот факт, что она использовала Тай, Алексис и Тиффани для подготовки своих призывов. Получается, она и не могла провести их сама? Я пропустил это мимо ушей, потому что она сказала, что ее ритуал не сработал. Соврала.

Почему?

Сколько раз я бросался в ситуации на грани жизни и смерти, — а она всё это время сдерживалась? Держалась в стороне? Я рвал когтями, сражался и истекал кровью ради силы, — а она просто отказалась от неё?

Почему?

Когда она могла принять это решение... должно быть, после нашей ссоры. Когда она была расстроена. Она была новичком в зеркале.

Всё потому, что она хотела иметь возможность лгать мне?

Когда я обещал ей как-нибудь вытащить её из зеркала, она призналась, что ей не по себе... Не потому ли, что знала — обещание, которое она дала взамен, не весило ни-че-го?

Я сжимал кулаки, и от напряжения две половинки моей сломанной руки терлись друг о друга.

Это всё это место. Не зря я это увидел. Это место хочет меня сломать и думает, что такой проблеск поможет.

В чем-то оно было... не совсем неправо.

Я не мог позволить волнению толкнуть меня на какую-нибудь глупость.

Это была лишь первая вылазка. Скорее всего, станет намного хуже, если слова Зеленоглазки были правдой. Сейчас мне нужно было взять себя в руки, особенно если я хотел быть готовым к тому, что ударит позже.

Я схватил доску, которую держал на коленях, и очень осторожно встал, стараясь всегда иметь три точки опоры на твердых поверхностях. Одна нога на краю канавы, другая — на горгулье, здоровая рука — на стене. Я все еще мог упасть, если что-то отвалится, — но это уже не было неизбежностью.

Уступ здесь был устойчивее и давал достаточно места для ходьбы, так что плечо не царапало стену. Теперь я был осторожнее, чем при первом входе в Стоки.

Заметных источников света было немного, и поверхность под ногами временами превращалась практически в тонкую пунктирную линию — там, где влажный и скругленный край ловил свет далеких лампочек. Участки камня, края которых подсвечивались похожим образом.

Передвижение по этому карнизу было мучительным. Медленным, предательским, и как бы осторожен я ни был, не было гарантии, что я не стану жертвой какой-нибудь ловушки, обмана или нападения.

Это место заставляло чувствовать себя ничтожными. Когда я сидел на дереве в лесу Гиены, а подо мной были Иные — я чувствовал себя доисторической обезьяной.

Здесь я деградировал еще больше. Называть себя обезьяной было, пожалуй, слишком высокомерно.

У обезьян были клыки. Они умели нормально лазать. У них была шерсть для защиты.

Люди были созданы для бега на выносливость, мы эволюционировали на равнинах, преследуя добычу как стайные охотники с подручными орудиями. А здесь негде было бежать, не было орудий, и не было гарантии, что у меня больше выносливости, чем у того, с чем я могу столкнуться.

"Земля" регулярно содрогалась от какого-то огромного механизма, бесконечный рев льющейся воды со скрежетом, словно что-то перемалывалось, работа какого-то огромного жернова.

Мне казалось, что дрожь земли может просто подбросить меня, оторвав ноги от уступа; угроза соскользнуть в сторону и рухнуть в бездну висела надо мной постоянно.

Когда я хватался за камень на мою руку заползали насекомые. Одно — похожее на сороконожку — вырвало кусок плоти с тыльной стороны ладони. Я прижался телом к стене и стряхнул руку, позволяя ему упасть во тьму.

Но теперь еще больше ползало по моему животу и груди.

Я смахнул их тоже, и меня что-то ужалило.

Здесь не было облегчения. Ни чистоты, ни тишины, ни уюта, ни места, где запахи не были бы слегка отвратительны, ни места, где я был бы в безопасности.

Я добрался до угла и чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда передо мной, на самом краю, возникла массивная фигура. Не горгулья. Глыба кирпичной кладки неправильной формы, отколовшаяся от стены. Я подошел достаточно близко, чтобы рассмотреть ее. Раствор треснул, но только вокруг одного участка, глыба все еще держалась вместе, выступая из угла. Выглядело не очень надежно — словно готовое вот-вот оторваться и рухнуть вниз, как только я попытаюсь использовать это как опору.

Я посмотрел вверх. Стена выше была не намного лучше, насколько я мог разглядеть. Я легко мог представить, как что-то отрывается и проламывает мне череп.

Плачевное состояние стены было объяснимо — по поверхности стекал непрерывный поток воды, постоянная дрожь земли; тонкие струйки воды скапливались в разрушенной части стены и стекали с краев глыбы — на мою тропинку и на участок, через который мне предстояло протиснуться.

Я поскреб доской по невидимым участкам за углом, ощупывая поверхность методом тыка. Снова почувствовал себя слепцом, прокладывающим путь в темноте.

Однако доска не показала ничего опасного или неожиданного.

Я обогнул угол, продвигаясь по уступу, пригнувшись под гигантским куском кирпича.

Ревущий, скрежещущий звук стал громче, стена больше его не заглушала.

Вытянувшись, я смог разглядеть нечто похожее на огромную, хаотично сложенную плотину, превращенную в водяную мельницу. Река воды вытекала из туннеля и переливалась через край открытого желоба, сбрасывая огромные массы воды и мусора во тьму.

Желоб и водяная мельница были собраны из беспорядочных слоев металла, полностью проржавевшего; местами до такой степени, что пласты протерлись насквозь. Сама мельница представляла собой длинный цилиндр с четырьмя большими лопастями, которые поддерживали ее вращение. Вращение было неравномерным, но когда она поворачивалась, близлежащие лампочки мигали или вспыхивали ярче. Я слышал искаженное жужжание радио.

Ещё одна слоистая конструкция, — собранная из ржавого металла и всякого хлама, — располагалась под уступом и тянулась широким, неровным мостом над бурлящими водами слива. На мосте и вокруг него собрались люди. Дети. Старики. Иные. Группами и поодиночке. Вероятно, они давно оглохли от вечного рёва воды и скрежета металла о металл самой мельницы.

Вокруг были понатыканы лачуги, возведенные из мусора, листового металла, упавших вывесок и собранных веток. Когда я был бездомным, — даже случайные ночлеги, которые мне удавалось найти, зачастую были в среднем лучше того, что я видел здесь.

Дальше на карнизе тоже сидели люди, и я решил, что пытаться перелезть через них было бы не самой лучшей идеей. Оставался один путь — спрыгнуть вниз, пока позволяла высота.

Поверхность подо мной выглядела такой хлипкой, что казалось, я могу просто проломить ее и утонуть. Сквозь щели в этом самодельном мосту было видно пенящуюся воду.

Я осторожно соскользнул с уступа. Металл зазвенел от удара моего приземления, но выдержал. Одна или две головы повернулись. Какой-то мужчина потянулся к поясу, где у него наготове был самодельный вертел; но счел меня не представляющим угрозы и опустил руку.

Я медленно пошел вперед, одновременно наблюдая за людьми вокруг. Все были грязными, большинство носило лохмотья, и все были покрыты капельками влаги, взлетавшей от грохота воды под мостом.

У мужчины с вертелом была едва зажившая рана на затылке. Она была почти закрыта (чему, возможно, способствовала грубая штопка — о боги — пряжей), но рана была воспаленной, опухшей, с гноевидной жидкостью в углублениях и кистоподобными выпуклостями, натягивающими кожу вокруг. Еще одна похожая была у него на руке.

Мой взгляд упал на укусы насекомых на моих собственных руках. Мои руки тоже были покрыты каплями, и разбавленная водой кровь свободно текла по ладони. Веяло ледяным холодом. Как они вообще могли здесь находиться, когда холод в воздухе делал все еще хуже?

Один мужчина на мосту примостился спиной к перилам, закутанный в лохмотья. У него не было ног... нет, не совсем. Ноги у него были, но принадлежали насекомому, а не человеку. Его глаза светились из-под темных тряпок.

Мое сердце чуть не остановилось, когда группа детей протопала по хлипкому участку ржавого листового металла; каждый шаг с грохотом бил по деревянному каркасу внизу, и этот звук я расслышал даже сквозь рев.

Я выдохнул лишь когда они добрались до дальнего конца, и я перестал бояться, что они вот-вот обрекут меня на падение в водяную бездну. Я посмотрел им вслед. Одеты они были скудно. Маленький мальчик носил лишь кусок ткани на бедрах, больше похожий на юбку, его спина вся была в язвах. У девочки была клочковатая шерсть двух цветов, черного и белого, и кривые зубы, торчащие так, что казалось, она не может ни открыть, ни закрыть рот; с рубцеватым обрубком у одного плеча вместо руки. У самого крупного из мальчишек, — который каким-то образом умудрился растолстеть в таком месте, — под кожей виднелись бугры, словно там глубоко угнездились черви. На его плечах сидел гоблин, дергая его за волосы, но мальчишке, похоже, было все равно.

Я перешел мост. У дальнего края меня встретили десятки пристальных взглядов. Группа взрослых уставилась на меня, сверля тяжелыми взглядами.

Потому что я смотрел на детей?

Я поднял руки в стороны — универсальный жест мира. Может, это выглядело менее убедительно с доской в одной руке, но если они собирались упрекать меня за оружие в *этом* месте, то им стоило бы очнуться.

Напряжение спало, они немного расслабились. Но это неожиданное доверие было по-своему пугающим.

Дело в потере дурной кармы или в самом этом месте, где старые правила не работали? Или у них просто не было сил разбираться с каждой угрозой?

Хотя те двое, что держали оружие, не опустили его до конца, заметил я.

Я даже не пытался с ними заговорить. Слишком шумно, а взгляды слишком враждебны.

Я двинулся дальше, оставив их позади, направляясь к следующему "уступу" — широкой трубе, идущей вдоль стены и прикрученной болтами через равные промежутки.

Женская рука схватила меня за плечо. Я развернулся, вскинув доску...

И остальные тут же направили на меня свое самодельное оружие.

На мгновение мы замерли. Дети на мосту тоже застыли, уставившись на нас.

Я решил опустить оружие первым. Бессмысленно — они уже могли убить меня здесь, если бы захотели. Заставить себя было трудно. Сердце все еще колотилось от внезапного контакта, а схватила она меня так сильно, что было больно.

Остальные не оказали мне ответной любезности и свое оружие не опустили.

У женщины через плечо была перекинута сложенная тяжелая сеть. Она указала пальцем.

— Туда, куда я направлялся?

Когда я посмотрел туда и обратно на нее, она сделала страшное лицо и изобразила свободной рукой когтистую лапу, скрючив пальцы.

— Там чудовище? — догадался я.

Она указала туда, затем провела пальцем по горлу и указала на меня.

— Оно убьет меня?

Она провела пальцем по горлу, потом указала на себя и своих спутников.

— И их убьет?

Указала на уступ. Потом приложила руку к щеке, наклонила голову, закрыла глаза.

— Оно спит.

Вытянула указательный палец в мою сторону, а затем очень медленно, с преувеличенной осторожностью, "прошлась" двумя пальцами по воздуху.

— На цыпочках? — предположил я.

Я кивнул и беззвучно произнес: "Спасибо".

Рев воды оглушал. Оружие опустилось, люди отступили.

Женщина оглянулась через плечо, махнула рукой, привлекая чье-то внимание.

Лысый мужчина. Сходу я не увидел, что с ним не так. Определять людей по степени их увечий было непривычно, но... естественно. Это многое говорило об этом месте, об этих Стоках.

Он встал, прошел мимо меня, слегка прихрамывая, остановился, а затем жестом велел следовать за ним.

Я кивнул.

Наверх, по крышам лачуг, используя их как ступеньки, в зону повыше. Здесь уступ был не такой широкий — я не мог поставить обе ноги на один участок одновременно. При каждом шаге я терся животом о стену.

Лысый мужчина, несмотря на хромоту, двигался по уступу с грацией и легкостью. Знакомая тропа.

Легко можно было предположить месяцы или годы опыта.

Он мог бы стоять в стороне и позволить мне пробираться вперед в одиночку, но не стал. Он продолжал вести, периодически превращаясь то в силуэт на свету, то в расплывчатое человекоподобное пятно в темноте. Время от времени он останавливался, указывая на возможную опасность. Выступающий камень, который мог меня ткнуть, или шаткий кусок уступа, который качнулся, когда я коснулся его носком ботинка.

Примерно через десять минут пути, как я прикинул, он остановился и указал вниз.

Смотреть было страшновато, учитывая, как мало я мог позволить себе отстраниться от стены, но я все же посмотрел. Разглядеть толком не удалось, но оно было большим, воняло мусором, и покрыто колючей черной шерстью с торчащими кое-где шипами. Я видел, как оно раздувалось и сжималось с каждым вдохом, а из области, которую я принял за голову, поднимался пар.

Не уверен, заметил бы я его вообще. Оно было достаточно большим, чтобы загораживать часть света.

Когда я поднял взгляд, мой проводник уже двинулся дальше.

Прошло еще добрых десять-пятнадцать минут, прежде чем я набрался смелости заговорить. — Эй.

Он приложил палец к губам.

Ясно. Спорить я не собирался.

Я потерял счет времени, прежде чем мы добрались до более безопасного места. Впереди открылся коридор, и мы смогли шагнуть в его "устье".

— Ты новенький, — сказал он. Голос звучал так, будто им давно не пользовались, скрипучий.

— Да, — подтвердил я. Я провел рукой по волосам, прилипшим ко лбу. Как можно было одновременно так мерзнуть и так потеть?

— Ходишь тут — не лезь к нему.

— Понял, — ответил я. Поднял руки к свету над коридором, чтобы осмотреть их. Подушечки пальцев были стерты до мяса от сырости, холода и трения. — Я не... Я правда не знаю, куда иду и что делаю.

— Выбор у тебя есть, — проговорил он. — Бродить, пока тебя что-нибудь не сожрет, найти место, где можно забиться, и ждать, пока тебя что-нибудь не сожрет, или решить, что все это слишком хлопотно, и прикончить себя самому.

— Или прикончить других, — добавил я.

Он смерил меня особым взглядом, грязнее не придумаешь. — Думаешь, кишка не тонка?

Я вздохнул и покачал головой.

— Хорошо. Потому что, будь иначе, я бы скинул тебя с обрыва прямо тут.

Я нахмурился, вглядываясь в темноту за краем. Противоположной стены не было видно. Была лишь стена, уходящая вверх и вниз, насколько хватало глаз, и пара светящихся точек во мраке, больше ничего.

Словно мир был не более чем этим скоплением грязных, сырых конструкций, да нескончаемым потоком воды из трубы, торчащей из стены чуть дальше.

— Звучит так безнадежно, — произнес я. — Зачем вообще пытаться, если ты считаешь, что все так плохо?

— Дети, — ответил он. — Не мои, их прибило вместе с нами.

— Прибило?

— Погода разыгралась, может, ураган, но я не знаю, особо не смотрю и не слушаю. А потом мы все очутились в какой-то мелкой канаве с кучей мусора и мертвецов.

Их смыло, подумал я. Неужели буря стерла их связи с миром так же неотвратимо, как Ур пожрал мои?

— Вы поселились ужасно близко к этой твари.

— А то. Убили тех, кто жил там, где мы сейчас, обосновались, делаем что можем, чтоб та штука крутилась, вылавливаем из желоба всякое. Если перестанет вертеться, оно может нас услышать и решить заглянуть в гости. Двоих потеряли, пока не поняли.

Я медленно кивнул.

— Что это? Гоблин?

Он бросил на меня мрачный, подозрительный взгляд.

— Что? — спросил я.

— Ага, гоблин, так мы слышали. Большинство бы не догадалось. Дракон? Конечно. Летучая мышь? Ага. Но гоблин?

— Я кое-что знаю, — сказал я.

— Вот как? А то единственная, кто тут знает такие вещи, зовет себя ведьмой.

— Она опасна?

— Ага, — подтвердил он. — Опасна. Не всегда. Даже не часто, но она непредсказуема, злопамятна. Мы в основном держимся подальше, но иногда, если ранены или что-то новое случилось, спрашиваем и платим.

— Что ж, — проговорил я. — Я тоже не опасен, но и не особо непредсказуем. Я был новичком, прежде чем попал сюда, и потерял почти все, что у меня было.

Он смотрел на меня долго и пристально, и в воздухе повисло напряжение.

Не раздумывал ли он, как столкнуть меня с обрыва? Решить проблему?

— Если хочешь с ней поговорить, она там, дальше по пути. Света нет, придется идти на ощупь.

— А если не хочу?

Он пожал плечами. — Бродить, пока тебя что-нибудь не сожрет, ждать, пока тебя что-нибудь не сожрет...

— Или прикончить себя. Я понял.

Он медленно кивнул.

Я потер руки, сравнивая два доступных мне пути.

— Ты ж понимаешь, холод тебя не убьет, — пояснил он. — С голоду не помрешь, с ума без сна не сойдешь. Но когда ты отказываешься от этих вещей, ты отказываешься от чего-то человеческого в себе.

Отказ ломает основы привычного существования.

Я начинал понимать, как устроено это место.

Позволить нам самим отбросить обычные потребности и стать менее человечными было куда проще, чем поддерживать привычные правила для каждого отдельного обитателя.

Если я хотел выбраться и вернуться к более-менее нормальной жизни — я не мог себе этого позволить.

Я огляделся. Еда была недоступна и по-своему опасна. Вода была... отвратительной.

Сон? Если бы я отдохнул, может, разум немного прояснился бы.

— Здесь плохо спать? — спросил я. — Я... я просто почти ничего тут не знаю.

Он огляделся, прежде чем ответить. — Вероятно.

Вероятно.

То, как он это сказал, наводило на мысль, что любое место здесь, вероятно, плохо подходит для сна.

Я устроился, прислонившись спиной к стене. Пол шел под небольшим уклоном, и по нему тонкой струйкой бежала вода, виляя туда-сюда, когда грязь сдвигалась с пути или менялся ветер. Мой зад промокнет, да и плечи, учитывая состояние моего пальто, тоже — там, где придется прижиматься к стене. Но если сравнивать с другими местами, здесь было чуть посуше.

Когда я поднял взгляд, мой провожатый уже был на уступе, собираясь двинуться в обратный путь.

— Спасибо, — проговорил я.

— За что бы ты ни цеплялся, чтобы идти вперед, — сказал он, — держись за это.

— Ага.

Когда слабые звуки его шаркающих шагов потонули в более далеких всплесках воды, я огляделся, высматривая возможную опасность со всех сторон, а затем закрыл глаза.

■

Дни, недели, годы? Нет, не годы. Месяцы, самое большее. Трудно было следить за временем.

Зеленоглазка была так права. Слишком уж легко было сосредоточиться на настоящем моменте.

Я протискивался сквозь узкое пространство. Стены сжимали меня, царапая плечи.

Не было способа обеспечить себе еду, воду и сон, не оставаясь активным, не концентрируясь на сиюминутном. За это приходилось платить. Не было способа отследить течение времени, кроме прерывистых вспышек света, бьющих струй воды и собственного дыхания; куда проще просто позволить дням утекать сквозь пальцы. Когда я уставал или болел так, что думал, будто больше не смогу идти — я черпал силы в злости.

Роуз и другие время от времени подавали голос. Это помогало поддерживать злость. Я даже не мог вспомнить, что именно было сказано. Помнил лишь обиду, ненависть к себе за эту обиду, ярость от осознания того, что на самом деле затевала Роуз, и внутреннюю боль.

Огромный клубок самых ужасных чувств, какие только можно вообразить, не давал усидеть на месте.

Правила те же, подумал я. Совет лысого напомнил мне об этом. Что бы здесь ни таилось, основные правила, которые я усвоил, оставались прежними. Гоблины не любили металл. Фэйри, даже те фэйри, что скрывались здесь, не любили грубых вещей.

Немного безжалостности, шкура гоблина, чтобы согреться, капля чар, чтобы залечить раны...

Что ж, это помогло начать действовать.

Я добрался до коридора, выходившего в Цистерну.

Я расправил крылья.

Сначала они были украшением. Потом, со временем, стали частью меня. Частью, которую я мог использовать.

Больше похожие на крылья летучей мыши, чем птичьи — что разочаровывало — но по перепонкам шли перья, настоящие и вытатуированные. Какой-то части меня это нравилось просто на животном уровне.

Другая часть меня чувствовала, что это оскверненный дар, полученный за подчинение правилам этого места. Став частью системы, сотрудничая с этой маленькой вселенной в уничтожении других — я получил свою награду.

Зловонный, влажный воздух обтекал кожу, проносился сквозь волосы, перья, мех и шипы. То тут, то там на меня падали капли влаги, тяжелые от ила и грязи.

Я больше планировал, чем летел, и высматривал возможную добычу. Только тех, кто зашел дальше других. Менее человечных. Они были питательнее. Если они молили о пощаде или выхватывали оружие, я уходил. Если рычали или визжали, я убивал и ел.

Направляя себя вверх, пока почти не потерял скорость, без воздуха под крыльями, я зацепился когтистыми пальцами ног и рук за кирпичный выступ, развернулся и спрыгнул, потому что это было проще, чем переориентироваться в полете.

В этой области — где сильнее всего пахло фекалиями — я знал каких мест нужно избегать, откуда без предупреждения могла хлынуть вода, сбивая меня с полета.

Добычи нет.

И ладно. Прелесть преимущественно плотоядной диеты в том, что не нужно есть часто. Одной трапезы могло хватить на несколько "дней", насколько дни вообще имели смысл в этом проклятом месте.

Я не оставлял надежды выбраться.

Уже недолго.

Скоро я вновь попытаюсь перебраться через паровые жерла. В прошлый раз я пал духом, планируя, казалось, дни и ночи напролет и ничего не видя. Все это время за мной следовала огромная тень, в ожидании что я достаточно устану.

В следующий раз.

И тогда я выберусь.

Я направил себя вверх. Когда я уселся у жерла одного из стоков, когти моих ног выскребли небольшие куски из уступа.

Моего ночного зрения хватило, чтобы разглядеть фигуру, появившуюся из воды.

— Блэйк, — произнесла Зеленоглазка.

Большинство других, знавших меня как Блэйка, уже исчезли. Те, кто еще оставался — станут целями моей мести.

Просто, но именно это все еще двигало мной.

Чтобы подобраться ближе, пришлось намочить ноги. На дне стока скопилось столько ила и грязи, что идти было все равно что по мелководью у пляжа. Тот же ил и грязь кое-где въелись в мою кожу, окрашивая ее, придавая текстуру. То же самое, полагаю, произошло и с Зеленоглазой. Ее кожа была шершавой, как кошачий язык.

Она провела рукой по моей длинной шее. Я не вздрогнул.

Я давно отказался от этой части себя. Мне требовалось скорее животное утешение, чем необходимость держаться за подобное. Мои чувства к ней не были романтическими. Я просто хотел согреться.

Думаю, делая тот выбор, я знал, от чего отказываюсь. Даже знал почему и как. Вскоре после Блэйк Торбёрн как личность рассыпался, освободив место, и я стал... этим.

— Скоро? — спросила Зеленоглазка.

Я качнул головой в знак согласия.

Способность говорить потерялась уже давно.

Не всем Иным это нужно.

■

Я проснулся.

Я провел слишком, слишком много времени, разглядывая свои руки, убеждая себя, что все это был просто сон.

Вот только это было не так, понял я. Все ощущалось реальным. Воспоминания моего чудовищного "я", пусть и тусклые... Они таяли быстрее, чем я успевал за них ухватиться, полезные детали ускользали.

Предзнаменование, значит?

Намек на то, что легко могло случиться?

Даже когда воспоминания угасли, — чувства остались, дразня меня.

Сам полет — или планирование — и чувство безопасности. Ощущение себя одной из главных угроз в этой конкретной области.

Знание, что если бы я только согласился, отпустил себя, — я мог бы избавиться от метафорических демонов, преследовавших меня годами.

Если бы я не хотел утруждать себя едой или сном, я бы просто... мог этого не делать.

Если бы я не хотел чувствовать холод, я мог бы просто прекратить. Щелкнуть выключателем в голове и перестать об этом беспокоиться.

Все, кого я видел до сих пор, цеплялись за какие-то остатки человеческого — но никто не цеплялся за все остатки. Сил и времени было не так много, на все не хватало, да и риски, с которыми тут можно было столкнуться из-за своих человеческих забот, был слишком велики.

Это место хотело, чтобы мы выбирали.

Но это была ложь. Приманка в ловушке. Я не мог поверить, будто во мне есть силы стать таким. Не был уверен.

Я с трудом поднялся с земли, одеревеневший, опираясь для равновесия о склизкую стену, чтобы не поскользнуться и не рухнуть назад в бесконечную тьму.

Я двинулся вглубь, держа одну руку на стене; доску я выставил перед собой как щуп. Она издавала тихий звук, когда я водил ею влево и вправо по каменному полу, нащупывая опасности.

Укусы насекомых жгли. Я проклинал себя за то, что не подумал спросить об этом.

Метка на щеке, где меня поцеловала Зеленоглазка, тоже жгла.

Мои раны — от колотой раны на левой руке до царапин и волдырей на пальцах и места, где мою руку слишком сильно схватили, — пульсировали.

Я почти не сомневался, что мог бы просто отмахнуться от всей боли. Затолкнуть ее куда-то глубоко внутрь, где она меня не достанет.

Но я не был уверен, что хочу платить ту цену, которую это место потребует с меня.

Мысли блуждали в тумане. Как справлялись другие Бугимэны? Нашли ли они свой путь в этих Стоках или попали в другие подобные места? Город-призрак, окутанный туманом, где Восковик мог бы занять здание и возобновить свою практику... Место в глуши, где призраки могли бы построить хижины и жить почти так же, как при жизни; только становясь все жестче и злее с течением времени...

Доска скользнула вправо, но не коснулась стены. Этот перерыв оборвал мои размышления.

Поворот?

Я потыкал и нащупал обрыв. Конец доски сам собой поднялся. Более быстрое движение вызвало всплеск.

Вода.

Пошарив еще, я смог определить общую планировку.

Кромешная тьма, мост из твердой земли. Вода под ним и по обе стороны.

Я двинулся вперед, доска царапала по земле, напоминая мне, где находится мост.

Справа плеснула вода.

Я замер.

Запах гнилой рыбы заполнил пространство.

Черт, черт, черт.

Еще всплеск, потом еще один.

Запах усилился.

Я почувствовал холод. Не свой собственный, а исходящий от какого-то близкого источника.

Холод исходил от него, как жар от раскаленной кочерги.

Я почувствовал, как он приближается. В темноте и почти полной тишине этой пещеры мои остальные чувства болезненно обострились. Я ощутил, как холод стремительно нарастает, подбираясь от левого плеча к подбородку и ключице.

Я поднял подбородок на доли дюйма.

Оно было в дюйме или двух от меня. Какая-то тянущаяся рука.

Я почувствовал, как холод обволок мою шею, и затаил дыхание, сдерживая крик.

Что-то обвивалось вокруг, но не касалось.

Я почувствовал, как оно скользнуло вниз по позвоночнику.

Слишком много изгибов. Это была не рука.

Я откинулся назад, когда почувствовал, что оно подбирается ближе к шее — естественное следствие того, что это щупальце, или хвост, или что там еще, обвилось вокруг моего плеча и ушло за спину.

Когда откидываться дальше стало опасно — свалиться в воду к этой штуке меня совсем не тянуло — я повернул торс, стараясь не двигать ногами, чтобы не шаркнуть. Наклонился, упершись свободной рукой в колено для равновесия, и нырнул под помеху.

Так и застыл, согнувшись, одна рука на колене, другая сжимает доску.

Одно щупальце осталось за моей ногой.

Другое — высоко над головой, достаточно близко, чтобы я ощутил ледяное прикосновение.

Капля упала на мою вытянутую руку. Я подавил шипение боли. С тем же успехом это могла быть кислота.

Все мышцы в теле напряглись, отчасти из-за жгучей боли, граничащей с агонией.

— Алексис? — голос Тиффани.

Шмыганье носом. — Я в порядке. Даже не знаю, почему плачу.

— Тебе правда нужно поспать. Там снаружи все становится очень скверно.

— Знаю. Я попробую.

Мысль о том, что я не сделал этот мир хоть чуточку светлее и лучше — в сравнении с тем, чем он был до меня — ударило как пощечина. Не для Алексис.

В тот самый миг, когда я отвлекся, что-то толкнуло доску в моей руке.

Десятую долю секунды спустя, прежде чем я успел сориентироваться или осознать произошедшее, — оно вырвало доску с такой силой, которой я не смог бы противостоять, даже будь я на своем байке, с цепью, натянутой между ним и доской, и колесами, вращающимися на полной скорости.

Оно раздавило доску, отчаянно вращая руками я еле-еле удержался от падения в воду.

У меня остался лишь обломок.

Новые всплески, яростнее, ближе.

Я развернулся, чтобы бежать, но вместо этого упал. Раскинул руки, пытаясь обхватить мост, чтобы не скатиться с него. Моя пустая, перевязанная носком рука коснулась воды и мгновенно онемела.

Брызги воды ударили по мне, и онемение распространилось дальше — там, где вода коснулась кожи. Оно было прямо здесь, чем бы оно ни было.

Я ощутил горячее дыхание и чуть не задохнулся от запаха тухлой рыбы. Его жар разительно контрастировал с холодом конечностей.

Сам объем этого дыхания, окутывающий меня, образующий пар там, где касался воды, был еще одним показателем того, с чем я столкнулся.

Мне удалось встать на ноги. Не было времени проверять опору, я двигался по памяти.

Еще один выдох, более рассеянный, вполовину слабее, в сочетании с холодом, таким же сильным, как я чувствовал до сих пор...

Оно было прямо передо мной, с открытой пастью.

Я действовал чисто инстинктивно. Схватил остаток доски обеими руками и ударил.

Я попал во что-то твердое и, держа обломок двумя руками, провел зазубренным краем по плоти.

Ни крика боли, ни ответа.

Только хлещущие конечности. Они ударили по воде прежде, чем достали меня, как раз когда я разворачивался бежать. Вода окатила меня на бегу.

Мое плечо врезалось в твердую стену так сильно, что от шока я даже не понял, как выронил доску. Одна нога соскользнула с моста в воду, такую холодную, что она должна была замерзнуть.

С одной здоровой ногой и одной здоровой рукой мне удалось перевалиться за угол стены и добраться до следующего коридора.

Я услышал мокрый шлепок о камень и слабый треск вдогонку.

По ту сторону моста облегчения не было. Ничто не спасало от острой боли, пронзавшей от плеча до кончиков пальцев здоровой руки, ни от леденящего холода, от которого казалось, будто нога отвалилась.

Даже света не было, чтобы убедиться, что то, что я оставил позади, не поджидает меня в паре шагов впереди.

Я прополз вперед достаточно, чтобы быть разумно уверенным, что оно не найдет способа дотянуться до меня в коридоре, а затем рухнул.

Я понятия не имел, сколько прошло времени. Мысли лихорадочно блуждали.

Я должен выбраться отсюда.

Должен.

Должен помочь Эвану, вернуть долги и прервать этот гребаный порочный круг в роду Торбёрнов. Я хотел увидеть Алексис, Тиффани и Тай, но особенно Алексис.

Я хотел кататься на своем чертовом байке. Хотя моя полная, абсолютная неспособность понять, что случилось с ногой после ледяной воды, наводила на мысль, что этого, возможно, у меня уже не получится.

Я хотел убить гребаного ублюдочного демона, который засунул меня сюда.

Мои пальцы царапнули по твердому, влажному полу подо мной.

Могут пройти часы, прежде чем холод в ноге отступит настолько, что я смогу пошевелить ею. Руку все еще пронзала боль от плеча, но она была лишь раз в десять хуже самого сильного удара по локтю, какой я когда-либо получал.

Боль в отмороженной ноге была совершенно иной, чем та, что я испытывал в плече. Будь я высечен из камня, в плече, возможно, прошла бы одна общая трещина. Нога же... если попытаться это как-то описать... казалось, вся состояла из трещин.

Я подумал о том, как заживали раны у людей на мосту, и почувствовал укол паники.

Но несмотря ни на что, я поковылял вперед, морщась от боли при каждом шаге.

Боль не утихала, стало немного полегче лишь когда я добрался до света, — а добирался я до него очень, очень долго.

Неспособность ориентироваться во времени добивала меня, добавляясь к боли и общей дезориентации. Очень похоже на то, что можно почувствовать в одиночной камере; только это место было огромным, просто гигантским, и здесь были Иные.

Но аналогия была верной, как мне казалось.

Свет в конце туннеля оказался выходом. Я увидел место, очень похожее на мост у водяной мельницы, но гораздо более обширное. Поселение в глубине. Лысый говорил про Ведьму, шанс на помощь.

Я не питал иллюзий. Это небезопасное место, в любом случае, хотя опасность скорее иного рода. Люди легко становятся жестокими, чтобы удержать то немногое, что у них есть.

Тем не менее, я начал намечать путь. Множество мостов — настоящие каменные, временные из труб, а также импровизированные мостки, сколоченные из обломков. Путь к поселению был извилистым. Я запомнил маршрут, которым нужно было идти, — такой, чтобы пересечься с наименьшим числом людей.

Продвигался я медленно, среди незнакомых людей и существ лучше было не спешить.

Приоритеты. Сбор информации — один из них. Зеленоглазка намекнула на один выход. Может, есть и другие варианты?

Если Ведьма пользуется здесь уважением и обладает властью, может, я смогу что-то получить или выменять что-нибудь на свои знания и скудный опыт. Оружие получше невероятно поправило бы мое душевное состояние. Медицинская помощь тоже — особенно такая, которая поможет моему телу не разложиться, или что там еще это место хотело со мной сделать.

Но и просто оружие — после той стычки — казалось фантастической идеей.

Ковыляя, я добрался до первого моста. Каменный, природный для этого места, без перил. Камни были отполированы каплями воды, падавшими сверху и стекавшими по обе стороны на протяжении десятилетий.

Там стоял мужчина, руки сцеплены за спиной. Он не обращал на меня внимания. Черные волосы, черная борода, черный шарф, черная куртка, черные брюки, черные туфли.

Трудно было убедить себя, что он не собирается просто развернуться и толкнуть меня, просто потому, что может. Что-то в нем вызывало у меня тревогу.

Я осторожно обошел его боком, и когда оказался достаточно близко, чтобы он мог меня толкнуть, я сделал быстрый шаг, оказавшись вне досягаемости. Я все же споткнулся на больную ногу, — но споткнулся уже на твердой земле.

Я прошел.

Паранойя тоже подтачивала мой рассудок, но паранойя лучше, чем стать жертвой какой-нибудь глупой, злобной выходки.

— Блэйк.

Я резко остановился.

Этот голос...

Я обернулся.

Я мог бы сказать, что у меня сердце ушло в пятки, — но это бы не передало и половины того, что я почувствовал.

Как будто огромный грубый кулак вытянулся откуда-то снизу, пальцы сжали все внутри моей грудной клетки и вырвали наружу, оставив внутри пустоту.

Я слегка пошатнулся.

Будь я поумнее, я бы сопоставил факты. Я смотрел не туда.

Ему было здесь не место. Его одежда была целой и чистой. Его пиджак контрастировал с элегантным свитером под ним, шарф был повязан для стиля, а не для тепла. Он был одет не по сезону. Руки засунуты в карманы, он был совершенно спокоен.

Я узнал его.

Твою мать, еще как узнал.

— Давно не виделись, Блэйк, — произнес он.

Я с трудом сглотнул.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — спросил я.

— Думаю, ты прекрасно знаешь, что я здесь делаю, Блэйк, — ответил он.

— Хватит звать меня по моему гребаному имени, — сказал я.

— Как скажешь. — Он улыбнулся.

Легкая, искренняя, обезоруживающая улыбка. У глаз собрались морщинки, выдавая его возраст. Чуть за тридцать, может быть.

Цвета были неправильными. Его волосы должны были быть каштановыми. Я до сих пор помнил, что шарф был красно-белым.

Он был тенью того человека, которого я помнил. Черный.

Эта мысль напомнила мне мимолетное упоминание Зеленоглазкой о чем-то. Черная рыба.

Конечно.

Мне показали видение настоящего.

Проблеск будущего.

Теперь — тень из моего прошлого. Нечто, созданное этим местом, чтобы изводить меня, чтобы я не знал покоя, не заплатив за него. Не став чудовищем, или... или что? Полностью отбросить свои воспоминания?

Это место делало все возможное, чтобы найти мои слабости, чтобы вцепиться в них когтями. Атакуя с разных сторон, чтобы выбить меня из колеи.

— Карл... — произнес я, и имя осело чем-то тяжелым на языке. — Не ходи за мной.

— Ты же знаешь, я должен, Блэйк, — ответил он.

Я развернулся, чтобы уйти, оставив его позади.

Его шаги последовали за мной.

Я сорвался на бег. Головы повернулись.

Он был быстрее. Мельком взглянув, я увидел, как он пронесся мимо них, он бежал так же быстро как я. Они не отреагировали, не увидели его.

Он был здесь ради меня, и только ради меня.

Мой бег стал безрассудным. Я так сильно топал по одному из самодельных мостков, что что-то отскочило и с глухим стуком ударилось о твердую поверхность где-то внизу. Я уже был далеко впереди, бежал по уступу, слишком узкому для обычной ходьбы.

Я оглянулся и увидел его всего в шаге позади, он тянулся ко мне.

Глупо, инстинктивно, я отпрянул в сторону. Менее инстинктивно, скорее от злости, я выбросил кулак.

Вот только под ногой, когда я шагнул назад, не оказалось твердой опоры. Лишь пустота.

Стоп-кадр, пока я переворачивался в воздухе: Карл стоит на уступе. Самодовольное, неопределенное выражение лица, не говорящее ровным счетом ничего.

Я смутно осознавал, что рядом мост, и той ногой, что еще оставалась на твердой земле, я оттолкнулся.

Еще один мост из металлолома и дерева.

Я не был уверен, что смогу за что-то ухватиться и удержаться. Вместо этого я просто впечатал руку в ближайшую щель. Металл рассек тыльную сторону ладони, а V-образный зазор раздробил запястье.

Я повис, и весь мост закачался под моим весом.

Перевязанной рукой я ухватился за самый крепкий кусок дерева. Я слишком тяжело дышал, рука дрожала. Не полагаясь на прочность рассеченной ладони, я обхватил доску предплечьем, а затем высвободил зажатую руку. Я медленно, рывками взобрался на мост.

Я не встал.

— Манн, Левинн, Льюис, — произнес я.

Мой голос гулко прозвучал в темноте.

— Манн, Левинн, Льюис.

На меня уставились глаза.

— Манн, Левинн, Льюис.

Не было ни раската грома, ни огня и серы.

Лишь долгая пауза, а затем стук каблуков по мосту.

Я не поднял глаз.

— Позволь мне помочь друзьям, — попросил я. — Ты победила. Это место победило. Просто дай мне помочь им, а потом я твой.

Сделка с дьяволом.

— Нет, — последовал ответ. — Слишком поздно.