Улицы с каждым кварталом становились все уже и уже.

С окраины это легко было упустить из виду, это происходило постепенно. Ширина газонов около домов уменьшалась, дома располагались все ближе к дороге. С какого-то перекрестка на улицах попросту исчезли тротуары.

Деревья — старше любого здешнего здания, — нависали прямо над проезжей частью, их ветви сплетались над головой на треть квартала, застыв подобием ледяной арки. Двумя кварталами ниже нависающие ветви покрывали уже половину квартала, раскидываясь все шире. То тут, то там люди сбивались в тесные кучки у входов в дома.

Необычно — но все еще не настолько, чтобы девушка в клетчатом шарфе подняла бровь в удивлении, не будь она в курсе.

Дорога шла немного под уклон, изгибаясь вокруг торговых рядов; это была улица с односторонним движением, без выезда, без удобного места для разворота в другую сторону.

Время здесь текло иначе. Она ушла от близнецов около полудня, но солнце уже висело над горизонтом, небо было персикового оттенка. Ветер всегда дул ровно, не ослабевая, небо всегда было одного цвета, солнце — на одной высоте над горизонтом, лишь смещаясь по разным точкам компаса, сбивая с толку, путая любое чувство направления. Здесь было сложно понять — рано сейчас или поздно?

Настроение людей, собиравшихся на улицах, казалось, отражало это атмосферу. Потерянность. Половина встреченных ею людей выглядела так, будто они только что спустилась на кухню и теперь стояли в замешательстве, пытаясь вспомнить, что именно привело их сюда.

Сотня человек, просто действующих по инерции — заглядывающих в холодильник, посещающих магазины, и пребывающих в каком-то вечном оцепенении.

За оградой одного дома стоял Иной, вальяжно опершись на перекладину, удерживающую сетчатый забор. Его неимоверная полнота и отталкивающая кожа — шелушащаяся, покрытая прыщами, — делали его внешность особенно неприятной. Глаза его были слишком широко расставлены, рот казался чересчур большим, а нос приплюснутым. Он напоминал человека-жабу. И все же его внешность не была настолько уникальной, чтобы привлечь особое внимание; можно было бы списать все на какой-нибудь тяжелый синдром или что-то в этом роде. Большинство людей просто не замечали его, а те, кто замечал, смущенно отводили взгляд.

Сам же Иной смотрел на девушку с "грузом". Его глаза были посажены так далеко друг от друга, что, пока она медленно продвигалась вперед, следить за ней мог только один из них — его голова оставалась неподвижной, лишь взгляд медленно перемещался вслед за ней. Он поднес ко рту сигарету и затянулся.

Нога болела, и ноша — жирный гоблин ростом в четыре фута и весом в восемьдесят фунтов — только добавляла мучений. Лед и утоптанный снег на улице облегчали волочение Толстожопа, но его кожа была такой дряблой, что сводила преимущество слабого сцепления на нет; скользкая поверхность также мешала ей самой — было сложно нормально упираться ногами. Заметившие ее люди тут же отводили взгляд — точно так же, как и от Иного. Они сохраняли привычный темп, продолжали свои бессвязные блуждания.

С хмурым выражением на лице она кое-как добралась до поворота на Харкорт-стрит.

Здесь место становилось еще более запутанным. Еще несколько знаков, перекресток трех дорог. Извилистые улочки заставляли ее останавливаться, чтобы сообразить, как добраться туда, куда ей было нужно. Все кругом было стиснуто, слеплено воедино.

В каком-то смысле это походило на владения Мары, но цель была не в том, чтобы не пускать людей внутрь. Как раз наоборот. Это была ловушка-кувшинка. Неосторожное насекомое могло присесть на край, только чтобы поскользнуться и упасть внутрь. Войти было легко. Но при попытке выйти каждый поворот изгибался обратно, ведя к центру города. Улицы с односторонним движением указывали не в ту сторону, и, если бы Йоханнес пожелал, город бы подстроился. Попробуй поехать против движения по одной из таких улиц — и навстречу тут же выедет машина или появится полицейский.

Или, что еще проще, улица, по которой путник вошел внутрь, могла просто исчезнуть — стоило ему отвести взгляд и посмотреть снова.

Старая часть Якобс-Белл вечно спала. За исключением вспышек активности то тут, то там — когда все уходили на работу или в школу — в Якобс-Белл обычно можно было пройти из точки А в точку Б и встретить лишь одного человека или одну группу людей.

Здесь же с виду было оживленнее. Новые жилые комплексы, низкая стоимость недвижимости, час езды до Торонто и новая развязка у станции — все это привлекало сюда приезжих.

Люди попадали сюда и... как бы это вообще описать? Начинали жить наполовину пойманными сумерками полусна. Готовыми выбраться из постели, побежать по делам и никогда, никогда не останавливаться. Но никто никуда не бежал.

Это было похоже на помрачение, которое следует за мощным ударом по голове, когда каждая секунда кажется вечностью, наполненной ожиданием нового удара. Кажется, только безымянная девушка оставалась единственной, кто видел что тут происходит; эта жизнь выглядела лишенной смысла. Вещи как-то не стыковались друг с другом, ее взгляд постоянно цеплялся и спотыкался о мелкие странности. Каждый, кто не бродил вокруг в оцепенении, выглядел так, словно присел на корточки в напряженном ступоре.

Жители сидели на крыльцах своих домов, неловко положив руки на колени, будто не могли расслабиться до конца.

Некоторые собирались тесными группами, тщетно переговариваясь о своих тревогах. Они пытались удержать шаткое ощущение реальности.

Тысячи были пойманы в это подвешенное состояние. И это состояние меняло людей. Высасывало их сущность. Превращало в нечто иное.

Шарф девушки развевался на неумолкающем ветру, руки были слегка в крови, лицо — в пятнышках гоблинской крови, она тащила этого гоблина за собой. Но никто не комментировал, никто не смотрел. Все по одной и той же причине.

В какой-то момент она поняла — многие из них уже не были настоящими людьми.

Скорее тенями с иллюзией глубины. Моментальными снимками. Отражениями былого "я".

Диссонанс был для них опаснее любого ножа. Стоило реальности бросить им вызов — и скорлупа могла дать трещину.

Они были готовы на многое, чтобы только избежать этого, руководствуясь остатками самосохранения, которые таились в глубинах их существа, на уровне более фундаментальном, чем любые инстинкты.

Еще один изгиб дороги вывел ее к торговому центру. Отдельные здания стояли по разные стороны проезжей части, соединенные туннелями, тянувшимися над улицей от здания к зданию.

Это была самая оживленная часть Владений Йоханнеса, и каждая дорога была однополосной. Тротуаров не наблюдалось, так что ей приходилось идти по самой кромке проезжей части, и боковые зеркала проносящихся машин пролетали буквально в футе от нее. Иногда ей кто-то сигналил.

Вот тут-то обычный горожанин и начал бы задаваться вопросом, какого черта здесь творится; но, скорее всего, обвинил бы во всем себя, — гадая, не пропустил ли какой-нибудь знак.

На выезде из этого района дорога была перегорожена лентой с шипами, а за ней стояла будка парковщика — совершенно нелогично. Рядом виднелись две машины с изрезанными шинами.

Именно тут "ловушка-кувшинка" начинала ловить "свежих мух" в полную силу. С минуту она провозилась, пытаясь перетащить через шипы окровавленного гоблина. Перевалила его до половины — шипы впились ему в живот, — потом потянула за ногу, чтобы перебросить нижнюю часть туловища, отчего вес, давящий на шипы, только увеличился. Ей удалось заставить его обмякшее тело совершить кульбит через преграду, после чего она снова ухватила его за ногу и потащила дальше, а его лицо заскребло по льду и снегу.

Войдя в верхнюю часть города, она увидела здания выше, заслоняющие обзор и теснящиеся друг к другу. Небольшая группка Иных — трое или четверо, — собралась у края многоэтажной парковки, забитой машинами, они выглядели довольно потрепанно. Каждый из Иных был худощав и ростом около семи футов, с коричневой кожей и блестящими черными волосами. Они были настолько похожи, что казались родственниками, все одеты в длинные зимние куртки и либо в юбки до щиколоток, либо в мешковатые штаны.

Одна из них — самая юная на вид — сидела на краю, свесив ноги над двухэтажной пропастью. Черные дреды были собраны сзади. На фоне ее черной длинной куртки и платья даже ее смуглая кожа казалась светлой. Она наблюдала за происходящим пристальным взглядом, белки глаз по краям "белели" слишком сильно. Глаза психопата. Учитывая ее рост, прохожие не загораживали ей обзор. Жутковато.

Гоблины здесь тоже водились. Покрупнее. У них была та же привычка пялиться из темных углов, их глаза на мгновение вспыхивали, словно блики света на случайных отражающих поверхностях. Однако, в отличие от случайных бликов, в этих взглядах чувствовалась тяжесть.

Должно быть, Йоханнеса. Все они, так или иначе, были частью его Владений и знали правила.

Она шла вперед. Теперь двигаться было легче. Когда приходилось останавливаться — гоблин примерзал к земле, ее ногу сводило судорогой, а руки начинали неметь от напряжения.

На мгновение она задумалась, не связано ли это с самой природой этого места. Центр кувшинки затягивал жертв. Ее не покидало ощущение, будто она постоянно спускается под гору, и это влекло двигаться все дальше и глубже.

Машина проехала так близко, что ее покрытый коркой снега шарф хлестнул по пассажирскому окну. Если бы ее рука не держала ногу Толстожопа — зеркало могло бы задеть ее локоть.

Тревожно.

Она остановилась, пытаясь найти способ выбраться на более безопасное место, и тут Толстожоп слабо дернул ногой в ее хватке.

Он что, очнулся?

Возвращаться к развилке было проблемно, да и, пожалуй, опасно. Она решила двигаться вбок.

Вверх — по крутой, занесенной снегом лестнице, к перекрестку.

Рядом возвышалось здание побольше. Гигантские металлические буквы были прикреплены к стене.

Средняя школа?

Она перехватила Толстожопа так, чтобы держать его ноги по одной в каждой руке, и направилась туда. Когда девушка подошла к школе достаточно близко, чтобы дернуть дверь — ей пришлось отпустить одну. Нога Толстожопа тут же застряла в проеме и ей стоило усилий пропихнуть тушу внутрь.

Внутри было далеко не тепло — но хотя бы не дул этот постоянный ветер.

Почти. Где-то было открыто или разбито окно, и по школьному коридору легко порхали разноцветные бумажки.

Толстожоп застонал.

Она протащила его до середины коридора. Стилет все еще скреплял обе его ладони над головой. Насквозь. Она поправила его положение, засунув лезвие между двумя шкафчиками, а затем ударила ногой по рукоятке, вгоняя его еще глубже. Звук металла о металл эхом разнесся по школьному коридору. Лицо Толстожопа исказила гримаса боли.

— Очнись, — велела она ему.

Он помотал головой из стороны в сторону. Половина его лица и большая часть плеча превратились в кровавое месиво. Виднелись мышцы и обнаженная кость, присыпанные грязью и влажные от снега и льда, по которым она его тащила.

Она схватила трубу. Единственный шнур соединял переднюю часть внутренней трубы с задним концом внешней. Перекинутая через плечо, она оказалась весьма удобной. Она нацелила ее на него.

— Очнись, или я тебя пристрелю. Так или иначе, таскать тебя я больше не намерена.

Его глаза открылись.

Мгновение спустя они распахнулись шире. — Ты притащила меня сюда?

— В первый раз я поймала тебя в школе. Вполне уместно провернуть это в похожем местечке.

— Владения Колдуна.

— А, это. Ну да.

— Сука! Ебаная ты сука!

Она наклонилась, морщась от боли в ноге там, где он укусил ее прошлой ночью. И прижала один конец трубы к его паху.

— Су... — он осекся.

— Мне любопытно, что такого ужасного в этом месте. Я понимаю, почему гоблины держатся подальше, скажем, от квартала, где живут охотники на ведьм. Могу представить, как Ева охотится на гоблинов ради забавы. Могу даже понять, почему вы, ребята, стараетесь избегать обычных людей. Здравый смысл. Но почему ты так расстроен, оказавшись *здесь*?

— Тебе тоже стоило бы.

— Я и так *немного* расстроена, — призналась она. Она сменила позу, чтобы меньше опираться на икру, и в процессе самодельный дробовик чуть съехал вперед. Толстожоп дернулся. — Ужасно много ходьбы. Место вроде и не такое уж большое, но такое запутанное...

— Это место плохое, потому что здесь есть силы, — прошипел Толстожоп. — Твари, от которых любой, блядь, уважающий себя ублюдок будет, нахуй, держаться подальше, тупая ты ебаная пизда!

Она резко опустила внешнюю трубу. Когда конец внутренней соскользнул с паха Толстожопа, она не стала его поправлять. Заряд дроби ударил в его необъятный зад и под него.

Чуть позже, пока в ушах еще звенело, она запоздало подумала — хватило ли в нем мяса, чтобы прикрыть ее от шрапнели?

Лучше больше так не делать.

Толстожоп заорал, отчаянно скребя ногами по пыльным плиткам школьного коридора в поисках опоры. Она вырвала кусок из его задницы.

— Сука! Шлюха!

— Знаешь, я все хотела спросить, раз уж я не... Разве называть меня такими словами — это не ложь?

— Пизда!

— Полагаю, у этих слов есть и другой смысл, в каком-то роде. Слушай...

Он изрыгнул поток ругательств на языке, даже не похожем на английский. Что-то смутно-германское.

Она вздохнула, разобрала дробовик, извлекла стреляную гильзу. Достала из кармана пальто еще один дробовой патрон и вставила его на место, прежде чем снова собрать оружие.

Поток иноязычных проклятий замедлился.

И прекратился, когда она снова приставила трубу к нему.

— Слушай, — повторила она.

Он весь обратился во внимание. Эмоции переполняли его настолько, что лицо не могло застыть. Одна губа подергивалась в рефлекторном желании оскалиться.

— Ты сказал, здесь есть силы?

— Да. Джинны, гоблины, эльфы, мелкие воплощения, короли призраков. Меняются день ото дня.

— Не знала, что в Якобс-Белл такой оживленный трафик.

— Да нет тут никакого трафика, тупая ты мудиии... — он резко замолчал, когда она поудобнее перехватила трубу.

— Продолжай.

Он угрюмо зыркнул. — Колдун меняет планировку, чтобы впускать их. Использует своего фамильяра. Правила всегда одни и те же. Не трогать практиков, оставлять обиды и серьезное оружие за дверью. Никаких драк, если только не нужно угомонить того, кто ее начал, никаких сделок ни с кем, кроме Северного Колдуна. Уходишь с тем, с чем пришел.

Это дает ему уйму власти, раз могущественные существа уважают его правила.

— Никто больше не пытался так делать?

— Многие пытаются, имбецилка! Но не так много смертных. У кого еще есть столько места для работы?

— Верно. Мы...

Голова Толстожопа чуть повернулась, уши дернулись, меняя направление.

Она замолчала.

Повернула голову.

Маленькая девочка. Чернокожая, лет десяти, в парке поверх белого платья, серых колготках и зимних ботинках с меховой оторочкой. Волосы собраны в два пучка на затылке, закреплены яркими резинками. Глаза ребенка были широко раскрыты.

Она увидела Толстожопа.

Девушка в клетчатом шарфе двинулась с места, но маленькая девочка оказалась быстрее — она бросилась бежать.

К тому времени, как девушка в клетчатом шарфе достигла угла, маленькой девочки уже и след простыл. Где-то вдалеке хлопнула дверь.

Быстрая.

— У тебя могут быть неприятности, — съязвил Толстожоп. — Сука.

Он застыл, когда она снова направила на него трубу.

— Тебе бы прикончить мелкую шлюшку для безопасности, — предложил Толстожоп.

— Как долго она смотрела? — спросила она.

— Понятия не имею, но все равно считаю, что тебе стоит нашпиговать мелкую потаскушку тем, что у тебя там есть. Пусть кровью истечет. Если попадешь в живот, кровь смешается с дерьмом, и она будет медленно подыхать. Я бы дал тебе свою заточку, но ты ее, блядь, проебала, монголоидная сука.

— Ты бы уверял, что я должна ее убить, даже если бы не было предлога. Заткнись и слушай. У тебя есть выбор. Согласись подчиняться мне и не причинять вреда ни мне, ни моим близким в течение следующего года, и я развяжу тебе руки. Откажешься — и я оставлю тебя здесь на съедение кому-нибудь.

— Может, рискну.

— Может быть. Решай сейчас. Предложение истекает, когда я досчитаю до пяти в обратном порядке.

— Пять секунд? Ах ты шлюха!

— Четыре секунды.

— Чтоб ты подавилась хуем в говне!

— Решай быстро, или джинн, эльф, король призраков или кто там еще тебя найдет, и порешает твою судьбу.

Он снова перешел на чужеземную брань.

— Одна секунда...

— Блядь! Да.

— Скажи это вслух, для ясности.

— Я подчиняюсь тебе, один год.

Ну, это оказалось несложно.

На самом деле, ее так застала врасплох эта легкость, что она мысленно споткнулась. Она ожидала, что он будет упрямиться и останется, а теперь почувствовала себя обязанной взять его с собой.

Насколько же он был напуган?

— Ладно. Круто. Держись рядом со мной. Быстро и четко предупреждай о любой значимой опасности. Не взаимодействуй ни с какими другими существами или предметами, кроме как по моему указанию. Можешь говорить со мной, но я ожидаю определенной доли уважения.

— А дышать мне, блядь, можно? — проворчал он.

— Да. Можешь ходить и выполнять другие простые действия.

— Потому что воздух и пол — это предметы.

Она вытащила стилет, который воткнула в щель между дверцей шкафчика и рамой.

Он хрюкнул.

— Сотрудничай со мной, и позже мы смягчим правила. Будешь усложнять — год у тебя выдастся очень скучным.

— Сука.

— Уважение, или хочешь нарушить клятву?

— Тихо сказал, про себя, — буркнул он, оглядывая место, где дробовик снес часть его задницы. Под этой дряблой кожей он оказался крепкий и плотный. Толстожоп угрюмо добавил: — Доля уважения. Клятву не нарушил.

— Не ругайся на меня.

Он издал звук, похожий на мычание умирающей коровы. Она поняла, что это был стон.

— И никаких раздражающих звуков тоже.

— Угу.

Она знала гоблинов и знала, что он уже и так обдумывает способ обойти ее правила и устроить какую-нибудь подходящую пакость.

Пока что он вел себя тихо, полушагом, полуползком следуя за ней. Она не сбавляла шаг. Пусть лучше вымотается — потом с ним будет меньше проблем.

Она поискала ребенка, но не смогла никого найти. Даже с помощью Взора.

— Тихо, — пробормотала она, когда они поднялись на полпролета лестницы, приближаясь к классам.

Голоса?

Она двинулась вдоль стены к первому классу.

Нет, не тут.

Почти бесшумно она подошла к следующему. Нога ныла, особенно от контролируемых, тихих движений.

У двери следующего класса голоса стали слышны отчетливее.

— Кроме страшной тетки с пушкой и милого маленького невесть-кого? — Голос молодого парня.

— Оно точно не было милым. Совершенно точно нет. Но, кажется, были только они. Я недолго смотрела. — Голос девушки.

— Черт. Если бы мы могли просто спросить... ты уверена, что она не была дружелюбной?

— Будь она тридцатилетней, мускулистой, в заляпанной кровью майке и с повязкой на голове, и делай она то, что делала, я бы и не задумалась. Но она примерно твоего возраста, Ной. И она — девчонка, а та тварь была маленькой, и это еще хуже.

— И она человек? — Мужской голос, постарше первого.

— Я сказала, я смотрела всего секунду, а потом убежала, но у нее была эта металлическая палка, и, кажется, все.

Девушка в клетчатом шарфе посмотрела на свой самодельный дробовик.

Она протянула руку и постучала в дверь. Та слегка скрипнула и от прикосновения приоткрылась чуть шире.

Ни ответа, ни звука.

Она толкнула дверь, проверила на возможные ловушки, магические или иные, затем завернула за угол, входя в класс с вытянутыми руками, сжимая самопал в одной руке.

Они попятились, вжимаясь в стены. Практически бесшумно.

Два мальчика, две девочки.

Они выглядели настолько перепуганными, что она подумала, не случится ли у них сердечный приступ. Каждый застыл, как олень в свете фар.

Трое были младшими, лет десяти. Один из десятилетних походил на старшего мальчика, Ноя, которому было лет пятнадцать. Определенно младше ее, несмотря на слова ребенка. Причуды юности.

— Я не причиню вам вреда.

Они не шелохнулись.

Господи. Какой страх на их лицах.

Неужели по городу еще есть такие люди? Те, кто видел проделки Иных и сумел выжить?

Для любого Иного, которому нравится, когда смертные бегают в страхе — эти ребята были бы как конфетки.

Бедные чертовы простофили.

Она поискала взглядом и нашла Толстожопа, стоявшего в дверях в паре шагов позади нее.

— Эй, это тот гоблин, с которым я говорила. Толстожоп, поздоровайся.

— Привет, щенки, — низко прорычал Толстожоп.

— Скажи это вежливо.

Он метнул в нее самый грязный взгляд, на какой был способен, затем растянул на лице улыбку, такую широкую, что глаза превратились в щелочки. Отчего-то это сделало его на вид куда более ужасающим. Он сцепил раненые руки перед собой, переплетая пальцы. Тоненьким голоском он произнес: — Здравствуйте, очаровательные маленькие лапочки.

Наступила пауза.

Чертовы гоблины.

— Вы назвали его Толстожоп? — спросил один из младших мальчиков.

Чертовы гоблинские имена.

— Нет. Имя шло в комплекте, — пояснила она, слегка вздохнув. — Слушайте, дети, что бы вы там ни увидели, мы с Толстожопом сейчас вроде как союзники. Можно даже назвать нас друзьями, раз у нас общие интересы. Выбраться отсюда живыми — один из них. Верно? Можешь им сказать?

— Мы союзники, точно как она сказала, — подтвердил Толстожоп, кивая чересчур энергично. — Может, она и с вами подружиться захочет.

Последнюю фразу он произнес так, будто пытался ворковать. Получилось натянуто.

Сраные гоблины.

Дети испугались еще больше.

— Слушайте, — вмешалась она. — Я не причиню вам вреда, если только вы не нападете на меня или не попытаетесь как-нибудь ударить в спину. У вас вопросы, у меня ответы. Когда я закончу снабжать вас ответами, которые могу дать, я хочу спросить вас кое о чем по мелочи. Идет?

Она увидела, как они вышли из оцепенения, чтобы переглянуться.

— Кто ты? — Это спросил младший брат Ноя.

— Я девушка без имени, к сожалению. Долго рассказывать. Я, в некотором роде, очень похожа на вас. На мой родной город обрушилась плохая, страшная, чертовски херовая ситуация, я едва выбралась живой.

— Такое происходит и в других местах?

— Д-да, но не так, как ты думаешь. То, что случилось с моим родным городом, было... другим.

Воспоминания о тех сценах, о крови и насилии, нахлынули на нее.

Болезненные, уродливые, но... может, и хорошо было соприкоснуться с этой конкретной связью. Ее имя не влияло на привязанность к родному городу, а ее родной город не был чем-то, что Падрик стал бы у нее отнимать. Даже если бы знал.

Ной заговорил: — Что-то пришло за Мией, а потом, когда мы пошли домой, оно пришло за всеми нами. Мы решили спрятаться, но...

— Но это было некоторое время назад, — закончила за них девушка в клетчатом шарфе. — А теперь все не сходится. Ваши семьи ведут себя странно, часы все врут.

— Ага, — подтвердил Ной.

— Время неправильное, — прошептала та маленькая девочка. Ной посмотрел в ее сторону, когда произнес имя Мии.

Переводя взгляд с одного конца комнаты на другой, следя за разговором, девушка в клетчатом шарфе увидела какое-то мерцание.

Она настроила свой Взор, чтобы рассмотреть.

Неудивительно, черт возьми, что ребенок был таким быстрым. Даже то, как они замерли...

Перед ней стояли четверо детей — и каждый был разбит. Они походили на фарфоровые куклы, искусно сделанные и некогда целые, но сейчас... Целые куски отсутствовали, и трещины расходились по их телам. Там, где зияли дыры, поселились мыши. Много мелких духов. Целые кишащие орды, время от времени пробегающие по внешней поверхности в поисках места попросторнее. То тут то там мышь пожирала мышь поменьше и, словно в мультфильме, самую малость подрастала.

Ной немного отличался. Мыши тоже были, но жуткая прореха, тянувшаяся от макушки до левого плеча, была занята другим существом, похожим на паршивую собаку, уютно устроившуюся в пустоте.

Девушка в клетчатом шарфе медленно выдохнула.

Когда она расфокусировала взгляд, кишащие грызуны превратились в отдельные черты. Клочки меха, пятна, точки. Один глаз Мии был черным от уголка до уголка, глянцевым. Девушка снова сфокусировалась как следует... глазница была разбита, пустое пространство заполнено большими черными мышами.

— Ах... блин, — пробормотала она.

— Что? — спросил младший брат Ноя.

— Ну, есть плохие новости и новости похуже.

— Это не смешно, — отрезал Ной.

— Не-а, — согласилась она. — Плохая новость в том, что это все сценарий. Почти ничего из этого не реально.

— Это хорошо, — обрадовался брат Ноя.

— Это плохо, — поправила она. — Когда я говорю, что это не реально, я имею в виду и вас тоже.

Она увидела замешательство, тревогу, даже немного злости.

— Пошла ты, — выпалил брат Ноя. — Не играй с нами.

Он был бледным, с длинными светлыми волосами, из-за которых она чуть не приняла его за девочку. Она разглядела довольно большую крысу внутри него. Не считая собаки, это был самый большой дух из присутствующих.

По ее догадке, крыса делала его более агрессивным, конфликтным, вероятно, территориальным.

Крыса выглядела беременной.

Она отогнала эту мысль. Слишком странно, чтобы обдумывать.

— Ты все время замолкаешь, — обвиняюще бросил младший брат Ноя.

— Да, — призналась она. — Я... ах, черт. Мне жаль. Но вы тут просто понарошку, вроде как.

— Ты опять это повторяешь, — заметил Ной. — Перестань пугать моего брата и его друзей, или у нас будут проблемы.

"Я больше тебя", — подумала она. Насколько большой может быть проблема?

Вслух она этого не сказала. Вместо этого она повернулась к ближайшему столу, на котором лежала бумага. У нее все еще были ручки, которые дала ей Сандра. Одна нормальная ручка, одна почти пустая, которая писала лишь время от времени. — Идите сюда.

Они медленно и осторожно приблизились. Стоило ей сделать резкое движение — они вздрагивали.

К тому времени, как они подошли поближе, она закончила набросок. От них пахло мускусом, а еще пылью и потом.

Животный запах.

Она нарисовала четыре грубых контура, какие обычно малюют на стенах в туалетах.

— Вот у нас четыре человека. Я уже запомнила некоторые ваши имена. Ной, Мия...

— Бенджамин и Олив.

— Приветик, — поздоровалась она.

— Да пофиг, — буркнул Бенджамин.

Девушка в клетчатом шарфе посмотрела на девочку, которую назвали Олив.

Олив была блондинкой, веснушчатой, с вечно сердитым выражением лица. Ее пальцы вцепились в ткань брюк.

— Олив не разговаривает, — объяснил Ной. — С тех пор как все это началось, с ее зубами что-то случилось. Она постоянно прикусывает язык, и слова получаются неразборчивыми.

Без приглашения Олив открыла рот. Девушка в клетчатом шарфе не успела отвести взгляд, как увидела.

Ага. У Олив были мышиные зубы.

А еще рот Олив был набит мышиными духами, их тельца раздували ей щеки, пока они копошились внутри. У некоторых мордочки были в крови — там, где они кусали ей язык.

Она захлопнула рот. Щеки опали. Лишь изредка мышиный глаз выглядывал из трещин, тянувшихся от уголков ее рта к ушам.

— Ты опять замолчала, — напомнил Бен.

— ...У нас тут четыре человека: Ной, Мия, Бен и Олив. У этих четверых есть тени.

Она развернула каждый рисунок, чтобы показать тени, которые они отбрасывали. Она заштриховала их, а затем сложила бумагу так, чтобы тени оказались на земле, а сами рисунки стояли вертикально.

— Ну, здесь есть один человек, который создал для себя волшебную реальность. Назовем его колдуном. Так вот, когда всякие волшебники создают для себя такие места, они основывают их на том, что знают, на реальности. Это вполне обычно. Но этот парень, ну, он все устроил так, что...

Она сложила бумагу пополам, развернула, а затем разорвала ее посередине, отделив тени от их источников.

— ...Он смог прихватить с собой нечто очень похожее на настоящих Ноя, Мию, Бена и Олив. Вместе с домами, улицами и всем остальным. Пока понятно?

— О боже мой, — голос Мии был едва слышным шепотом. Тихим, как писк мыши, но девушка в клетчатом шарфе не хотела обижать детей такими мыслями.

— А теперь он, в общем-то, переделывает эту реальность так, как ему хочется. Включая сделки с монстрами. Монстры могут делать то, что делали в старые недобрые времена, когда у нас было больше суеверий, чем реальной защиты от них, а он получает плату в той или иной форме, насколько я понимаю.

— Тот монстр, что гнался за мной? — спросила Мия. — Извивающиеся люди? Красивая женщина и ее дикий ребенок?

— Готова поспорить, это все те, кто заплатил колдуну за шанс поохотиться на вас. Они могут так делать, потому что это все не совсем настоящее. Настоящие Ной, Мия, Бен и Олив должны быть где-то там, жить своей обычной жизнью. Может быть, немного слабее или более подвержены болезням, раз у них кое-что отняли. Вас.

— Твою мать, — выдохнул Бен.

— Да, это кое-что объясняет, — проговорил Ной. — Я... я очень хочу сказать, что это невозможно, что это... Блядь!

Крик был таким внезапным, что и девушка в клетчатом шарфе, и Толстожоп подпрыгнули.

— Хорошо сказано. Как я уже сказала, мне жаль, — обратилась она к нему.

— Плохо и еще хуже, — повторил он. — Что...

Он замолчал. Девушка в клетчатом шарфе подняла руку, чтобы прервать его.

— Что? — спросил он.

— Это плохо. Но это еще не самое худшее.

Все четверо детей уставились на нее с застывшими лицами.

— Слушайте, я тут думала скомкать бумажку, чтобы показать, какой вред это нанесет, но вы не заслуживаете этих дурацких театральных эффектов. То, что он делает, чтобы изменить свою реальность, плюс все, что вы делаете не так, как поступили бы ваши настоящие версии — это вас разбивает. Ну, вы хрупкие. Вы разваливаетесь на куски.

— На куски? — переспросила Мия.

Девушка в клетчатом шарфе кивнула. — Кусочки откалываются, и, э-э... духи заполняют пустоту. Вот поэтому вы вели себя по-другому, вы стали в чем-то сильнее, а в чем-то слабее. Колдун, возможно, даже делает это намеренно.

— Это хуже? — вскричал Бен. В его голосе звучал гнев. — Мы подделка, просто реквизит в чокнутом фэнтезийном мирке какого-то колдуна, но о боже, мы типа умираем, но не по-настоящему, и это — худшая часть?

— Да, — подтвердила девушка в клетчатом шарфе. — Это хуже.

— Ты врешь.

— Я не умею врать. И я знаю, потому что прохожу через то же самое, — призналась она. — Какой-то... один монстр забрал мое имя. В основном по моей вине. Теперь я распадаюсь на части точно так же, как вы. Собственно, поэтому я и здесь.

— Рад это слышать.

Сердце у нее ухнуло куда-то вниз.

Взрослый голос. Или почти взрослый. Знакомый.

Она обернулась.

— Дети, знакомьтесь — колдун.

Они застыли от страха и растерянности.

Плохие инстинкты, если честно. Инстинкты добычи.

— Большинство несутся прямиком ко мне, — заметил Йоханнес. — Просить разрешения. Но, полагаю, раз уж вы живете в Якобс-Белл, было бы неразумно ожидать, что вы будете держаться совсем в стороне. Привет.

— Приветик, — ответила она.

— Падрик? — спросил Йоханнес.

— Ага.

— Я вынужден попросить вас оставить моих отпечатков в покое.

Мэгги взглянула на детей.

Черт. Они ненастоящие, и им недолго осталось существовать на этом свете, но... черт. Они все равно боялись. Они были мыслящими существами с широким спектром чувств.

— Отпечатки, дети, — произнес Йоханнес, доставая из кармана свою дудочку. — Найдите пока другое место, чтобы спрятаться.

— Почему... — начал было Бен.

Но Йоханнес уже постукивал медной дудочкой по своему кольцу.

Металл звякнул несколько раз — короткий звук, похожий на камертон.

— Исчезните, — повелел Йоханнес.

Дети исчезли, в мгновение ока метнувшись к дыре в полу, быстрее, чем это возможно для человека. Мия на ходу схватила рюкзак.

— Вот так, — подытожил Йоханнес.

— Это же не совпадение, что внутри у них собаки и крысы?

— Нет.

— Могу я спросить, каков долгосрочный план?

— Можешь. Или можешь спросить то, за чем пришла. У меня не ведь так много времени. Скоро права на город будут поставлены под вопрос, а мне нужно кое-чем заняться. Привести в порядок своих метафорических уточек.

Она прикусила губу.

Он терпеливо ждал.

— Вы можете мне помочь?

— Да. Тебе нужна моя помощь, безымянная девочка?

— Теперь я уже не так уверена.

— Продолжай повторять себе то, что сказала им. Они ненастоящие.

— Я довольно сильно привязана к нескольким людям, которые не намного реальнее этих детей.

— Могу себе представить. Полагаю, мне сначала нужно узнать вот что... у нас тут проблема, безымянная девочка?

Ты имеешь в виду, не проблема ли я, которую тебе нужно убрать с дороги до того, как Якобс-Белл перейдет к тебе?

— Не прямо сейчас.

— Тогда прямо сейчас ты получишь мою помощь. Я сильнее Сандры, которую ты видела ранее. Я могу подпитывать тебя в нужных количествах, чтобы замедлить твой распад. Могу оказать небольшое содействие. Но чтобы решить твою проблему, мне потребуется значительное обязательство с твоей стороны. Услуга.

Она медленно кивнула. — Когда ты говоришь "исправить"...

— Я могу вернуть твое имя от Падрика. Все вернется к тому состоянию, которое тебе нужно. Твое имя может оказаться слегка запятнанным, и Падрик будет недоволен, но дальше этого он не пойдет. Я знаю фэйри при дворе, стоящих выше него, и выступлю посредником если надо, подвергая тебя минимальному риску.

— В обмен на... обязательство? Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на то, что случилось с детьми, и...?

— И я хотел бы, чтобы ты работала на моей стороне. Сейчас мои союзники, по большей части, временные. Наемники, если угодно. Помоги мне захватить Якобс-Белл. А после... решай сама. Можешь занять место в моем совете и стать моей помощницей, или можешь покинуть город.

Захватить Якобс-Белл. Сражаться с Сандрой.

Сражаться с Блэйком и Роуз?

Помогать человеку, который сделал *такое* с этими детьми.

Фальшивыми детьми.

Плевать.

Он тихо посоветовал: — Не торопись с решением. А пока я могу найти тебе место для ночлега. Нужно что-нибудь еще? Я предлагаю тебе это без каких-либо обязательств.

— Который час? Мне нужно выйти наружу.

— А какое время ты хочешь, чтобы было, когда ты выйдешь?

— Половина четвертого?

— В какой-то конкретный день?

— Э-э, думаю, нет. Я надеялась, что сегодня.

— Ты уже провела целый день в моем владении. Когда окажешься снаружи, будет половина четвертого. Путь должен быть относительно свободен.

— И... у вас есть телефон, который можно одолжить?

Он коснулся бумаги, на которой она рисовала, и набросал грубый рисунок мобильного телефона. Затем он сунул руку в бумагу и вытащил его оттуда.

Это была раскладушка, древняя, потертая по краям, из тех, что переживут практически все.

— Что-нибудь, что будет работать за пределами этого места?

— А, — проговорил он. Он полез в карман и протянул ей смартфон. — Мне он потом понадобится.

Она кивнула. — С него можно звонить на внешние номера?

— Можно.

Она снова кивнула. Сердце тяжело стучало в груди.

— Просто спроси меня, когда будешь готова.

Безымянная девушка кивнула опять.

■

Она ушла.

Ее пальцы набрали знакомый номер.

Телефон зазвонил.

Она шла по чуждому пейзажу, выходить отсюда оказалось еще страннее, чем входить. Лабиринт улиц запутывал даже несмотря на разрешение Йоханнеса. Дома с кривыми крышами хоронились в тенях более крупных зданий.

— Алло?

— Мам? Это я.

— Это...

— Я. Просто... я.

— Что случилось, милая? У тебя усталый голос.

— Я... у меня были очень плохие пара дней. Мне нужно поговорить с тобой, и мне как бы нужно, чтобы ты не спрашивала, что происходит.

— Могу, я как раз готовлю ужин.

— Да? Никаких других дел?

— Нет, милая.

Они болтали о всякой ерунде, пока не сел аккумулятор телефона.