Я сидел на земле, замерзший, израненный столькими способами, что и не счесть, наслаждаясь тем, что у меня есть хотя бы несколько минут до того, как кто-нибудь попытается меня убить или сделать что-то похуже.

Это ощущение спокойствия было похоже на пробуждение. Будто ты сидишь в тепле, уюте, а весь негатив прошлого и обязанности будущего еще не успели нахлынуть на тебя обратно.

Было только это мгновение.

Тельце Эвана едва заметно расширялось и сжималось в моих сложенных ладонях, с каждым вдохом и выдохом. Он быстро исцелялся и, казалось, отключился или уснул, пока собирал себя по кусочкам.

Я смотрел то вниз, то на него, то по сторонам.

Это был наш Успех.

Не Победа, но Успех.

Я вспомнил Дункана и детей. Теперь реальность должна начать забирать свое обратно, эффект, державший людей взаперти скоро должен рассеяться — и это был лишь вопрос времени, когда Торонто проснется и вернется к обычной жизни.

Мой взгляд скользнул по улице. Дома стояли заметенные снегом, словно надгробия. Кирпич и сайдинг припорошило белым, а пространство между домами превратилось в неровную снежную равнину, вздымающуюся и опадающую, с неясной траншеей посередине, и сугробами там, где его сгребли на газоны или сдвинули плугами снегоуборщиков.

— Ты в порядке, Роуз? — спросил я.

Не стоило этого спрашивать, подумал я. Но я не чувствовал в себе особого красноречия. Разговаривать вообще хотелось меньше всего, потому что это лишь изгоняло остатки спокойствия.

— Он был сосредоточен на мне, а я — на том, чтобы сбить его с толку.

Я пошарил взглядом, пока не нашел, откуда она говорит. Крупный осколок кулона лежал передо мной. Не представляю, чтобы там было много места для того чтобы стоять. Может, все осколки вместе давали ей достаточно пространства?

— Но ты все-таки в порядке? — спросил я.

— Да. А ты? Как ты? После этого.

Я не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить. Как передать, насколько я не в порядке, не вызывая жалости и не создавая у нее ложного впечатления?

— Кажется, я убил Лэйрда, — сказал я. — Черт, я же говорил, что постараюсь не слишком его калечить, если смогу, и... черт.

— Ты что, нарушил клятву?

— Не уверен, — ответил я.

Она не ответила, я тоже ничего не добавил, прошло несколько мгновений. Мимолетное спокойствие стремительно сменялось тревогой. Я знал, что так и будет, но мне не понравилось, как быстро эта тревога меня зацепила.

Эван начал приходить в себя. Он все еще был в крови, но выглядел в основном целым. Он экспериментально взъерошил перышки, расслабился, потом снова взъерошился.

— Проблема? — спросил я.

— Кровь в перьях. Странное чувство.

— Купание может помочь, — сказал я, радуясь смене темы — простому, неявному вопросу, на который я мог ответить. Я был вдвойне рад, что Эван говорит со мной более-менее нормально. — Если, конечно, твоя магия не исправит это раньше.

— Было бы странно, — сказал Эван. Я поднес руку к плечу, и он запрыгнул на свой насест. Я поправил шарф, чтобы он мог укрыться. — Я могу сам себе устроить ванну?

— Наверное, — произнес я. — Не уверен правда, что кровь отмоется. Возможно, придется подождать линьки. Опять же, делая поправку на магию.

— Угу, — буркнул он. — Или это может стать моей фишкой. Эван Матье, кровавый воробей, выклевывающий куски глазных яблок и сражающийся с монстрами!

Мысли о крови, как ни странно, заставили меня подумать о Мэгги. Я посмотрел по сторонам и увидел ее на другом конце подъездной дорожки.

Она сидела на запаске, прикрепленной к задней части внедорожника, всего в паре футов от круга.

— Велика вероятность, что ты повлияешь на свои природные свойства, если у тебя войдет в привычку так пачкаться кровью, — сказала Роуз.

— А? — спросил Эван.

— Купание в крови, вероятно, дало бы тебе определенную силу.

— О, круто!

— Думаю, некоторые Иные и практики занимаются подобным... но, если я правильно помню, — сказала Роуз, — есть и недостатки.

— Оуу.

— Я голосую против стратегии кровавых ванн, — сказал я Эвану.

— Оууу. Почему?

— Для безопасности. И потому что нам нужно сворачивать болтовню и браться за дело.

— Оу... — начал Эван. Он осекся, когда я наклонил голову, толкнув его челюстью.

— Я не возражаю, — произнесла Роуз. — Но ты в состоянии двигаться?

— Не уверен, — ответил я. — Мне нужно второе мнение. Я поклялся... черт, не помню точную формулировку. Что не сдвинусь с места, пока все не решится.

— Думаю, ты бы солгал, если бы он вырвался и бой продолжился, — предположила Роуз. — А так... Я бы сказала, что все уже решилось, но если хочешь сидеть и ждать...

— Нет, — отрезал я. — Чувствую, если не начну двигаться как можно скорее, то просто... остановлюсь.

— Как знаешь, — проговорила она. — Я буду рядом с Мэгги.

— Конечно, — ответил я.

Она исчезла прежде, чем я успел начать подниматься на ноги.

Слишком много опасных моментов, ситуаций, когда я потенциально нарушал клятвы.

Вся эта динамика идеально подходила для хладнокровных дельцов, для расчетливых, невозмутимых, с цепкой памятью и острым вниманием к деталям мужчин и женщин, мальчиков и девочек и Иных.

Но это было не про меня.

— Эй, — позвал Эван.

Мы были одни. Быстрый взгляд по сторонам подтвердил, что опасности нет. Бехаймы должны быть где-то поблизости — но никто из их детей к нам не приближался. Пока что.

— Эй что, — ответил я.

— Насчет того, что было. — спросил Эван.

Я почувствовал, как тяжелое предчувствие камнем легло на грудь.

— Да? — спросил я.

— Против того, чтобы я стал кровавым воробьем — это действительно серьезное правило? Или есть лазейка?

У меня отлегло. Я тихонько хмыкнул. — Никаких правил. Я сказал, что это голосование. Так и есть. Мы партнеры. Ты принимаешь решение, в идеале — учитывая мое мнение.

— Угу. Ага, — сказал он, внезапно повеселев. — Так... это значит, я могу сделать себе кровавую ванну? Или как — я делаю, а потом извиняюсь?

Я вздохнул. — Мы с Роуз на тебя плохо влияем.

— Но если серьезно, — сказал он, сменив тон. Я точно знал, о чем он. Он не закончил мысль.

— Серьезно, — сказал я, — Ты... ставишь меня в трудное положение. Я хочу, чтобы ты наслаждался тем, чем должен наслаждаться ребенок...

— Мертвый ребенок.

— Да.

— Который стал волшебной птицей.

— Да. Суть не меняется. Я...

— Волшебной птицей, которая может стать ужасающим кровавым воробьем, — продолжал Эван. — летящим на крыльях ночи!

— Эван, — сказал я, и мой тон был резче, чем я хотел. Резче, чем следовало.

Я сразу пожалел об этом. Подумал поклясться не делать так снова, просто чтобы серьезно себе напомнить — но не был уверен, что не сорвусь в пылу момента. А только в пылу момента это и могло случиться.

— Прости, — проговорил он. — Я нервничаю и не знаю, как себя вести, поэтому стараюсь быть собой, но, наверное, получается нервно.

— Я тоже извиняюсь, — сказал я. — Я... наверное, я стараюсь быть осторожным в словах и формулировках, а перебивания не помогают.

— Ладно, тогда я заткнусь. Ты, эм, ты же понимаешь, что я не совсем про кровавую штуку спрашивал, да?

— Да, — сказал я. — Я тоже говорил не о ней. Я хочу, чтобы ты наслаждался детством, будь ты птицей, ребенком или кем-то еще. Пока ты отлично справляешься. Невероятно хорошо. Но есть вещи, с которыми мы имеем дело, которые совсем не прекрасны, и это...

Воспоминания пронеслись перед моим мысленным взором.

— ...Это... — я запнулся, потеряв нить мысли. — Те отпечатки, что привел Завоеватель — кое-что из таких вещей. То, о чем мы не говорим. Совсем.

Не так я собирался закончить, но лучше уж хоть как-то завершить мысль, чем продолжать запинаться.

Я намеренно медленно брел по снегу к Мэгги и Роуз, оглядываясь на случай, если появятся Бехаймы. Джинсы уже промокли до колен, и холод пробирал насквозь.

— Я вроде как рад, что мне не пришлось взрослеть, если тебе приходилось иметь дело с такими вещами, — заметил Эван.

Я снова тихонько хмыкнул, скорее в ответ, чем от искреннего веселья. Мне не хотелось ничего отвечать, а альтернативой смеху было бы "открыть шлюзы" и выговориться, но это вряд ли закончилось бы хорошо.

Нездорово, возможно, запирать все это внутри и прикрывать тонкой пленкой бодрости, но я не был уверен, что существует здоровый способ справляться с вещами такого калибра.

— Не думаю, что тебе стоит считать мою жизнь хоть в чем-то типичной, — произнес я. — И тебе правда не стоит так говорить.

— Я застрял в лесу, потому что гигантский монстр и его призрачные жевательные игрушки поймали меня там. Я тоже не типичный. Жизнь может быть дерьмом, и моя под конец стала совсем дерьмовой, и я вроде как рад, что это дерьмо прекратилось. Не полностью рад, но вроде как рад.

— Эван...

— Нет, не-а. Ты сказал, я не должен тебя перебивать, пока ты весь как это... сломанный. Ты также сказал, что мы партнеры, так что это работает в обе стороны.

Я слегка вздохнул. — Ладно. Говори, что хочешь сказать.

— Ты сказал мне, что не стоит говорить, что я вроде как рад. Но я должен, потому что я обязан говорить правду. Я скучаю по родителям и по кусочкам своей старой жизни, по видеоиграм, которые так и не прошел, и иногда я делаю что-то крутое и думаю, что надо рассказать друзьям, а потом вспоминаю, что не могу. Потому что мертв.

Верный своему слову, я не перебивал его тираду.

— Но я рад, что теперь могу что-то делать, вместо того чтобы быть живым и ждать, когда случится следующая дрянь, или быть мертвым и вообще ничего толком не делать...

Я добрался до конца подъездной дорожки, где были Мэгги и Роуз. Мэгги сидела на задке машины. Она держала стекляшку — видимо, от бокового зеркала заднего вида.

Вместо того чтобы подойти к ним, я бросил взгляд назад, проверяя, нет ли преследователей, потом поднял палец предупреждая их издали. Я отошел на небольшое расстояние, чтобы они не слышали Эвана.

— ...Я чертовски крутая волшебная птица. По идее худшее, что может случиться — ты скопытишься, и мне придется отправиться в страну мертвых. Мне не нужно беспокоиться о вещах обычным образом. Единственное, о чем мне нужно беспокоиться — это помогать тебе с тем, о чем беспокоишься ты.

— То, как ты это сформулировал, вызывает у меня смешанные чувства, — сказал я.

— Это правда! Таков уговор, не так ли? Ты делаешь мою жизнь лучше, ты останавливаешь монстров с моей помощью, а я помогаю тебе справляться с трудностями.

— Да, — подтвердил я. — По сути, так оно и есть, наверное.

— Так вот, — продолжил он, и его тон изменился. Стал осторожнее. — Те отпечатки.

— Мне не очень-то комфортно об этом говорить, — произнес я. Я сунул руки в карманы, чтобы согреться. — Что было то было, и я не могу отделаться от чувства, что люди начинают хуже обо мне думать, когда узнают такое, и я бы предпочел быть парнем с крутыми друзьями и мотоциклом, чем... тем, что ты видел. И не говори мне, что это не изменило твоего мнения обо мне, потому что не могло не изменить, а ты не можешь лгать.

— Не могу, — сказал он. — И даже если я очень хочу сказать тебе, что считаю тебя еще более удивительным...

Он замолчал на полуслове.

Это было больно. Пришлось признать. Больно.

Я уважал его за то, что ему хватило зрелости сказать это, но было больно.

— Те видения...

— Эван, — отрезал я. Перебив его, против своей воли. Рефлекторно.

— Когда тебя избивали... Когда я увидел тебя спящим на улицах, всего грязного. Это не так уж удивительно. Я тебя не виню, это не так уж удивительно. Я правда думаю, что те парни — уроды, раз поступили так трусливо и напали на тебя врасплох, всей толпой. Я подумал, что должен это сказать.

— Ладно, — вздохнул я. — Как бы тебе ни хотелось прокомментировать...

— Мне нужно прокомментировать, — проговорил он. — Потому что мы связаны. Если я ничего не скажу, то это станет тем, о чем мы не говорим, как тогда, когда мои мама и папа расстались на время, когда я был совсем маленьким, и у мамы сразу после ухода папы появился парень, а потом родители снова сошлись, и никто никогда не говорит о том парне, как будто они думают... думали, что я не помню.

— Ты хочешь сохранить каналы связи открытыми, — заметил я.

— Да, вот да.

— Ладно, — согласился я. — Каналы связи открыты. Спасибо за честность. Нам правда стоит поторопиться к остальным и сделать все, что можем...

— Еще нет. То другое, второе воспоминание.

— Эван, — сказал я.

— Я не понял его. То есть, вроде как понял. Я... я чувствую, каким несчастным оно тебя сделало. Я могу сложить кусочки пазла.

— Это одна из тех вещей, разговоры о которых не всегда помогают, — отметил я.

— Я... ладно. Точно. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, мы сможем, и каналы открыты.

— Не думаю, что когда-нибудь захочу, — сообщил я, — Но спасибо.

— И... — начал он.

Я напрягся. Пожалуйста, замолчи.

— ...я вроде как понимаю, почему Алексис для тебя особенно важна. Если что-то случится, и если я смогу, я за ней присмотрю.

Я выдохнул воздух, который неосознанно задерживал, и отчасти это было облегчение.

— Вот и все, — сказал Эван.

Я кивнул.

Я направился обратно к Роуз и Мэгги. По пути я поправил шарф, убедившись, что Эван достаточно укрыт, и холодный воздух к нему не проникает.

— Кстати, хорошая формулировка, — отметил я. — Такое обещание. Мне приятно слышать, что ты так осторожен, это лучше чем слушать прямую клятву. Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы подошли к кругу.

Судя по связям, Бехаймы активно передвигались, но не в нашу сторону.

— О чем это вы? — спросила Мэгги.

— Нужно было закончить разговор, — проговорил я. — Ничего, что должно негативно на вас повлиять.

— Раз ты так говоришь — окей. Он внутри, связанный, хоть и наспех. Я вижу, как он там шевелится. Что теперь?

— А теперь самое трудное, — пробормотала Роуз.

Я смог разглядеть ее, и это был мой первый по-настоящему ясный взгляд на нее с начала этой стычки. Ее волосы были острижены так коротко, что доходили лишь до затылка, и стрижка была неровной. С укладкой она, может, и выглядела бы неплохо, но сейчас — это был ужас. Пряди сзади были короче тех, что ближе к лицу.

В каком-то смысле это напомнило мне птичьи крылья.

— Что ж, — сказал я, тряхнув головой, чтобы сосредоточиться, — самое трудное еще не и началось. Нам просто нужно окончательно связать его, против его воли и нигде не налажать. Вот тогда и начнется самое трудное.

— Я имела в виду "теперь" как следующий этап нашего дела. Я открыта для предложений о том, как произвести окончательное связывание. Мы не можем сидеть у этого круга вечно.

— Дайте мне попробовать, — сказала Мэгги.

Мэгги полезла в сумку. Она достала „Кровь Черного Агнца" и остатки шнура, которым была перевязана книга.

Используя свой атам, она протянула шнур так, чтобы за край выходило только лезвие, разделив шнур на две половинки. Она положила веревку на снег, затем поправила ее лезвием, обходя круг и подталкивая шнур на место.

Когда шнур образовал круг с перекрывающимися концами, она воткнула свой атам в кольцо багрового снега, разрезав его пополам.

— Еще волосы? — спросила Роуз.

— Должна справиться с тем, что есть здесь, — произнела Мэгги. — Если не смогу тогда да. У тебя на голове их еще много.

— Я бы предпочла обойтись без этого, — прокомментировала Роуз.

— Могла бы использовать волосы из других мест, — сказала Мэгги, изогнув бровь и вытащив атам.

Я слегка вздрогнул.

— Не удержалась, — пояснила Мэгги, возвращаясь к работе. — Тебя это тоже беспокоит?

— Она — это я. Это как если бы ты сказать какую-то грубость моей сестре.

Мэгги начала сгребать багровый снег кровавого круга в более плотное кольцо, достаточно маленькое, чтобы окружить только зеркало.

Она начала перемещать страницы, на каждой из которых лежал снег, утрамбованный в подобие траншеи, с волосами внутри. Процесс шел медленно. Она уложила три страницы, поправляя траншею по ходу дела, затем обошла круг, чтобы уложить три противоположные, сохраняя относительную симметрию, перемещая каждую страницу настолько далеко, насколько это было возможно, не разрывая контакта с соседними.

На другой стороне улицы, через два дома, появились дети Бехаймов. Дункан опирался на самого высокого из них, его руки были обмотаны бинтами, уже багровыми от крови там, где их разрезали до кости, кисти безвольно свисали.

Я застыл, наблюдая, как они пробираются по снегу, их внимание было приковано к снегу прямо под ногами.

Я мог буквально вести обратный отсчет — таким размеренным был их шаг.

Они достигли конца тропинки, остановившись у начала подъездной дорожки.

Они увидели.

Лэйрд лежал лицом вниз в снегу.

Я с трудом сглотнул.

— Блэйк, — произнесла Роуз.

— М?

— Насчет того, о чем мы говорили раньше. Театральность важна. Я не знаю наверняка, но если духи колеблются, ну, похоже, они были бы более склонны принять твою сторону, если бы ты вел себя так, будто ты прав.

Я медленно кивнул.

Мэгги все еще работала, страницы были на полпути к внутреннему кругу крови.

— Можем оставить тебя с этим? — спросил я.

— Можете. Стоит ли? Не знаю. Но эти Бехаймы будут расстроены.

Я кивнул.

Я пересек улицу, приближаясь к детям.

Они не сдвинулись с места, где лежал Лэйрд; Дункан теперь стоял между двумя подростками, которые вместе поддерживали его. Младшие стояли по обе стороны от Лэйрда.

Один из них был его сыном, если я правильно помнил.

Младшая девочка плакала, прижав руки ко рту.

Они напряглись, когда я подошел ближе. Я поднял руки.

— Все кончено, — проговорил я. — Пожалуйста, не делайте ситуацию еще хуже. Я... сам еле на ногах стою, а вам нужно заботиться о Дункане, я...

Мне было трудно сформулировать, почему им не следует обрушивать на меня все самое худшее.

Глядя на выражения их лиц, я и сам не был до конца уверен что им не следует.

Они посмотрели на одного старшего подростка в поисках указаний.

Подросток опустил глаза, и очень нарочито выпустил свой Инструмент, позволив ему упасть в карман.

Остальные расслабились, или, по крайней мере, больше не выглядели готовыми наброситься на меня.

— Знаешь, что меня бесит? — спросил он глухим тоном. — Язык. Ни один язык не может передать подобные ситуации, правда?

Он встретился со мной взглядом.

Находясь так близко к месту, где я заново пережил свои воспоминания, я чувствовал, что мой разум сейчас будто минное поле. Стоило подумать не о том или не в том направлении — и я мог сломаться, сорваться или снова провалиться в воспоминания.

"Люди — уроды" — мои собственные слова Эвану, эхом отозвавшиеся в голове.

— Ты прав, иногда не хватает слов, чтобы сказать то, что действительно хочешь, — сказал я.

— Я мог бы назвать тебя разными словами, — начал он. — Но я не мог бы назвать тебя ублюдком, не солгав. Но в этом слове все равно недостаточно силы, не так ли?

— Я обещал тебе, что постараюсь не причинять ему слишком много вреда, — сказал я. — Не убивать его, если... кажется, я сказал, что не убью его, если смогу этого избежать.

— Мой дядя мертв. И, похоже, смерть была нечистой, — заметил он. — Я мог бы назвать тебя клятвопреступником. Духи займутся этим, если ты заслужил, но я мог бы призвать тебя к ответу прямо здесь и посмотреть, как все обернется.

Я медленно кивнул.

Старшая девочка сказала: — Тебе нечего сказать? Ни слова в свою защиту?

— Если ты назовешь меня клятвопреступником, — сказал я, — я предложу тебе прожить последние десять минут в моей шкуре. Увидеть то, что видел я, почувствовать то, что чувствовал я, а потом уже решать, перешел ли я черту и достаточно ли я старался.

— Формулировка была, с незначительными отличиями, что ты постараешься не причинять ему слишком много вреда, точка. Ты постараешься избежать его убийства, если сможешь, если позволят обстоятельства, точка.

Я сделал все возможное, чтобы не вздрогнуть и не выдать сомнения.

Я даже сделал все возможное, чтобы не подумать о своих сомнениях.

Мне нужно было "продать" свою версию событий — не только им, но и наблюдающим духам.

— Если говорить о количестве ударов, то был только один, — сказал я. — Если говорить о причиненной боли... думаю, по шкале от одного до десяти это очень низкий балл. И я искренне предложил ему помощь, после случившегося.

Девушка-подросток рядом с Дунканом плюнула в меня. Я был почти уверен, что она целилась в лицо, но попала в пальто, которое я одолжил у Тая.

Я не шелохнулся. Выдержал их взгляды, не дрогнув.

Плевок, прошедшие секунды молчания — все это было молчаливым признанием, что я не совсем неправ.

— Идите, — сказал я. — Помогите Дункану. Сделайте то, что должны, как семья. Полагаю, с кем-то из вас я скоро увижусь.

Подростки повели Дункана прочь, младшая девочка последовала за ними.

Младший мальчик остался, уставившись на меня. Его лицо осунулось, черты заострились.

— Что?

— Пытаюсь запомнить твое лицо, — сказал он.

— Не думаю, что оно того стоит, — подметил я. — Целая куча Иных и сильных мира сего, способных видеть будущее, твердят мне, что я скоро отброшу коньки.

— Фэйри сказали моему отцу, что одному из его сыновей остался всего год жизни, — сказал мальчик. — А ему самому пророчили еще тридцать лет. И все решили это подправить. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Как это работает? — спросил я. — Как это подправить?

— Магия реального времени, просто на всякий случай, — ответил пацан. — Семья собралась, проголосовала и одобрила. Отец вписал условия в завещание и скрепил их соответствующей магией. Он и мама поклялись передать нам свои оставшиеся годы, в случае смерти, половину мне, половину брату. И отец... теперь уже передал.

Казалось, ему все труднее говорить. Он старательно избегал смотреть на отца.

Это отозвалось во мне — как мое собственное нежелание думать о некоторых вещах.

— Рад, что у вас такое есть, — прокомментировал я.

— Пошел ты. Ты не должен радоваться, — сказал он. — Мы и раньше были врагами — из-за того, кто ты такой, и из-за твоей семьи. А теперь, после этого? Как сказала моя кузина, в языке иногда не хватает слов. Что хуже врага?

Я не ответил на вопрос. — Он знал, во что ввязывается, знал, во что втягивает вас.

— Ты убил моего отца.

— Он загнал меня в самый безвыходный угол, — сказал я.

Мой тон был до жути ровным. Звучал отстраненно, неубедительно даже для меня самого.

— Ты убил моего отца, — повторил он.

— Он готовил мне участь, которая была хуже смерти.

— Ты убил... — он осекся.

Жуткая параллель с Эваном. Эта одержимость.

— Может, я и не могу назвать тебя клятвопреступником, — сказал он. Голос его был тих и, казалось, вот-вот сорвется. — Не хочу ответного удара. Но я могу пожелать тебе выстрадать все плохое, что тебе предначертано. Я могу воззвать к высшим и низшим силам и сказать им, что если ты нарушил равновесие, если тебе грозит что-то дурное, то пусть они заставят тебя потерять все, что делало тебя счастливым и... и защищенным.

На последнем слове его голос все-таки сорвался.

— Пошел ты, — сказал он, как только смог говорить ровно, ставя точку в своем заявлении.

Оплеванный, проклятый на двух разных уровнях...

— Мы сейчас не можем забрать его с собой. Не смей трогать тело, — заявил он.

— Не буду, — пообещал я.

— Если ты ошибаешься, и сдохнешь не скоро — я приду за тобой.

Я кивнул.

— Никакого остроумного ответа? Никаких угроз?

Я сглотнул. — Я не виню тебя. Я виню его, потому что думаю, он представил тебе все довольно однобоко, но тебя я не виню.

— Пошел ты, — повторил он. — Просто... чего ты там пытался избежать, убив его? Надеюсь, тебе выпадет что-то еще похуже.

Я кивнул.

Здесь больше нечего было обсуждать.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Пошел ты! — крикнул он мне в спину, и его голос снова сорвался.

Я вернулся к Мэгги, избегая смотреть в его сторону. Эван устроился у меня на плече, прикрывая мне спину.

Мэгги уже замкнула круг и снова перекладывала шнур. — Мне нужно еще кое-что. Можешь принести Гиену?

Я бросил взгляд на труп монстра. Его было легко не заметить, полузанесенного снегом.

Я начал было говорить, но в горле встал ком.

Вместо меня заговорила Роуз: — Гиена, ты исполнил приказ. Теперь я, гм, приказываю тебе распасться и снова стать связанным, ибо твоя связанная форма проще, и ты сам ее выбрал.

Ничего не произошло.

Затем, спустя несколько секунд, Гиена шевельнулся. Снег осыпался, скрывая останки тела. Когда он улегся, в центре улицы, из самой снежной гущи торчал меч — сломанный.

— Где ты этого начиталась? — спросил я.

— Да так, из головы взяла, — сказала Роуз, — можно сказать. Позаимствовала у тебя, на самом деле.

Я покачал головой.

Сходил за мечом и обратно.

Я протянул рукоять Гиены в сторону Мэгги, но она покачала головой. — Как бы мне ни хотелось, лучше сделай это ты. У тебя здесь своя роль, раз уж ты освободил людей.

— Логично, — сказал я. — Что делать?

— Я прижму бумагу и постараюсь подгадать угол, чтобы использовать острие атама. Ты используй самый острый кончик сломанного клинка. Мы будем двумя лезвиями сообща завязывать очень простой узел. Руку внутрь круга не суй, а то можешь ее лишиться.

— Шутишь, — предположил я.

Она покачала головой.

Я не стал браться за рукоять, вместо этого положил правую руку на искаженную эмблему волчьего черепа на эфесе, а левую — на костяной нарост на навершие.

Завязать узел оказалось сложнее, чем звучало, а звучало это очень, очень сложно.

Я все равно не возражал. Десять неудач, потом двадцать.

Я слышал истории о том, как ученые давали недавно травмированным людям игры вроде Тетриса, чтобы изменить мозговые паттерны и не дать травме вцепиться когтями в психику.

Подозреваю, мне с узлом повезло не так сильно — но это было почти медитативно. Совсем неплохо. У меня не было сил на нетерпение.

К тому времени, как мы справились, небо потемнело, и, как ни парадоксально, начал просыпаться город.

Мы закончили секунд за десять до того, как мои руки и колени начали полностью неметь, и за минуту до того, как кто-то случайно вышел на улицу и увидел нас, стоящих на коленях на подъездной дорожке.

У меня звенело в ушах, глаза так долго были сфокусированы, что остальной мир выглядел искаженным, мне было холодно и больно.

Я даже не слышал вопросов, которые задавал прохожий.

Мы завязали узел, Мэгги сунула руку внутрь, чтобы затянуть его потуже, и мы вытащили зеркало из круга — завернутое в окровавленную бумагу и перевязанное шнурами, тоже теперь пропитанными кровью. Мэгги закрепила узлы прядями волос Роуз.

Пока мы возились с узлом, мы не разговаривали, и я даже не был уверен, рядом ли Роуз, или она укрылась где-нибудь, где есть книги и современные удобства. Эван отдыхал, его мысли были где-то далеко.

Даже со связанным зеркалом мы шли молча. У нас не было особой причины молчать, но и сказать было нечего.

Я хотел есть, хотел спать, и сомневался, что у меня будет время на то и другое.

Самое трудное было впереди.

■

Зеркало мы положили на обеденный стол.

В моей собственной квартире, больше не было причин прятаться.

Все начало меняться. Связи по всему городу, общий настрой. Словно до этого мир был раскрашен резкими красками, контрастами — и только теперь все начало смягчаться.

Даже исходящие от меня и ведущие ко мне связи стали менее напряженными.

Чемпионы Завоевателя знали, что он связан, но не предпринимали никаких действий.

Пришли Гуш и Джоэл. Джоэл нес еду. Замороженную пиццу.

Замороженная пицца, честно говоря, звучала чертовски соблазнительно.

Алексис, Тай и Тиффани пришли вскоре после нас. Я наполнил кухонную раковину теплой водой с каплей средства для мытья посуды, и Эван изо всех сил пытался принять импровизированную птичью ванну.

— Привет, — поприветствовал Тай. — Привет, пташка. У меня в рюкзаке приставка и несколько игр. Блэйк говорил, что на следующем этапе придется долго ждать?

— Может придется, — проговорил я. — А может, все случится в следующую минуту. Сфинкс, влетающий в окно, или стрела, или здание загорится...

— Я... не уверен, что хочу это слышать, — произнес Джоэл.

Я кивнул. — Прости.

— У тебя есть «Спасение»? — спросил Эван.

— Есть. Да, вообще-то, у меня есть «Спасение», — ответил Тай.

— А сохранение в середине есть, там где крушение?

— Есть.

— А... а ты готов смотреть, как птица будет мучиться с джойстиками приставки и нажимать кнопки, когда она скажет?

— Готов? Пропустить такое? Да теперь меня ни за что не отговоришь!

— Класс!

Мэгги устроилась на краю стола, скрестив руки на груди.

У меня были вопросы, но... время ли их задавать? Даже сейчас я не был до конца уверен.

Кроме нее, здесь были практически все, кому я доверял.

Что делало стук в дверь особенно тревожным. Вот как сейчас, в прихожей постучали.

Оставались только те, кому я не доверял.

Я открыл дверь.

— Пейдж, — сказал я.

— Привет, Блэйк, — ответила Пейдж.

Я посмотрел на женщину за ее спиной.

— И Исадора?

Сфинкс кивнула. — Остальные скоро будут. Можно?

Слишком ошеломленный, чтобы ответить, сбитый с толку, я кивнул и посторонился.