Полагаю, отсюда все и пошло. С самого начала, акт первый.

Это было не воспоминание. Скорее театральная постановка, а предметы вокруг — реквизит, они даже не выглядели как настоящие.

Возможно, Стоки давали мне понять, что я еще не выбрался. Или искажали мою память, превращая плохое в еще худшее.

Шел легкий дождь, пейзаж исчезал в вечернем сумраке. Небо надо мной — черное-черное, а я стоял посреди поля жухлой травы. Освещение было странным, без конкретного источника — но достаточным, чтобы разглядеть ландшафт, простирающийся от горизонта до горизонта. Плоская равнина, расчерченная, как шахматная доска, участками голой земли и травы разной степени увядания. Кое-где вдалеке виднелись животные. Изможденная лошадь, корова с чем-то вроде выпавшей матки или кишки, болтающейся сзади, коза с окровавленной мордой.

Я был без рубашки, шокирующе худой даже для самого себя, руки вымазаны грязью, покрыты царапинами и ссадинами. Тело было не мое. Не то, что было до Стоков, и не то, что было в Стоках. Я был поджарым восемнадцатилетним юношей — кожа, мышцы да кости; жира — от силы полфунта.

В хорошей форме, но усталость держала меня мертвой хваткой. Не обычная усталость после тяжелого рабочего дня. А такая, что наступает, когда работаешь до изнеможения, спишь пять часов, а на следующий день все повторяется, и так дни напролет. Легкого толчка хватило бы, чтобы свалить меня с ног.

Но меня это устраивало. Я глубоко вдохнул, и даже скверна Стоков, лежавшая на этом месте, не могла испортить главного ощущения тех дней. Воздух свободы. Запах коровьего и конского дерьма, мокрой травы и кислорода.

Я чувствовал то самое умиротворение. Краткое и мимолетное, но все же умиротворение.

В каком-то смысле я узнал это место. Именно здесь я стоял чуть больше двух лет назад, когда впервые почувствовал себя нормально. Возможно, впервые за всю свою сознательную жизнь. Никаких семейных неурядиц, школьных проблем, враждебности окружающих, никакого давления, не нужно было смотреть, как дорогие мне люди разрывают друг друга на части...

Было не идеально, но нормально. На горизонте маячили свои тревоги, но мне было чертовски хорошо. Лучше, чем когда-либо прежде, и была надежда, что станет еще лучше.

Это было пьянящее чувство, и пугающее — из-за своей хрупкости и сюрреалистичности. Чужеродность пейзажа лишь усиливала ощущение нереальности происходящего.

Мои грязные руки стянули резинку с волос, затем откинули длинные и влажные волосы с лица. Я снова собрал их резинкой на затылке.

Тот факт, что я смог сделать это по собственной воле, означал, что я здесь не просто наблюдатель, как в видениях, ниспосланных мне Лэйрдом и Завоевателем.

Сердце колотилось.

— Какие здесь правила? — пробормотал я. Не уверен, ожидал ли я ответа. И в какой форме он мог бы прийти? Зловещий голос?

Я схватил торчащие из земли справа от меня рукояти — я узнал ручной бур для столбов — и вонзил его в землю.

Жутковато было иметь две рабочие руки, здоровую ногу. Я видел обоими глазами, причем правый глаз видел как-то слишком резко, контуры предметов были чересчур четкими, словно мозг пытался компенсировать недавнюю потерю зрения.

Выкопав яму, я прошел десять футов к куче деревянных столбов и досок. Отобрав один столб и несколько досок, я обхватил их руками и поковылял обратно. Столб — в пустое место... Я проверил, надежно ли он стоит.

Дерево не должно было быть таким некачественным. Оно уже выглядело гнилым, практически как те части, что я собирался заменить.

Тем не менее, я выполнил необходимые действия. Повернул столб, пока паз не встал на нужное место, затем установил доски. Прибил их. Я размотал рулон проволочной сетки, чтобы протянуть ее вдоль новой секции забора, и прикрепил скобами.

Я посмотрел на ручной бур.

Я знал, что будет дальше. Я потянусь за ним, подниму его, но не успею выкопать яму.

Я прикусил губу и не стал двигать руками. Вместо этого я смотрел на поле.

Намеренно нарушая шаблон.

— Все в порядке? — голос был глубже.

Я обернулся. Я не вздрогнул, увидев "старика".

Актер, наверное так точнее? Он выглядел как Иной. Его лицо — бледное мясо, глаза практически невидимы посреди сморщенной, зараженной плоти, рот — разрез поперек нижней половины лица, смутное отверстие носа смещено в сторону.

— Все отлично, — ответил я. Дождь усилился, свет уже не был таким умиротворяющим; или мне показалось?

Это результат отклонения от сценария?

Он положил руку на столб, проверяя его на устойчивость. Пальцы слиплись, словно у жертвы ожога. — Ты хорошо работаешь, Блэйк.

— Спасибо.

— Мы платили людям, которые не так быстро соображали, что от них требуется. У тебя есть сноровка.

— Спасибо, — повторил я.

Теперь, когда я не так активно двигался, холодная морось начала пробирать до костей. Я подошел к кромке леса и снял одежду с ветки, где ее повесил. Деревья казались слишком яркими и зелеными на фоне темного неба, ветви — зазубренными и корявыми. Я натянул фланелевую рубашку.

В наступившей тишине мой ответ был наполовину машинальным и актерским, наполовину — попыткой вспомнить реплику, которую я должен был произнести: — Мне нравится, когда есть чем заняться.

Он обернулся, глядя на дом вдалеке. — Бросай работу, пойдем есть?

— Мне тут немного осталось. Можно я...

— Я настаиваю, — произнес он. Голос его был серьезен. — Хочу поговорить.

— Инструменты забрать или...

— Под деревьями, — ответил он. — Вернешься к ним после обеда. Если дождь будет слишком сильный, просто заберешь. Не забудь.

Перенести все от недостроенного забора под укрытие деревьев, всего в паре шагов, заняло секунду.

Мы пошли через поле к дому. Прошла минута. Ужасно тихая минута, учитывая только что прозвучавшее "Хочу поговорить".

Я почувствовал трепет. Но не по той причине, что тогдашний я. Тогдашний я боялся, что меня уволят. Нынешний я боялся того, что грядет.

— Планируешь остаться на зиму? — спросил он, нарушив молчание.

— Эм. Если будет возможность, то да, пожалуйста, — ответил я. Затем тогдашний я почувствовал себя обязанным добавить: — Я надеялся на гарантированное теплое место. В этом, собственно, и был смысл затеи.

Я помнил, как чувствовал себя виноватым за то, что давлю ему на совесть.

— Так и думал, — сказал он, и гноящаяся мясная дыра его рта открылась и закрылась.

Мне было ненавистно видеть, как человек, на которого я равнялся, превратился в нечто столь отвратительное. Это была пощечина.

Черт возьми, тогда я испытал такое облегчение... Теперь же это был лишь еще один шаг по длинному пути.

— Я говорил об этом с Крисси, — продолжил он. — Мы сейчас в несколько неловком положении. Хотели выяснить твои намерения, прежде чем забегать вперед.

— Неловком?

— Сделка в силе, Блэйк. У тебя будет крыша над головой и еда, пока ты готов помогать. Я также рад тебе, как и ты рад быть здесь, если я не ошибаюсь в предположениях.

Он не звучал радостно.

— Я рад быть здесь.

Когда ранней осенью ударил первый по-настоящему холодный дождь, я отправился в молодежный приют. Сотрудники приюта подкинули идею, что если мы хотим надежного жилья, всегда есть шанс найти работу в сельской местности между большими городами. Ситуации вроде этой. Фермеры, которым нужна помощь, но которые не могут позволить себе платить зарплату.

Это было ненадежно, в основном на весну, когда работы больше. Большинство предлагавших такое уже не раз обжигались. Кражи, наркоманы, которые срывались, предпочитая кайф работе. Работа могла закончиться в любой момент, без предупреждения, и вполне можно было оказаться в худшем положении, чем если бы вообще не пытался.

Я рискнул, и по большей части все сложилось удачно.

— По утрам на земле уже иней. Ты одет не по погоде, а ни у меня, ни у Крисси нет одежды, которая бы тебе подошла. Если будешь так продолжать, навредишь себе.

Я очень старательно избегал смотреть на его непомерное пузо. Оно странно выпирало, словно у него была грыжа или паразит.

Он продолжил:

— Если я не ошибаюсь, у тебя нет денег на теплую одежду, а мы... мы не в том положении, чтобы покупать одежду тебе, как бы ты ни был полезен. Не хорошую, прочную, теплую одежду, которая прослужит тебе зиму.

— Ох, — выдохнул я.

— Значит, я не ошибся, — заключил он. — Ты не подумал об этом заранее? У тебя нет одежды, о которой я не знаю?

— Нет, — ответил я. — Даже если бы я подумал, не думаю, что смог бы что-то сделать.

— Полагаю, ты прав, Блэйк. Шесть-семь часов работы на улице каждый день, это... было бы жестоко ожидать от тебя такого, в твоем положении, а нам это больше навредит, чем поможет, если мы оставим тебя, а ты будешь сидеть в помещении — в плане финансов и всего такого.

Мне нечего было ему ответить. Оставалось только ждать.

— Возможно, придется тебя отпустить, — произнес он. — Просто чтобы перестраховаться.

О, какой гнев испытал тогдашний я. Какое разочарование. Не так уж и отличалось от моего недавнего опыта в Стоках.

Бороться и лихорадочно вкалывать ради места в мире, добиваться его собственными силами, а потом снова получить пинок, когда ты и так повержен. Стараться изо всех сил, чтобы обстоятельства просто все отняли?

— Прости, — проговорил он.

— Да, мне тоже жаль, — ответил я. Мои чувства были настолько обнажены, что я мог выбирать лишь между угрюмостью и гневом, и я выбрал первое. Я тогда ненавидел то, как это прозвучало. Как сильно это напомнило мне семью, от которой я сбежал, — эту пассивную агрессию и горечь.

— Я вот подумал, когда закончишь с забором, не хочешь помочь мне с проводкой освещения в новой конюшне? Научишься кое-чему, что сможешь унести с собой.

— Обратно на улицы? — спросил я. — Да, может, это согреет меня в ближайшие месяцы, поможет найти работу.

Возможно, я хотел ранить, дать ему пощечину, вызвать реакцию.

Он даже не вздрогнул.

Вероятно, мне самому стало хуже от этих слетевших с моих губ слов, чем ему.

— Дерьмо, — пробормотал я. Даже сейчас мой стыд был таким же острым, как и тогда. — Простите. Не обращайте внимания, пожалуйста. Пожалуйста, просто забудьте, что я это сказал. Я бы очень хотел научиться всему, чему вы можете научить.

Молчание повисло у меня на шее неподъемным грузом. Каждый следующий шаг давался труднее предыдущего.

— Знаешь что? Я сегодня вечером еду в город, — заговорил он. — Нужно кое-что забрать. Почему бы тебе не поехать со мной? Может, я спрошу у знакомых, у них есть или были дети примерно твоего возраста, может, у них найдется что-то лишнее. Можешь заглянуть в ящик для пожертвований за церковью. Шанс невелик, очень невелик, и я не знаю, как ты относишься к...

Ох.

Вот как это работало.

Точно как сказала мне ведьма.

Все, что мне нужно было сделать, — это сказать "нет".

Все закончилось бы здесь, на этой приятной ноте.

Все, что мне нужно было сделать, — это отклониться от сценария.

— К тому, чтобы полагаться на доброту других? — спросил я, прежде чем он успел сказать "попрошайничеству". — Если это значит остаться, то все в порядке. Было бы здорово.

"Здорово" прозвучало немного натянуто для моих собственных ушей, хотя я хотел, чтобы оно было восторженным, значимым.

— Молодец, — похвалил он.

Одна тяжелая ручища опустилась мне на плечо. Для меня нынешнего это был груз, телесный контакт, дискомфортный до невыносимости. Для меня тогдашнего это был первый раз, когда кто-то назвал меня мужчиной так, что это прозвучало по-настоящему.

Была причина, по которой это началось так издалека. В периоде времени, о котором я даже думать не любил.

В конечном счете, это был проигрыш в любом случае. Либо я говорил "нет" и сдавался, либо я говорил "да", снова и снова, зная, что куда все идет.

■

Все было не так фрагментарно, как я надеялся. Никаких скачков от сцены к сцене.

Окружение и уродство обстановки начали действовать на нервы, то и дело подтачивая меня. Есть было трудно, вкус и вообще все было слегка неправильным. Неудобным. Здесь не было передышки.

Мне казалось, что это действовало какое-то правило, и оно касалось не только сценария, истории или сцены.

Я пробирался сквозь это с высоты прожитых лет, и везде, где взгляд из настоящего помогал мне справиться с тем, что раньше было незнакомым или неудобным — Стоки заменяли это уродством. Еда имела незнакомый вкус, динамика на работе была некомфортной, и это отражалось во всем.

Тогдашний я совсем не умел доверять людям. Люди превращались в чудовищ.

В итоге я оказался более или менее в том же положении, что и тогда.

Мой разум работал на износ, пытаясь понять, как устроено это место, чтобы отвлечься от мыслей о будущем; осознание того, когда и почему все становится уродливым было моим единственным прозрением за весь "рабочий день", пока я заканчивал забор и учился проводке.

Моя тревога нарастала по мере приближения поездки в город. В конце концов, я нынешний пребывал чуть ли не в худшем психическом состоянии, чем я тогдашний.

Блядь. Блядь.

Нахуй эту реальность. Ебанные Стоки.

Показался маленький городок. Старые здания, облупившаяся краска, все под темным небом. Единственным освещением были уличные фонари и свет из окон зданий.

Блядь, блядь, блядь.

Блядь.

Машина остановилась.

— У меня есть дела, поручение, поспрашиваю тут, — сообщил он. — Встретимся здесь через, хм, полтора часа?

— Конечно, — ответил я.

— Удачи.

Я кивнул.

Это место было темнее, застройка — чуть более хаотичной, здания странным образом сгрудились, хотя стояли на некотором расстоянии друг от друга. Словно по одному важному месту на каждую сторону света — церковь, магазины, холмик с видом на воду.

Мои воспоминания об этом месте были смутными. Я не помнил точного порядка событий, поэтому он казался неважным. Я мог пойти к церкви и проверить ящик для пожертвований, только чтобы обнаружить, что там почти нет ничего, что я мог бы носить. Мог заглянуть в магазины одежды в надежде на дешевые остатки, на вещи, которые выбрасывали или от которых избавлялись, — и снова разочароваться. Мог подняться на холм и смотреть на далекое озеро, на дома, разделенные четвертьмильными полосами густой листвы или широкими полями. Я тогдашний кажется размышлял о будущем, угрюмый, изо всех сил стараясь не думать о днях, когда его избивали, обстреливали из пневматики, крали его вещи. О днях, когда чуть не погиб.

Но впереди маячило одно здание, и оно было крупнее, чем ему полагалось быть. Смесь кафе и таверны, огни внутри горели ярче окружающих, и их свет простирался дальше обычного, через всю улицу — туда, где стоял я.

Нахуй это место.

Я перешел улицу, не уверенный, хватит ли мне решимости, если я промедлю. Минуя несущественное. Именно сюда это место и хотело меня направить.

Смех, один дурацкий хохоток. Искренний смех.

Снова актеры. Три девушки, каждая по-своему чудовищная. У одной — гребень из чего-то похожего на твердый гриб, в форме рогов, росший над глазами, доходя до висков и заходя за них; кожа этой рогатой была болезненно-бледной. Другая выглядела почти нормально, только глаза были навыкате — так что постоянно виднелись белки ее глаз. И она не моргала. У третьей зубы были примерно вдвое длиннее обычных. У парня напротив них кожа была обожженной и шелушилась. На вид им всем было лет двадцать с небольшим.

Они сидели за столиком в кабинке, окруженные с трех сторон диванчиками с мягкими спинками. У каждого было пиво, а посреди стола стояла корзинка, выстланная бумагой, с жирной, подгоревшей картошкой фри. Они по очереди хватали картошку и впивались в нее зубами.

Актеры меня не волновали. Мое внимание было приковано к мужчине в дальнем конце кабинки, напротив прохода, с девушками справа и парнем слева от него.

Карл. Точно таким же, каким он явился в Стоках, совершенно обычный, вот только цвета были искаженными. Черные волосы и борода, черная водолазка, черные джинсы, черный шарф на шее — скорее для вида, чем для тепла. Его руки, раскинутые в стороны, лежали на спинке диванчика.

Выражение его лица было не таким, каким должно было быть. Или мне так казалось, потому что мое восприятие было искажено. Я не мог вспомнить точное выражение.

Для меня тогдашнего прошло очень, очень много времени с тех пор, как я общался с ровесниками без враждебного контекста.

— Привет, — произнес Карл.

— А это кто? — спросила Рогатая.

— Я думала, мы уже всех местных парней видели, — заметила Зубастая. — Эй, ты.

— Э-э, — выдохнул я.

— Не бойся. Мы не кусаемся, — произнес Карл с улыбкой. Он посмотрел на Зубастую: — Верно?

— Верно, — подтвердила она.

Я не мог отделаться от мысли, что он был соучастником этого спектакля. Что он видел то же, что и я, и принимал это как должное. Его выражение лица, поза... он находился на этой сцене, созданной Стоками, но актером был не больше, чем я. Не совсем.

— Слушайте, мне как-то неловко спрашивать, но...

— Единственный глупый вопрос — это тот, ответа на который ты не знаешь, — заметил Карл.

Я не знал, что на это ответить.

— Но я-то знаю, — возразил я. — Я почти уверен, что знаю, что вы скажете.

— Тогда зачем спрашивать? — спросил он, не давая мне пояснить, но и не перебивая напрямую.

— Я должен, — ответил я.

Неужели это взгляд из настоящего так окрашивал мое восприятие его слов и отношения? Я тогдашний корил себя за то, что так неуклюже повел разговор. Я тогдашний ведь чуть было не ушел.

— Тогда спрашивай, — произнес он, серьезно, но все еще улыбаясь. — Мы не будем над тобой смеяться или осуждать. Обещаю.

— Я тут работаю на одного местного фермера, и я... — их внимание мешало продолжать. Я тогдашний заикался. Я нынешний решил не заикаться. — ...плоховато подготовлен к зиме. Вот, спрашиваю у людей, может, у кого есть лишняя куртка или ботинки.

Они не засмеялись, как и обещал Карл. От этого почему-то стало только хуже. Неловкое молчание вдвойне усугублялось тем, что я понятия не имел, о чем они думают.

Вот только я нынешний вроде как знал. Я видел, как Карл изучал меня — точно так же, как он изучал меня тогда.

— Не круто, — заметил Карл.

Я должен был что-то ответить, забормотать. Но я молчал.

— Прежде чем просить об одолжении, тебе следовало бы назвать свое имя, — закончил он.

Я сопротивлялся, но что-то в атмосфере подсказывало мне, что так сильно гнуть правила нельзя. Нельзя импровизировать здесь, отказываться отвечать и ожидать, что это испытание продолжится. С каждой секундой ожидания контраст между светом и тьмой, казалось, становился резче, шум легкого дождя за окном — интенсивнее, пока все это не начало грозить разойтись по швам.

— Блэйк, — ответил я.

Эта теневая реальность, казалось, вздохнула. Я моргнул, и контрасты смягчились, стук дождя по окну стал тише.

— Привет, Блэйк, я Карл. А это мои друзья.

На секунду я растерялся, споткнувшись о его слова, не совпадавшие с моими воспоминаниями. Разве он их не представил?

Я не стал жаловаться. Проще было не думать об этом, да и не они были центром всего происходящего.

— Привет, друзья Карла, — проговорил я.

Они улыбнулись или слегка помахали мне в знак приветствия.

Карл улыбнулся. — Теперь, когда с этим разобрались, Блэйк, я действительно думаю, что смогу тебе помочь.

Я продолжал молчать.

— Это не проблема, Блэйк, — заверил он, улыбаясь. — У нас есть кое-какие запасные вещи. Одному ботинку, возможно, понадобится немного клея там, где отходит клапан, и он не особо красивый, но тебе подойдет. Какой у тебя размер ноги?

— Сорок третий.

— Идеально, — произнес он. — У тебя есть машина?

— Нет. Могу одолжить велосипед.

— Раз смог добраться сюда, сможешь и туда. Это на запад от сорок первого сельского шоссе. Увидишь знак. Озеро Лун. Мы тебя там устроим, Блэйк.

Выражение моего лица было суровым, взгляд — тяжелым, когда я встретился с ним глазами.

— Спасибо, — ответил я, наверное, самым неблагодарным тоном, на который был способен. Только потому, что придерживался сценария.

— Увидимся в ближайшие дни, тогда? — спросил он.

Это... это было неправильно. Я такого не помнил.

Он отступал от сценария.

Заставлял меня сказать это.

— Конечно, — подтвердил я. Грудь и горло так сдавило от эмоций, что я почувствовал во рту привкус желчи.

Он сделал жест руками, не двигая плечами: — Планы есть? Присаживайся. Отведай нашей картошки фри.

— Мне не стоит, — сказал я.

— Не волнуйся, правда. Мы ребята простые. Давай, закажем еще порцию. За наш счет.

Только его глаза были абсолютно точны в этом театре несовершенных и запутанных деталей. Для того, кто называл себя простым, глаза были голодными, впитывающими каждую деталь, ищущими что-то, что можно использовать.

Я сел. Немного выпил, хотя и был несовершеннолетним. Таков был сценарий.

Прошлый я так и сделал. Здесь же я выбрал другой вариант.

— Нет, спасибо. Меня ждут.

Его улыбка была почти самодовольной. Не столько улыбка Карла, сколько моей тени. Я отклонялся от сценария. Я не испортил его, не сбежал и не отказался продолжать, но и себе не помог. По крайней мере, внешне.

— Увидимся через несколько дней, тогда? — спросила меня подруга Карла с глазами навыкате.

— Да, — ответил я. Я поднял руку в небольшом прощальном жесте, заставив себя улыбнуться.

— Пока, Блэйк, — произнес Карл.

Я вышел из кафе ничего не ответив. Я направился к холму, возвышавшемуся над магазином, оперся на перила у края обрыва и уставился на чужой пейзаж. Я мог выбрать этот вариант, но не мог отказаться назвать ему свое имя. Я должен был дать ему эту власть.

Минут через двадцать я ударил по перилам так сильно, что должен был раздробить руку. Болело так, будто я ее действительно ее раздробил.

■

Эта теневая реальность подкрадывалась ко мне разными способами, время ускользало от меня. Не то время, которым я был бы рад пожертвовать — я терял счет времени, пока работал, но ощущал его в обычном темпе, когда лежал в постели без сна. Эти часы ползли как черепаха.

Если бы дело было просто в преодолении одного или двух событий, это было бы другое дело. Стиснуть зубы, бороться.

Но это был вопрос выносливости, стойкости. Переживать заново то, о чем я сожалел, все плохое, напряженное.

Я был физически истощен еще при первом входе в эту теневую реальность. Теперь же и мои эмоции и мой рассудок тоже начинали ощущать на себе бремя. Мерзость окружения, тьма, неопределенность, знание того, куда все идет...

К черту это место. К черту, к черту, к черту, к черту, к черту.

Невысказанное проклятие сопровождало каждый нажим ноги на педаль велосипеда.

Колеса заскользили по грязной дороге, когда я остановился.

Место Карла.

Домики, построенные на холмистом участке земли с видом на озеро.

Карл ждал на крыльце одного из домиков. Это казалось несовершенным, не совсем правильным. В руках у него был сверток.

Как только я слез с велосипеда, он бросил сверток мне. Одежда, куртка, ботинки... Все, что мне было нужно.

— Рад тебя видеть, Блэйк, — приветствовал он. — Заходи, зацени. Выпей чего-нибудь.

Я не мог сказать "нет".

Хотя это было не совсем так. Я мог. Просто не мог сделать этого, не провалив испытание.

Я пошел за ним.

Хижины, все из ошкуренных бревен, стояли на фундаментах из бетонных блоков. В бревнах на углах были вырезаны пазы, чтобы венцы входили друг в друга, а щели заделаны раствором или чем-то похожим.

Он достал пиво из сумки-холодильника и бросил мне. Я поймал банку обеими руками.

Я окинул взглядом озеро. Его можно было разглядеть, несмотря на отсутствие света с неба. Мне вспомнились картинки биолюминесцентных водорослей в океане, подсвечивающих гребни волн.

Это было красиво, жутковато и тревожно.

И еще прекраснее оттого, что резко контрастировало со всем тем уродством, которое я здесь видел за время своего пребывания.

— Милое местечко, — заметил я. По сценарию.

— И правда милое, — ответил он. Просто, без затей. Он взял себе еще пива.

Мы пили пиво. Он допил свое первое и принялся за второе.

Уставший после дороги, я остался на месте, вертя в руках пустую банку и делая вид, будто в ней еще что-то осталось.

— Карл! — раздался девичий голос. Голос Рогатой. — Курятник!

Карл вскочил на ноги в ту же секунду, с сияющей улыбкой на лице. — Давай-давай. Хочешь отплатить за куртку и ботинки? Помоги нам.

Внизу волны бились о каменистый берег. Каждый удар был сильнее предыдущего. Поднялся ветер, трепавший мои волосы и пригибавший траву к земле.

С каждой секундой он усиливался.

— Если собираешься слиться, — заметил Карл дружелюбным тоном, будто он мой лучший союзник, — то сейчас самое время.

У меня мурашки по коже побежали.

— В каком-то смысле это точка невозврата, — продолжил он. — Пойдешь дальше — и можешь почувствовать, что должен сделать какую-нибудь глупость. Например, ударить кулаком по перилам...

Я коснулся руки. Боли не было, будто рана уже зажила.

— ...Или ударить кого-то из нас. Ты же знаешь, что здесь тебе не победить, ни при каком раскладе, — заявил он. — Покоришь эту реальность, нападешь на меня, выкинешь все это из головы и сердца — оставишь пустоту, которая заполнится чем-то другим, и станешь чудовищем. Откажешься — так и останешься там, в Стоках, до конца своего недолгого существования. Пройдешь через это — и станешь чем-то меньшим.

— Знаю, — подтвердил я.

— Три, — произнес он. — Два...

— Пошли строить твой гребаный курятник, — буркнул я.

Он широко раскинул руки, словно обнимая этот мир. Развернулся на месте и побежал прочь трусцой.

Мне тоже пришлось бежать, чтобы не отстать, потому что промедление могло означать конец всему, конец равносильный капитуляции.

Это стало метафорой того, что последовало дальше.

Актеры с улыбающимися лицами играли роли ожидавшей нас группы. Небольшой — всего шестеро, или восемь, считая нас с Карлом.

Это была коллективная "постройка сарая", так сказать, только строили мы не сарай. Восемь человек работали слаженно, начиная с необработанных материалов.

С момента как я побежал за Карлом — меня несло вперед по инерции. Не знаю, как я это понял, — но каким-то образом до меня дошло, что испытание заключалось не в том, чтобы делать выбор, так что мне и не пришлось его делать. Я оседлал гребень волны, подобно искоркам света на воде. Энтузиазм, веселье. Мне передали еще выпивку.

Я показал, что кое-что умею, что научился кое-чему за время, проведенное со стариком, что у меня есть свой талант.

Я почти забыл, каково это. Когда тебя хвалят. Даже похвала старика была сдержанной, умеренной. Но эти ребята (некоторые из них были пьяны) — они не сдерживались расписывая, какой я потрясающий.

Даже на прохладном осеннем воздухе нам стало жарко. Один из парней толкнул меня локтем, показывая, куда смотреть — Зубастая была в воде, спиной ко мне, она плавала топлесс. Какой-то парень и девушка с глазами навыкате побежали к ней, присоединиться.

Это было приятно. Я из прошлого нашел в этом передышку от недель тяжелой фермерской работы. Я из настоящего нашел в этом отдых от враждебности и рутины Стоков.

На постройку курятника и забора вокруг него у нас восьмерых ушло часа четыре, хотя к концу работы половина была пьяна или валяла дурака. Я же с удовольствием работал, потому что такие вещи — собирать что-то — давались мне легко. У меня были идеи насчет крыши, и мне хотелось похвалы, которая сопутствовала воплощению этих идей.

К тому времени, как мы закончили, стемнело, и мы сидели на ступеньках ближайшей хижины. У меня в руке была банка пива, и это была не вторая и даже не третья. Мой взгляд был прикован к бегущим волнам с зелено-фиолетовым светом на гребнях и пене на песке, и к чернильной тьме отливов.

Карл предложил мне косяк. Я отказался, передав его девушке рядом со мной.

Даже если бы я сейчас вскочил на велик, я вернулся бы не раньше двух или трех часов ночи.

Я напомнил себе, что у меня есть какой-никакой дом.

Затем я убедил себя, что это была всего лишь работа, с которой меня могли уволить, если куртки и ботинок окажется недостаточно. Работа, с которой старик был готов меня уволить не задумываясь.

Рогатая взяла меня за руку, подняла на ноги.

Я безмолвно поплелся за ней, когда она повела меня к своему домику.

В темноте я не видел ее лица. Чувствовал лишь ее губы на своих, ее щеку у своей щеки, когда она крепко меня обняла. Уродства здесь почти не было, потому что тогда меня мало что сдерживало. Ничего, что требовало бы перевода на язык приличий.

— Мне нравится твоя щетина, — проговорила она.

— А я ее всегда ненавидел, — ответил я, говоря это больше для себя, чем для нее, убеждая себя, что посреди этой сцены у меня еще осталась хоть какая-то воля. — Из-за нее я чувствую себя бездомным, она напоминает мне об ночах на улице, вот прямо сейчас.

Она стянула с меня рубашку, а потом повалила на себя.

Актеры и актрисы на сцене. Даже я играл здесь роль, потому что не мог быть собой — тем, кто я есть сейчас — посреди всего этого.

Я из прошлого впервые в жизни чувствовал себя лучше, чем просто нормально.

■

— Только самое необходимое, — напомнила мне Рогатая. Ее особенность уже не так бросалась в глаза. Дискомфорт все также обращался в уродства, но группа становилась все более знакомой для меня.

— Ясно, — ответил я.

— Только то, что мы сами достать не можем. У нас есть корова, куры и овощи.

— Ага.

Она сжала мою руку. — Ты в порядке, Блэйк?

— Да, — ответил я. — Туалетная бумага?

— Угу.

Я схватил три упаковки.

Рогатая схватила еще три.

— Это немного перебор, — заметил я.

— Буду вежлива и скажу кратко: девочки используют больше, чем мальчики. Поверь мне на слово. Лучше иметь слишком много, чем недостаточно.

— Ладненько, — согласился я.

Толкая тележку, обремененную стратегическим запасом туалетной бумаги, я остановился как вкопанный.

Старик. Фермер, на которого я работал, с корзиной в руке.

Я ведь так и не попрощался и не вернулся.

Он посмотрел на меня с разочарованием, протягивая руку за коробкой закрывающихся пластиковых контейнеров. Старик молча прошел дальше, оставив меня позади.

Да, я жалел об этом. Что не съездил к нему, что не сказал ему ничего там, в продуктовом магазине.

Даже сейчас.

Господи, как же я ненавидел это место. Приходилось напоминать себе об этом. Ненавидел, потому что оно было настоящей мелочной сволочью, раз заставляло меня переживать даже такие дурацкие мелкие моменты.

— Эй, — предложил я. — Я умираю с голоду. Хочешь перекусить?

Она снова сжала мою руку, одарив озорной улыбкой. — Совсем чуть-чуть. А то нам влетит от остальных. Не могу дождаться, когда мы разобьем грядки и все заработает.

— Да, — согласился я. Мой взгляд был прикован к спине старика.

Я все же отвел глаза.

■

Падал снег.

Конечно, это место ожидало, что я пройду через все это.

Толика злости придавала мне сил, когда я опускал топорик.

Ловкими ударами я обрубал ветки с дерева.

Через несколько часов это дерево, которое я только что свалил, станет дровами.

— Блэйк, — раздался мужской голос.

— Еда? — спросил я.

Но когда я обернулся, у Ошпаренного парня было серьезное выражение лица.

— Что? — переспросил я. Я вонзил топорик в ствол, а затем вышел ему навстречу.

Вид у него был немного испуганный.

— Что-то случилось, — заключил я.

— Да.

— Кто?

— Лучше услышишь это от нее.

Нее.

Я уже знал.

К тому времени, как я добрался до домика Карла, подозрение закралось в сердце даже мне тогдашнему.

Рогатая сидела на кровати, служившей заодно и диваном. Остальные стояли в разных углах комнаты. Всего нас было десять человек.

Была лишь одна вещь, которая могла заставить девушку выглядеть такой несчастной, а остальных — такими обеспокоенными.

— Чей он? — спросил я.

Незрелый, глупый, бесчувственный я двухлетней давности.

Хотя, на каком-то уровне, я тогда был в ужасе.

— Карла, — ответила она. — Он единственный, с кем я не... мы не использовали презерватив. Я не могу быть уверена.

— Это не проблема, — заверил Карл. — Мы разберемся. Такие дела требуют усилий всей деревни, а ведь именно это мы и строили все это время, не так ли?

Тут и там закивали.

Я из того времени наблюдал за этим, видел реакции, видел, как Рогатая последней начала кивать. Она выглядела расстроенной.

Соглашаясь, но не соглашаясь.

Я встретился взглядом с Карлом.

Его взгляд был холоден и уверен.

Покой этого места был нарушен.

■

Двери домиков не запирались. Я спал под тяжелыми одеялами, в уютном тепле, когда в мою комнату ворвался холодный воздух.

Мои простыни сдвинулись сами собой, верный признак появления гостьи. Холодная рука коснулась моей спины, когда позади меня опустилась какая-то тяжесть.

— Господи, какая ты холодная, — пробормотал я, поворачиваясь. И замер.

Одна из новеньких. Сестра из парочки брат-сестра. Милашка, просто куколка, года на два младше меня.

— Привет, — проговорила она. — Это... проблема?

Когда я не ответил, ее рука коснулась моего живота, медленно двинулась вниз.

Моя рука легла на ее, останавливая там, где она была.

— После того, что случилось с... — я не мог выговорить "Рогатая", а единственными именами в этом сумрачном месте были мое да Карла. — После беременности... это как-то не круто.

— Мы можем быть осторожны.

— Я говорю нет, — отрезал я.

— Ладно, — прошептала она. — Можно мне остаться? Тут тепло, а я не хочу идти обратно по снегу.

— Можешь остаться, — неохотно согласился я. Мне вообще-то хотелось тишины. Покоя. Его временами было трудно найти.

Она прижалась к моей спине, теплая, но я чувствовал лишь неловкость. Беспокойство, причину которого не мог определить.

— Карл сказал, что я тебе нравлюсь, что ты на меня посматривал, вот я и подумала...

— В другое время это было бы... очень кстати, — пробормотал я. — Но не сейчас.

— Ладно, — услышал я тихий смешок. — Очень кстати?

— Очень, — подтвердил я, но в слове не было тепла. Даже когда его произносил я из прошлого.

Шло время. Ветер трепал доску в ограде коровьего загона. Каждый раз, слыша этот стук ночью, я говорил себе, что починю ее, а потом наступало утро, и всегда находились дела поважнее.

Когда я заговорил, голос мой был тих.

— Примерно тогда... когда твоя подруга позвала тебя сюда, она подумывала съездить домой ненадолго. Становилось холоднее, и эксперимент ей уже не так нравился.

Доска в заборе стукнула вдалеке.

— А теперь она беременна, — продолжил я. — И все просто считают само собой разумеющимся, что она останется. Не уверен, что мне это нравится.

— Если бы она поехала домой, было бы то же самое, верно? Хуже. Родители заставили бы ее принять решение, и ее мнения могли бы и не спросить.

— Может быть, — допустил я.

— Здесь, по крайней мере, у нее есть свобода решать самой, — сказала она, и в ее словах была окончательность, будто она уже все решила.

Я-сегодняшний гадал, поверил ли ей я-тогдашний.

■

Я услышал, как хлопнула дверца машины.

Я не знал, что почувствую, когда настанет момент. Сердце у меня упало.

— Эге-гей! — раздался голос.

— Привет! — крикнул Карл. — Я людей привез!

Раздались приветственные возгласы, шум.

Я сидел на кровати, вырезая ножом фигурку из палочки. Пытался что-то изобразить, но пока не добился желаемого результата. Время еще было.

Прошло минут пятнадцать. Карл толкнул дверь, но камень, который я подложил сзади, не дал ей открыться.

— Блэйк? — спросил он сквозь щель.

— Привет, — ответил я. — Извини, хотел побыть один.

Я не двинулся с места, чтобы встать или убрать камень.

— Блэйк, остальные говорят, ты сам не свой.

— Не-а, — проговорил я. — Чувствую себя хорошо. Просто не чувствую...

Он прервал меня, толкнув дверь так, что подложенный мной камень заскрежетал по деревянному полу.

Он вошел в комнату, прикрыв глаза рукой.

— Ты там не дрочишь? — спросил он.

— Не-а, — ответил я.

— А то тут полно девчонок, которые были бы рады...

— Этим тоже не занимаюсь, — оборвал я его.

— Блэйк, что-то не так? — поинтересовался он. Он опустил руку, и ему удалось изобразить беспокойство. — Меня не было неделю и...

— Все так, — заверил я.

— Ты ведешь себя странно, Блэйк, — заметил он. — Не помогаешь, и другим приходится тянуть твою лямку...

— Нет, — возразил я. — Раньше я выкладывался по полной, так что теперь они могут и поднапрячься.

— Мы здесь не относимся к работе как к разменной монете.

— А я отношусь, — отрезал я.

Он нахмурился.

Я срезал еще стружку со своей палочки.

— Как ты вообще спишь в этой кровати? — спросил он. Смена темы.

Я посмотрел на щепки, которые настрогал с палочек.

— Нормально, — ответил я.

— У тебя хандра. Пойдем, подышишь свежим воздухом. Я не любитель приказывать, но сейчас приказываю.

Я замялся, но он указал на выход, и я подчинился прежде, чем успел подумать иначе.

Я поднялся с кровати, положил палочку и нож на низкую книжную полку, служившую мне ночным столиком. Натянул потертые ботинки с подклеенной подошвой, которые дал мне Карл, потом куртку. Мы вышли на улицу.

Остальные сообща разгружали грузовик. Пиво, основные припасы, инструменты.

— Все это затевалось ради жизни без стресса, — заметил Карл. — А ты выглядишь напряженным, Блэйк.

— Я не напряжен, — возразил я. — Я — это я.

— Ты забился в свою комнату, ведешь себя как нелюдим. Люди беспокоятся о тебе, настолько, что я услышал об этом от пяти разных человек за первые две минуты после возвращения. Все они беспокоятся о тебе, Блэйк.

— Я в порядке, — проговорил я. Каким-то образом с каждым разом это звучало все менее убедительно.

Он поднял руки успокаивающим жестом. — Отлично. Поверю тебе на слово.

Мы стояли на краю лужайки, откуда открывался вид на пляж и маленькое темное озеро под чернильно-черным небом.

— У тебя за плечами тяжелое прошлое, — продолжил он. — Я слышал о твоих подозрениях насчет беременности.

— Надо же, — отозвался я.

— Естественно иметь проблемы с доверием, учитывая, откуда ты пришел. Но это место должно быть здоровым, Блэйк. Хорошим местом.

— Значит, проблема во мне. У меня просто крыша поехала, — ответил я. Слова прозвучали горько, совсем не так, как я хотел.

Он вздохнул.

— С тобой что-то происходит, Блэйк. Ты лезешь на рожон. Ты что, просто варился в своей комнате всю последнюю неделю, убеждая себя, что что-то не так? Что раз уж это работает, значит, в самой сути должно быть что-то неправильное? Потому что я знаю, каково это — так думать, Блэйк, я сам таким был в твоем возрасте. Я лишь хочу, чтобы ты отпустил это, чтобы ты мог наслаждаться жизнью, как я.

Мимо прошла группа людей. Новички, их вела на экскурсию Рогатая. У нее уже виднелся животик. Поездка на машине в Торонто была отчасти для того, чтобы отвезти ее к врачу на необходимые осмотры.

— Костер для новеньких? — спросила Рогатая.

— Валяй, — ответил Карл.

Ее лицо уже не так напоминало грибницу. Рожки были едва заметны. Большая часть странностей в ее чертах сводилась лишь к зеленоватому и фиолетовому румянцу на бледной коже, не более того. Теперь это было так легко игнорировать.

На каком-то уровне мне казалось, что я здесь уже несколько месяцев. Было сюрреалистично напоминать себе, что это не так. Что это сцена, с актерами, испытание.

Кому-то пришлось бежать трусцой, чтобы догнать группу. Одна девушка отстала, потому что остановилась попытаться прикурить сигарету на холоде. Ветер трепал ее волосы, пряди едва не коснулись дымящейся сигареты. Лишь сложенные лодочкой ладони удержали их.

Я шагнул вперед, осторожно коснулся ее волос, чтобы убрать их с пути огня.

Она успешно убрала их назад и закрепила шапкой. Она одарила меня забавной маленькой усмешкой, сигарета была зажата между губами, не показывая ни намека на зубы.

Моложе, чем я ее помнил. На излете очень недоброго подросткового возраста. У нее были ужасные прыщи, очаги акне. Ее длинные волосы должны были скрывать большую часть этого.

— Привет, Алексис.

Ее глаза расширились от узнавания, когда она увидела меня. Она опустила голову и сказала: — Я не помню твоего имени.

— Блэйк.

— Вы знакомы? — спросил Карл.

— Пересекались, — ответил я, не более того.

— Пока, — бросила она. Она побежала догонять остальных, снег летел из-под ног при каждом шаге.

Мы с Карлом немного прошли в противоположном направлении, к пляжу.

— Я лишь хочу видеть тебя счастливым, — произнес Карл. — Вот и всё.

— Ага, — промычал я.

— Что думаешь об Алексис?

Я пожал плечами. Настороженно проговорил:

— Она нормальная.

— Это не очень-то помогает. Я хочу узнать ее как человека, а ее трудно раскусить. Немного странная птичка.

— Мне нравятся странные птички, — признался я. — Пару раз она давала дельные советы, и мы присматривали за вещами друг друга в одном приюте. Вот и всё.

Я немного соврал.

— Приют Хэмма?

Я не ответил.

Он сунул руки в карманы. Я смотрел на воду, а он сосредоточился на группе, разгружавшей грузовик. Фары были включены, освещая выхлопные газы и давая группе хороший обзор процесса разгрузки.

— Если тебе нравятся такие, как она, не мог бы ты постараться сделать так, чтобы ей было здесь уютно?

У меня внутри всё похолодело.

— Сделать так, чтобы ей было уютно? — переспросил я.

— Составить ей компанию, держаться вместе, показать ей, как тут всё устроено, обычные дела, кормление животных?

У меня мурашки по коже побежали.

Меня слегка затошнило.

— Держаться вместе... так же, как ты подсунул мне Рогатую? — уточнил я.

— Рогатую? — он изогнул брови.

Мы оба отошли от сценария.

— Когда я, похоже, приревновал Рогатую к другим парням, ты подсунул мне Зубастую. Одну за другой, всех девчонок. Ты подослал младшую сестру ко мне в постель в ту ночь, когда я, похоже, разволновался из-за беременности. А теперь ты очень тонко намекаешь, чтобы я составил компанию Алексис?

— Ты выставляешь это каким-то дурацким заговором, — возразил он. — Единственный раз, когда я видел улыбку Алексис, — это когда она только что посмотрела на тебя. И ты сказал, что тебе нравятся такие, как она.

— Это не...

— Что, Блэйк? Я не прав?

— Ты не можешь просто так поступать, — отрезал я.

— Поступать как?

— Манипулировать нами. Морочить нам голову.

— Чтобы сделать вас счастливыми?

— Значит, ты признаешь это, — выдохнул я, и в моем голосе звучал гнев.

— Нет, Блэйк, — произнес он со вздохом. — Я пытаюсь понять, какие скрытые мотивы ты мне приписываешь. Я предпочел бы разобраться с большим вопросом, а не с маленьким.

— У тебя есть эта грандиозная идея насчет этой... я не знаю, этой коммуны, самодостаточной, что угодно, свободная любовь, беззаботная жизнь вдали от давления мира.

— Ты выставляешь это чем-то плохим?

— Я выставляю сомнительными твои методы, — сказал я. — Давить на людей, играть с ними, главное всегда группа и то, что нужно нам как целому. Ты никогда не отдаешь приказов и вроде бы не делаешь ничего серьезного, но ты чертовски хорош в том, чтобы настраивать группу против любого, кто ведет себя иначе. Ты сделал это с Рогатой.

— Когда?

— По странному совпадению она беременеет вскоре после того, как подумывает уйти, и группа решает за нее, что ей следует остаться с нами.

— Можешь потише? — попросил он. — Мы можем это обсудить, но давай не будем...

— К черту это, — отрезал я.

Он потянулся к моему плечу, чтобы направить меня в другую сторону или толкнуть.

Я дернулся, отступая, сжав кулак.

— Ого, — выдохнул он.

— Не трогай меня. Не смей, — прошипел я.

— Это совершенно внезапно, Блэйк.

— Нет, совсем нет, — возразил я. Кулак я не разжал. — Ты водил нас за нос, потакая нашим инстинктам, ты завалил нас работой, давая ровно столько еды, чтобы не сдохнуть, ты сделал нас зависимыми от тебя, потому что это у тебя есть план, машина, идеи, деньги, ты старше любого из нас на пять-десять лет.

— Что ты хочешь сказать? — уточнил он.

— Я говорю ровно то, что говорю, — ответил я. — Что у тебя есть эта чертова мечта за наш счет, и ты крутишь нами всеми очень тонкими способами, так что трудно указать на что-то одно. Но каким-то образом в те дни, когда я не играю по твоим правилам или не иду со стадом, становится меньше еды, меньше разговоров, меньше... мне тошно это говорить, меньше девчонок.

— Это безумие, — бросил он.

— Вот именно, безумие, — подтвердил я.

— И как же я тогда контролирую девчонок?

— Так же, как пытаешься контролировать меня, но в них ты вкладываешь вдвое больше усилий, чем в нас, парней. Половина из них влюблена в тебя, и они играют в эту групповую полиаморную хрень, потому что думают, что если попытаются заполучить тебя себе, их отвергнут, другая половина... ими все еще манипулируют, по большей части. А если они сопротивляются, то ты, блядь, делаешь им ребенка, чтобы удержать их в группе.

Карл замер.

Я обернулся и увидел Рогатую, стоящую на опушке.

— Ты знаешь это, — обратился я к ней. — Ты убедила себя, что это неправда, потому что так проще. Просто уходи.

Она развернулась и побежала к ближайшему домику.

— Ты должен был сказать не это, — заметила моя Тень.

— Это то, что я сотни раз мечтал сказать, — ответил я. — Очищение.

— Не то чтобы это имело значение, — произнесла Тень. Тень потерла бороду Карла.

— Это имеет значение, — возразил я ему.

— Почти готово, — проговорил он.

— Да, — подтвердил я.

— Что бы ни случилось, я выиграю, — заявил он.

— Да, — согласился я.

— Скоро увидимся, — пообещал он.

— Да, — ответил я. — Пошел ты.

Он побежал за Рогатой. Я направился к центру коммуны широкими шагами.

Алексис была с группой, новички выпивали вместе с Зубастой.

— Эй, — окликнул я Зубастую, — ты очень нужна Карлу. Возможно, это связано с ребенком.

Ее глаза расширились. Она побежала к домику, где были Карл и Рогатая.

Алексис привстала со своего места. Я схватил ее за запястье, качая головой.

— Что случилось? — спросил один из парней-новичков.

— Это место — секта, — объяснил я. — Не из тех, где пьют отравленный лимонад, но все равно херовая. Я ухожу, у вас пять секунд, чтобы решить, идете ли вы со мной.

Я не стал ждать ответа. Я направился к грузовику.

За мной послышались шаги.

Только Алексис.

Она только закрыла пассажирскую дверь, как тот парень, что задал вопрос, подошел к окну. — Ты не можешь забрать машину. Тут беременная девушка...

— Всегда найдутся причины, почему ты не можешь, — бросил я. — Так это и работает. Не знаю, я... я пришлю людей.

— Ты не можешь...

Я переключил передачу, заглох, но потом все же сумел сдать назад. Парень отступил. Я развернулся и выехал на дорогу.

— Блядь, — выдохнул я. — Блядь.

Алексис положила свою руку на мою.

Я резко отдернул руку, рычаг переключения передач дернулся и издал скрежещущий звук. Прикосновение было манипуляцией. Ядом. Я не мог ему доверять.

— Прости, — пробормотал я. — Это совсем не так успокаивает, как ты думаешь. Я бы объяснил, но...

— Ладно, — отозвалась она. — Все нормально.

Я кивнул, сосредоточившись исключительно на непривычном действии — вождении.

Прочь от единственного места, где я когда-либо по-настоящему чувствовал себя своим.

■

Что может быть хуже, чем состоять в паршивой секте, а потом целую неделю сомневаться в себе?

Состоять в паршивой секте, а потом целую неделю сомневаться в себе дважды, причем второй раз — в каком-то долбаном, искаженном теневом мире.

Я сидел на койке в подростковом приюте, в отдельной комнате на две кровати, обхватив колени руками. Это было не время для решений. Это было время для переживаний. Мне оставалось сидеть здесь и переживать холодное, безличное убожество приюта, размышляя обо всем, от чего я только что отказался. Чтобы до меня лучше дошло, это Теневое место сделало мое окружение настолько неприятным, насколько это вообще возможно. Простыни были в пятнах, а за дверью в коридоре постоянно шумели и ругались люди. Хаос, конфликты и городская грязь — полная противоположность коммуне на берегу озера.

Я отказывался от возможности чувствовать себя нормально. От друзей, близости, секса. От чувства удовлетворения, от осознания, что я что-то построил.

Я услышал, как открылась дверь. Даже зная, что будет дальше, я ожидал Алексис.

Это был Карл.

Я не подтверждал, в каком именно приюте пересекусь с Алексис — том, который мы знали лучше всего, — но он догадался интуитивно.

А может, мы бросили машину недостаточно далеко. Ему позвонили, и он нашёл ответ.

Я вцепился в край койки.

— Ты вызвал на нас копов, Блэйк, — произнес он.

— На тебя, — поправил я, не отрывая взгляда от коленей.

— Это многое испортило. Люди испугались, нас оштрафовали за отсутствие разрешений, хотя земля принадлежит мне...

Я встал с койки. Попытался пройти мимо него. Он преградил мне путь.

— Скажи мне, — потребовал он, — ты всё ещё в это веришь? Теперь, когда у тебя было время подумать? В эту чушь про культ?

— Нет. Не на сто процентов.

— Но копов ты всё-таки вызвал.

— Лучше сделать и перестраховаться, чем не сделать и потом жалеть, — ответил я. — Не думаю, что кому-то там было легко сказать, что он хочет уйти, а копы, возможно, дали им эту возможность. Пожалуйста, дай пройти.

Я двинул рукой, чтобы оттолкнуть его. Он схватил её.

Он повалил меня на койку.

Он был сильнее. Мы занимались одной и той же работой, но он был старше меня на десять лет, и сложен как-то крепче.

Он прижал меня.

Я чуть не поддался панике.

— С тех пор, как началась вся эта канитель с практиками, — заговорил я, пытаясь отстраниться, дистанцироваться от происходящего, — малая часть меня задавалась вопросом: ты был Иным?

— Нет, — ответил он.

— Но ты — моё отражение. Если бы я не знал...

— Ты знаешь, — перебил он. — Я просто человек. Ну, я твоя Тень, но Карл всегда был всего лишь человеком.

— Да, — произнёс я очень тихим голосом. Я дёрнулся, но не смог вырваться из его хватки, даже пошевелиться не мог.

Мой взгляд метнулся к двери, затем обратно к Карлу.

— Нет, — произнес он.

Я даже говорить не мог.

— Нет, — повторил он. — В этот раз тебе не удастся этого избежать. Всё закончится одним из трёх способов, как я и говорил.

Изгнать его и стать чудовищем, отстранить его, или...

Я ждал.

Хронологически, если бы время здесь не текло иначе, я бы уже обрёк себя, просто ожидая. Дверь бы открылась, и я упустил бы свой шанс.

— Я должен умолять, — сказал я тихим шёпотом.

Просто признаться в этом — уже убило часть меня.

— Умолять тебя принять меня обратно. Обещать извиниться и загладить вину.

— По сценарию, — подтвердил он.

— Почему? — спросил я.

— Потому что...

— Нет, — прервал я. — Время здесь течёт иначе. У меня было время подумать. Почему? Исадора спрашивала об этом. Мисс Льюис спрашивала об этом, или о чём-то похожем. Практически каждое могущественное существо, с которым я говорил, задавало этот вопрос. Включая Завоевателя, который говорил с Роуз, а она, похоже, знает больше, чем показывает.

— Ты не боишься, — констатировал Карл.

— Что само по себе уже ответ, не так ли? — спросил я.

— Да.

— Всё постоянно сводится к "почему". Точно так же, как когда я пытался сложить кусочки мозаики с твоим культом. Тот факт, что мы были голодны. Не было никаких громких тревожных звонков. Множество мелочей. Я... это сильное предчувствие, но я должен ему довериться. Я должен довериться своему чутью.

— Ты...

— Боже, я даже смотреть на тебя не хочу по сценарию, — произнес я. — Алексис, входи.

Дверь открылась.

Алексис бесшумно вошла.

Она была вооружена. Что-то твёрдое в носке.

Тень знала, что произойдёт.

Когда Алексис огрела его по голове, на лице Карла отразилось пустое выражение и он рассыпался в прах.

— Давай, — поторопила она. — Вперёд, вперёд, вперёд.

Прежний Блэйк, согласно сценарию, ушёл с ней. А после этого впал в состояние, близкое к кататонии.

Она помогла ему пережить это. Ответила на каждый чёртов вопрос. Соглашалась, пока он медленно складывал кусочки мозаики: мелкие уловки, особенности поведения. Вернулась из библиотеки со списками о том, как культы любят держать последователей впроголодь, чтобы те были податливее. Заставлять людей работать... Ответила на вопросы вроде того, был ли Карл сильнее, потому что он ел нормально — а мы нет?

Я сегодняшний тоже складывал кусочки мозаики.

Почему?

Почему?

Почему люди, кроме Карла и Алексис, были лишь размытыми пятнами?

Почему наследником был я, а не Пейдж? Если Бабушка смогла создать отпечаток — неужели она не могла создать гетеросексуальную Пейдж?

Почему практически все были убеждены, что я умру? Только они не говорили "умру".

Какого хрена происходило с моими татуировками? Почему я так легко становлюсь "одержимым"?

Почему мне так хорошо даются чары?

Почему мои раны так мимолетны и так легко исчезают, а духовные повреждения так трудно залатать?

Почему я всех помню?

Почему детали постоянно не сходятся?

Комната в убежище исчезла. Осталась только тьма. Подо мной не было даже твердой поверхности, не было воздуха, сквозь который можно было бы падать.

Я обратился к пустоте во мраке.

— Кажется, если я ошибусь, мне конец.

Ответом была лишь тьма.

— Скорее всего, мне конец, даже если я угадаю, — продолжил я. — Но такова уж моя доля, верно? Вечно в дерьме.

Я был бы рад кому угодно, даже Карлу, лишь бы кто-нибудь сейчас оказался рядом.

— Не могу поверить, что это я нуждался в Роуз, — я вытолкнул из себя слова. — Легче поверить, что Роуз нуждалась во мне, в маленьком воине. В ком-то, кто отсрочит неизбежное. Ты состряпала все это, бабушка, включая мою историю. Такую, чтобы меня нельзя было коснуться... потому что, когда меня касались, мне становилось больно. Не всегда сразу, но плечо болело после того, как Тиффани спала, положив на него голову, и рука — после того, как я держал руку Роуз, и даже в самом начале, когда я видел видения, они говорили, что что-то сдвинулось... связи — это не настоящие связи...

Я замолчал.

— Я и есть отпечаток, верно? Роуз — вторая наследница Торбёрнов, а я просто созданный хранитель. Жертвенная пешка.

Тьма отступила, тьма подкралась ближе. Снова проявились татуировки — перья, птицы. Ветви поползли по моей коже, шее и груди, и Тень вокруг меня обрела свое место.

— Вот ситуация, которую мне нужно принять, — произнес я, утверждая, а не спрашивая.

Я стоял посреди Стоков. Иной, с самого начала.

— Твою мать, — выдохнул я.