Я вернулся.

Ур заметил меня сразу. Мелькнула длинная конечность, усаженная зубами с одной стороны, словно какая-то длинная челюсть. Кусок соединительной ткани с отваливающейся кожей. Столп плоти, тянущийся от пола до потолка, похожий на длинную шею или туловище без рёбер... всё угольно-чёрное.

"С возвращением домой, Блэйк" — подумал я. Как будто ничего и не заканчивалось.

Если и были какие-то детали — я не стал их разглядывать, уставившись в пол из осторожности. После Стоков, почти полной темноты, а затем яркости света потерянного божества — контраст казался разительным. Даже полумрак представлялся гораздо ярче участков абсолютной тьмы, которых не касался солнечный свет.

Свет и тьма.

Пребывание в Стоках в каком-то смысле помогло. Я слишком долго напрягал там зрение, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Теперь, посреди фабрики, я очень остро ощущал свет из окон, то, как пыль вспыхивает в световых столбах, тонкие детали.

Два окна на северной стене, четыре на восточной. Свет проникал внутрь тусклыми, мутными столбами, рисуя на полу длинные светлые полосы. Единственные пути, по которым я мог идти. Я не мог даже подумать о том, чтобы двинуться сквозь самую густую тьму. Я не видел, что там происходит. Безраздельные владения Ура.

Время словно замедлило ход. На самом деле нет — но казалось именно так. Теперь у меня не было ни сердцебиения, ни дыхания, чтобы отсчитывать секунды. Пылинки лениво плыли в воздухе, то тут, то там взвихряясь от движений Ура. Ур двигался с силой наступающего прилива — медленно, неостановимо, захватывая пространство; слишком большое, чтобы с ним можно было бороться. Попытайся сейчас я его остановить — он бы просто обошёл меня с обеих сторон, схватил и сожрал.

Он был огромен так, что не описать словами. Эта громада простиралась из этой реальности в Стоки, а может, и в другие места.

По сравнению с прежним собой я стал меньше. Что было не так уж и плохо. С моих костей, образно говоря, срезали всё мясо. После того непрерывного шума окружающая меня тишина, казалось, звенела. Кровь не стучала в ушах, не создавала призрачных звуков. Каждый услышанный мной звук был настоящим.

Теперь мне почти нечего было терять, ведь я уже лишился практически всего. В то же время, мне было за что бороться. Я пробился так далеко — и не собирался сбавлять обороты. Демон пока ещё только пробуждался; у меня был лишь краткий миг на обдумывание следующего шага, осознание ситуации. даже не было времени справиться с шоком от возвращения.

В тишине слышны были только движения Ура. Шуршание о твёрдую поверхность, скольжение, хлюпанье. Тихие звуки.

При желании я мог бы просто сосредоточить взгляд, игнорировать движения на периферии зрения, списать на что-то совершенно иное. Сделать вид, что проблемы не существует.

Я услышал за спиной скрежет, что-то двигалось вдоль стены.

Я рванул вперёд. Широкими шагами. Не к окнам. Окна были ловушкой, теперь я это знал. Исходящий от них свет не был полноценной защитой, и Ур мог схватить — и схватил бы — меня прежде, чем я до них доберусь.

Нет, я побежал туда, где световые столбы пересекались на полу. Там, где лучи сходились, образовывались ромбы и квадраты света. Я почувствовал, как Ур вцепился в меня сзади, но вырвался, при этом упав.

Я поднялся на ноги. Я стоял не во тьме. Я оказался в центре световой решётки. Почти в самом центре фабричного цеха, глядя в пол.

Самодельная диаграмма из света, ромбы и квадраты, нарисованные естественным пересечением лучей, льющихся из окон.

Один манёвр с моей стороны, один — со стороны Ура. Я преодолел расстояние в четыре шага, пока Ур продолжал раздуваться, захватывая тени вокруг меня. Хватающие руки, движущиеся морды животных или насекомых, резкие выпады — всё это на периферии моего зрения. Каждое мелкое движение отвлекало, требуя, чтобы я, вопреки здравому смыслу, посмотрел, потому что любое из них могло оказаться атакой, укусом, когтем, тянущимся щупальцем, уловкой.

Любое из них могло оказаться обманным манёвром.

Одна рука сделала выпад, пронеслась мимо столба солнечного света, на мгновение осветилась и рассыпалась в лучах, пока тянулась. Мимо второго столба солнечного света — уже вдвое меньше. Мимо третьего — плоть сползла, обнажив тянущийся, хватающий коготь, меньше моей ладони, но острый как кухонный нож.

Я нанёс упреждающий удар Гиеной, прежде чем оно успело что-либо сделать. Оно схватило клинок, и тот его не рассёк. Оно потянуло меня.

Будь я поумнее, я бы просто бросил оружие — военная потеря.

Но я упёрся и попытался противопоставить силе Ура свою собственную.

Он медленно тащил меня во тьму, дюйм за дюймом. Я не столько тянул в ответ, сколько развернул тело так, чтобы меня было труднее тащить. Низко припав к земле, вытянув ноги, скользя ступнями по полу.

Когти-ножи оплетали клинок, обвиваясь вокруг него рывками; они вытягиваясь, а затем тянулись ещё дальше. Свет пожирал куски, но на каждый шаг назад оно продвигалось на два шага вперёд. Падающий на него свет был недостаточно сильным — и у меня не было способа оттащить его туда, где на полу была начертана та самая "диаграмма".

Гарда меча к этому моменту по большей части отсутствовала, эмблема волчьего черепа была повреждена и частично соскоблена — то ли в Стоках, то ли при падении. Когти подбирались всё ближе, изо всех сил пытаясь ухватиться за лезвие и дотянуться до моей руки.

Свет не съел кисть с когтями, но понемногу прогрыз менее плотную часть вглубь. Отсечённая от Ура, рука потеряла силу, я отшатнулся, упал на спину и пополз назад, пока не оказался в безопасности в центре.

На мече остались зазубрины.

Гиена дёрнулась.

Она ещё жива?

Не может быть.

Нет, это был не меч. Это было что-то, отражавшееся в мече.

Мне пришлось свободной рукой вырвать металл из левой ладони. Я отбросил его в сторону. Металл задымился там, где на него падал свет.

Чертовски глупо с моей стороны. Ур мог перемещаться по любым отражающим поверхностям.

Ур, похоже, не особенно стремился снова прорываться сквозь свет. Моя так называемая диаграмма не была стеной, не давала абсолютной защиты, лишь служила превентивной мерой. Свет был пятнистым тут и там — там, где он не проникал сквозь окна, или где стёкла были треснуты или покрыты пылью. Ур мог прорваться, если бы захотел и когда бы захотел.

Я сглотнул, совершенно неподвижный, всё ещё лёжа на спине. Гиена перестала дымиться, так что я перевернул её, подставив свету другую сторону. Потребовалось еще несколько секунд, чтобы свет выжег её дочиста.

Где-то снаружи туча набежала на солнце.

Моя диаграмма распалась, и Ур начал отвоёвывать пространство.

Одна тянущаяся конечность, уродливый, опухолевидный ком — такой огромный, что мне пришлось отвернуть голову, чтобы не смотреть на него прямо, пока оно нависало надо мной.

Я не мог и надеяться отбиться от неё. Всё также лёжа, я поднял ноги, упираясь в этот ком, руки раскинул в стороны для лучшего сцепления. Оно толкало меня, стремясь выпихнуть за пределы нестойкой диаграммы, в ждущее небытие.

Из куска этой твари развернулись тонкие паучьи лапы. Те, что не рассыпались в тусклом свете, замерли; их острия-иглы нацелились на меня.

Прямо надо мной возник другой сгусток тьмы, примостившись в щелях на потолке.

Я откатился, перестав сопротивляться давящей конечности, резко отдёрнув ноги от колющих паучьих лап. Они среагировали, с опозданием пронзая воздух.

Тьма на потолке шевельнулась и рухнула вниз.

Столп тьмы, прямо посреди диаграммы. Плоть и скрежещущие зубы, выплёскивающиеся, словно вода.

Стоя на коленях, я схватил Гиену — единственное доступное оружие — и нанёс удар.

На этот раз Ур отпрянул. Столп истончился в месте удара, комья плоти, тянувшиеся к моим ступням и коленям, потеряли связь с источником. Как будто им перекрыло питание, которое доставляло массу для продвижения в мою сторону.

Я не знал, как или почему удар сработал на этот раз, хотя раньше не действовал. Нагрелся на солнце? Нет. Это было бессмысленно, на ощупь он оставался холодным. На фабрике было холодно.

Но я ударил снова, повторяя одно и то же действие, снова и снова, пока не выпотрошил столп. "Подножие" столпа, касавшееся земли в центре диаграммы, распалось на большие куски чёрной плоти и ихора, которые превратились в груды чёрных извивающихся личинок, ссохшихся в ничто под солнечным светом.

Я услышал что-то позади себя и обернулся, снова нанося рубящий удар...

На этот раз безрезультатно.

Щупальца вцепились мне в шею и грудь, разрывая плоть. Они истончались с каждой секундой, едва их касались тусклые лучи, но всё же сдирали с меня полосы кожи; не поглощая, но раня меня дюйм за дюймом, кусочек за кусочком. Одно щупальце обвилось вокруг моего колена, пытаясь вытащить из скудного света.

Я рубанул, на этот раз наотмашь, и сумел отсечь самые опасные щупальца. Свет довершил остальное. Спотыкаясь, я подобрался ближе к центру световой сетки посреди цеха.

Столп тьмы всё ещё висел над головой, и я сменил позицию, рубя по нему вслепую.

Он снова отпрянул.

Ещё два удара. Ур отступил, втягивая разрушенный столп плоти вверх, к потолку, и прочь, пока он не скрылся из виду.

Мгновение спустя меч начал двигаться сам по себе, подёргиваясь. Краем глаза я увидел, что оружие стало тёмным, и трещины становились чернее, расширяясь...

Я швырнул его в ближайшее, самое яркое пятно света на полу. Он завертелся на месте, дымясь. Я увидел, как кусочек Ура выскользнул наружу и попытался укрыться в темноте, но рассыпался прежде, чем успел.

Ур отступил вглубь — туча за окнами сдвинулась, и свет вокруг стал заметно ярче.

Что-то было не так. Время реакции Ура, её непоследовательность... Ур не всегда вздрагивал от удара. Иногда до, иногда после, а иногда и вовсе нет.

Я опустился на колени и потянулся за Гиеной, поднимая её в третий раз за последние пять или десять минут. Я повертел её в свете, позволяя солнцу очистить её. Я видел, как под определёнными углами тьма прыгала в неё, распространяясь внутри.

Отражения были для Ура способом перемещения. Отражения также были способом перемещения для света.

Это оружие было обоюдоострым.

Моё "сердце" гулко стучало в груди, но тело оставалось неподвижным. Я осознавал боль от Гиены — держал ее так, что шипы вонзались в плоть, — но она ощущалась далёкой.

С текущим раскладом в конечном счёте Ур победит. У меня было оружие, но оно делало слишком мало. С тем же успехом я мог бы вычерпывать озеро ведром.

Рукавом толстовки я протёр оставшуюся часть клинка и прижал его к бедру — лишь небольшая часть металла оставалась открытой. Я наклонил его под нужным углом, чтобы падающий свет отражался в сторону.

Ур отшатнулся, среагировав на слабый лучик света.

Не годится для серьёзной защиты, конечно, но всё же инструмент.

Я чувствовал, как татуировки ползут по коже, затягивая свежие раны, заменяя собой вырванную плоть.

Как бы мне хотелось причинить ему боль. Я повёл лучом, и краем глаза отметил, что Ур снова дёрнулся в ответ. Водя светом туда-сюда, я видел, как Ур реагирует, отползая с дороги. Вместо того чтобы бороться с движущимся светом, Ур попросту избегал освещённых участков.

Я направил луч в самый густой сгусток тьмы.

Свет не проникал внутрь. Словно там и не было поверхности, способной отразить его.

То, что тьма должна уступать свету — прописная истина, закон мироздания.

А Ур, похоже, мог этот закон частично нарушать...

Проклятье.

Я направил лучик на другие части Ура, отгоняя их и осматривая краем глаза. Демон теснился к свету, дымясь там, где случайно подбирался слишком близко; он терпеливо искал лазейку ко мне — трещину, через которую можно было бы просочиться в диаграмму, тень, скользнувшую по неровности пола.

Лазеек не нашлось, но это была битва, в которой Ур рано или поздно победит, это было понятно. Время шло, солнце могло вновь исчезнуть за тучами. Лучи ослабнут или сместятся.

Я проследил взглядом путь света, память подсказала общее направление движения солнца.

Когда оно поднимется выше, я начну терять позиции. Не сразу, но со временем лучи перестанут пересекаться.

Эта диаграмма распадётся. Моё время истекало.

Пока я двигал клинком, поворачивая его, чтобы освещать всё вокруг равномерно — мое сердце бешено стучало. Или я так это ощущал.

Ур был достаточно умён, чтобы предугадывать движение луча, предвидеть, куда я его направлю, и убираться с дороги прежде, чем свет коснётся его тьмы.

Кое-где Ур затянул окна или их части своей чернотой. Там, где он скрёбся о края оконных проёмов и участки стен, падающая крошка застилала свет.

Мой взгляд упал на одно окно — стекла там почти не осталось, оно было почти полностью затянуто тьмой, но находилось близко. Единственное, что лежало на полу между мной и Уром, — это обломки камней и россыпь осколков из этого окна, от крупных, с фут размером, до мельчайшей пыли. Мелкие осколки ловили свет, вспыхивая всеми цветами радуги. Запросто можно было поскользнуться.

Другой участок, подальше, вёл к иному окну. Тому самому, к которому я бежал, когда провалился в Стоки.

Разбитое окно или целое, к какому бежать? К тому, что дальше?

Разбитое окно. Стоило попробовать.

Я наклонился и положил Гиену набок, клинком к окну, поймав свет так, чтобы луч протянулся по полу.

Расширяя тропу.

Сможет ли Ур предугадать мои действия?

Насколько умён этот демон?

Я рванул. Безрассудный, отчаянный рывок.

Я был в двух шагах от окна, когда Ур наконец зашевелился. Щупальца змеями метнулись к окну, сплетаясь в сеть, дымящуюся от соприкосновения со светом.

Но я уже был в движении, выставив одну ногу далеко вперёд, меняя направление. Нога проехала по полу, я потерял равновесие, и руки угодили прямо в стекло и камни.

Я схватил самые крупные осколки, чувствуя, как боль от порезов на ладонях ударила в руки, и бросился назад.

Метнулись щупальца и паучьи лапы, отрезая мне путь к отступлению. Они переплетались, дымились, распадались, но всё же образовывали сеть, преграду, стену.

Ур слева. Ур справа. За спиной — затянутое окно, впереди — сеть.

Я прыгнул, отчаянно нырнув в самый большой просвет.

Ур вцепился в меня когтями и зубами. Ур вырывал из меня куски плоти. Задержись я на секунду дольше — не прорвался бы. Но ослабленные солнцем щупальца не смогли меня удержать.

Я рухнул на пол, выронив зажатые в руках стекло и камешки.

Камень и битое стекло.

Я сощурился, чтобы не допустить ошибки, огляделся, высматривая цепкую лапу или ещё какой подвох.

Я увидел лишь смутные фигуры, очертаниями похожие на людей. Часть Ура приняла форму шести тел, будто затянутых в вакуумную упаковку из маслянисто-чёрной кожи. Рты разинуты, кожа туго обтягивает губы и зубы...

Я двинул Гиеной, и свет пронзил одно из тел. Ур отпрянул, фигура опала. Не настоящий человек, даже не искусное подобие. Уловка, психологический трюк.

Я сам себя запер в этой диаграмме. Выйти за её пределы дольше чем на мгновение — верная гибель.

Ждать было ничуть не лучше.

Ур был слишком огромен для драки.

Я плюнул на самый большой осколок стекла, потом рукавом толстовки стёр с него пыль.

Одним из камней поменьше я подпёр осколок так, чтобы он ловил свет. Часть луча проходила насквозь, бледным пятном ложась за стеклом, часть отражалась обратно к окну.

Я проделал то же самое с другими осколками, что успел собрать. У меня их была лишь горстка, едва ли наберётся на половину окна, но хоть что-то.

Ещё несколько нашлось внутри "диаграммы", их я тоже пустил в дело.

Немного, но это позволило расширить рабочее пространство. Уже кое-что.

Камни...

Я схватил кусок бетона и поскрёб им по полу.

Ничего. Он только крошился. Слишком выветрился.

Я попробовал другие, но в основном результат был тот же. Следов они не оставляли.

Хм.

Если сгрызть плоть с кончика пальца, смогу ли я костью царапать пол?

Наверное, не стоит, слишком долго, даже если сработает.

Вместо этого я камнем поскрёб лезвие. Только одну сторону, делая её шероховатой. Я скрёб металл камнем до тех пор, пока он не стал поцарапанным и мутным, и перестал отражать свет.

Держа его так, чтобы отражающая сторона ловила свет, а не Ура, я принялся царапать лезвием пол.

Шипы и зазубрины на лезвии впивались в руки. Все же это было неприятно.

Я стянул толстовку, обмотал рукав вокруг рукояти, чтобы шипы не резали слишком глубоко.

Одна рука на рукояти, другая на навершии, чтобы толкать вперёд, давить или постукивать.

Пол впитал много влаги, пережил сильные морозы и изрядную жару. Канада в основном гордится своими долгими холодными зимами — но и лето здесь бывает достаточно палящим. Это означало, что моя работа была не такой уж сложной, какой могла бы быть.

Я прорезал первую линию в полу. Свет мог исчезнуть — но со следами на бетоне дело обстояло иначе.

По крайней мере, я на это надеялся.

Барбаторум был, если я не ошибался, демоном третьего хора. Он был абстрактен, как Ур, хотя и более склонен принимать твёрдые формы. Как демону разрушения, ему противостояла структура. Геометрические фигуры и символы.

Ур был демоном тьмы. Естественный вывод — противостоять ему светом. Свет был единственной причиной, по которой я ещё жив.

Но Ур был, прежде всего, демоном забвения, стирания.

Чтобы противостоять ему, я должен был творить.

Там, где лезвие царапало землю, оставались белые следы.

Я выскреб толстый ромб — минутное дело. Затем я начал рисовать.

Художник из меня был так себе. То, что я никогда не существовал, делу не помогало, но кое-что я знал. Меня выручали воспоминания о том, как я участвовал в оформлении работ других художников, используя навыки, полученные на ферме и отточенные за два сезона в коммуне Карла.

Я не пытался изощряться. Один образ, простой, чтобы что-то обозначить. Круг с двумя чёрточками внутри для глаз — голова, овал с поперечными линиями — пелёнка. Младенец. Затем по одному изображению на каждый год.

Плачущий младенец — линии расходятся от открытого рта, над ним две грубые фигуры стоят бесстрастно. Младенец идёт, протягивая руки, родитель отвернулся. И так далее. Маленький ребёнок, которого толкнула на землю толстая девочка-подросток. Его кузина Кэтрин.

Я остановился, когда рисунки заполнили две грани ромба.

На противоположной стороне я нарисовал другую диаграмму.

Младенец, плачущий. Но линии — я специально перепроверил первого нарисованного младенца и провёл линии пелёнки под обратным углом. На второй картинке фигуры держали ребёнка. На третьей родитель стоял, протянув руки.

На четвёртой у маленького ребёнка, толкнутого на землю, был прямоугольник юбки, а не выемка для шорт.

Изображения располагались друг напротив друга, и пусть рисовать я умел не ахти, у меня было острое чувство пространства, отточенное годами работы. Ложной, воображаемой, но навыки у меня всё равно были.

Воспоминания в моей голове не были настоящими. Они были искусственными — или украденными, или подаренными. Вполне возможно, это были просто фрагменты реальности, сложившиеся в определённую конфигурацию.

Тем не менее они были источником вдохновения. Мне нужно было что-то нарисовать, много чего-то, и мои воспоминания были единственным доступным мне колодцем. Четыре изображения на грань, восемь для меня, восемь для Роуз.

Когда я нарисовал восьмилетнюю Роуз, в противовес восьмилетнему Блэйку, я набросал ещё один ромб, толстый и жирный.

Ур бросился на меня, когда я чертил четвёртую линию. С одной стороны, я этого ожидал. С другой — я совершил ошибку, позволив собственной тени дать ему путь для атаки.

Я успел отдёрнуть руку внутрь ромба, и Ур не стал преследовать.

Тьма корчилась на периферии освещённых пятен, шевелясь тревожными формами.

Вместо того чтобы пытаться снова, я поправил положение и угол стекла, ловя свет, и нарисовал небольшое укрытие, освещая своё рабочее место. Слабое, едва заметное, но оно помогло мне отважиться пересечь разрыв и закончить линию.

Я отступил, пока не оказался в центре. Каждая картинка очень походила на иероглиф. Это имело свою силу, если учесть, что иероглифы были такими же древними, как человечество: их вырезали ещё на каменных табличках и стенах.

Это повесть о Блэйке и Роуз, подумал я. Было ли совпадением, что изображения Роуз, которые я нарисовал, казались толще, линии — сильнее? Может, я сильнее нажимал на Гиену, или же предыдущая работа затупила самый кончик разбитого лезвия, позволяя вырезать в полу более широкую и чёткую борозду?

Или это символизировало что-то иное?

Свет из окон снова тускнел.

Ур метнулся вперёд, протягиваясь, но не пересёк черту.

Эта повесть о Блэйке и Роуз — моё творение, подумал я. Я обратил внимание на самый светлый участок пола. Если я поработаю здесь следующим, то к тому времени, как закончу, свет, возможно, сместится, давая мне место для работы где-нибудь ещё. Я уже планировал более масштабную работу. Когда у меня закончатся годы, я смогу перейти к ключевым сценам. Если я дойду до стены... Мой взгляд упал на участок с граффити, едва различимый в тусклом свете, просачивающемся сквозь окна.

Связывание снаружи... до меня дошло только сейчас. Это тоже было своего рода творением. Не только слова, спрятанные в граффити, но и само граффити, рисунок сделанный кем-то.

Девятилетний Блэйк. Играет с Пейдж и Молли. В версии Роуз этого изображения бы не было.

Десятилетний Блэйк. Оторванный от кузин.

Передо мной был ясный путь. Я удерживал себя внутри диаграммы, которую Ур не мог пересечь — но я мог её расширять. Пока я буду осторожен, я смогу оставаться по большей части внутри диаграммы, продолжая увеличивать свое пространство.

Я не чувствовал голода, мне не нужно было в туалет. Моё сердце на самом деле не билось.

Я фальшивый человек, подумал я. Отпечаток. Бугимэн, возможно.

Я мог бы заниматься этим целыми днями, подумал я.

Я ненавидел мысль об ожидании, о том, что на это уйдут часы или даже дни — но я мог бы покрыть весь этот пол изображениями.

Куда тогда денется Ур? В стены? Отступит под фабрику?

Ур зашевелился, двигаясь по периметру зала. Пока мой взгляд был сосредоточен на изображениях, которые я вырезал в бетоне — моё внимание было рассеяно.

Я чуть не пропустил его следующий ход.

В одно мгновение Ур был там, корчась, создавая фантомные образы, отвлекая, а я рисовал голову двенадцатилетнего Блэйка над контрольной работой, испещрённой каракулями, с жирной двойкой посередине.

В следующее мгновение Ур исчез.

Фабрика опустела, путь был совершенно свободен.

Обманчиво свободен.

Словно Ур общался со мной. Вёл переговоры, возможно? Или искушал? "Разве твои руки не устали? Разве твои руки не болят от этой утомительной, неуклюжей работы? Разве ты не хочешь вернуться в Якобс-Белл и помочь своим друзьям? Оставь эту пародию на связывание незаконченным, и можешь идти."

"Иди," — представил я мысли Ура, — "чтобы я мог застать тебя врасплох, схватить и пожрать раз и навсегда."

Я продолжил царапать бетон. Тринадцатилетний Блэйк и его первая влюблённость.

Я не мог вспомнить её лицо. Было ли это потому, что событие не было реальным, или это просто сбои памяти?

Тишина была жуткой.

Пока я работал, солнечный свет сдвинулся. Я потратил минуту, чтобы поправить зеркала, и дал рукам отдохнуть.

Ни ветра, ни скольжения, ни скрежета, ни скрипа, ничего подобного — даже моего собственного дыхания или сердцебиения.

Абсолютная, полная тишина.

Затем звук. Внезапный треск.

Сверху посыпались камни. Галька падала и разлеталась по только что нарисованным мной изображениям.

Пошли камни покрупнее.

Пришлось быть осторожным, глядя вверх. Вверху было темно, и очень мало света из окон достигало потолка снизу. Потолок был той же абсолютной тьмой, что поглотила свет от лезвия.

Но поскольку свет из окон сместился, участок потолка надо мной оказался слабо освещён.

Связывающие диаграммы, насколько я понимал, простирались до самого верха и до самого низа.

Ур больше не мог нависать надо мной, не с этой диаграммой внизу.

Однако Ур мог действовать абстрактно.

Демон пожирал крышу. Это было похоже на глупый трюк из какого-нибудь мультфильма — Ур вырезал в потолке широкий круг, шире моего собственного. Было несложно понять, к чему всё это идёт: когда демон закончит, диск рухнет.

Прямо на меня.

На мою диаграмму сотворённого искусства.

Останешься на месте — раздавит.

Побежишь — поймают.

С Гиеной в одной руке, рукоять и предплечье обмотаны моей толстовкой, с большим куском стекла в другой руке, я побежал. Битые стёкла заскрипели под ногами, пока я карабкался к ближайшему окну, надеясь, что каким-то образом смогу бежать быстрее, чем Ур успеет воздвигнуть препятствие или схватить меня.

Мне нужно было превратить его уловку во что-то, чем я мог бы воспользоваться. Ухватиться за то, что он всё ещё притворялся, будто не будет мне мешать, и застать его врасплох.

Не вышло. Демоническая плоть вытянулась из карманов тьмы. Крест из конечностей преградил мне путь. Они дымились и крошились на свету, но преграда оставалась преградой.

Ур потянулся ко мне и сумел схватить: зубы впились в мою раненую руку. На этот раз я знал, как использовать Гиену. Удар, лезвие развёрнуто к ближайшему окну, пока я заканчивал резать, свет отразился, выхватив узловатую, изъязвленную голову, что высунулась из тьмы. Удар и свет вместе, чтобы свет облегчал порез, а разрезанное не восстанавливалось тут же новой плотью.

Оно отпустило. Я пнул его, тем же движением отталкиваясь дальше, в нужном мне направлении.

Ещё щупальца и конечности. На этот раз не крупные — множество мелких.

Мне не выбраться. Света было недостаточно.

Я подумал о забытом боге, который подавил Ура. Я не был настолько наивен, чтобы полагать, будто он сможет как-то помочь мне здесь. Просто случайный бог света, которому когда-то поклонялось безвестное племя; сохранившийся, возможно, лишь в устных преданиях — если племя или миф еще не стёрлись из человеческой памяти.

Я взревел — не от страха, а скорее из надежды.

Демон пожирал сущее. Ему противостояли творение и свет.

Я ревел лишь для того, чтобы произвести шум. Чтобы *сотворить* этот шум. Глупо, но у меня уже не было времени думать.

Эффект был неощутим, но если Ур и выставил ещё демонической плоти на моём пути к окну, — я этого уже не увидел. Я зажмурился изо всех сил.

Я чувствовал, как он рвёт меня, скребёт и хватает, а я лишь кричал громче, двигался вперед и силился удержать Гиену под нужным углом — чтобы свет помогал прокладывать путь.

Продвигался ли я или нет — я уже не мог сказать. Чувствовал только как конечности вцеплялись в меня, пытаясь утащить назад.

— Я — бугимэн Торбёрнов! — орал я, слова звучали грубо. — Я сделан из палок и костей, из птиц и духа, и ложных воспоминаний!

Что-то вцепилось мне в веко. Я дёрнул головой назад, выплескивая свою ярость и эмоции в крике — Уру, этой фабрике и всему миру.

— Я победил тебя! В этом я тебя победил! Можешь сожрать меня, но эти рисунки на полу никуда не денутся! Люди смогут научиться останавливать тебя! Следующему это будет проще!

Что-то схватило меня за горло.

— Ты заперт в этой тюрьме! Снесёшь крышу, чтобы спрятать это, — и впустишь солнце! Вырвешь пол — и люди не войдут внутрь! Я победил, ублюдок ты ебанный!

Мне показалось, что мои слова обрели силу духов. Театральность работала?

— Я победил, Ур!

Моя ладонь коснулась стекла.

Последним рывком я вытолкнул себя вперёд и наружу.

Когда я открыл глаза, снег забился мне в глазницу. Открывая глаз, я почувствовал, как снег коснулся самого глазного яблока, осыпаясь и оставляя след на скуле.

Я моргнул несколько раз, проясняя зрение в единственном здоровом глазу.

Снег был мокрым и холодным, и я обтёр им лицо, немного опасаясь битого стекла. Из ран, нанесённых демоном, текла кровь. Снег разбавлял её, но кровь была слишком тёмной, слишком густой. Почти запёкшейся.

Это было не из-за Ура. Скорее из-за меня, из-за того, кем я стал.

Когда я заговорил снова, мой голос был тихим; слова предназначались мне, не ему. — Теперь я знаю, как ты действуешь. Я слаб, сломлен, ущербен и фальшив, но я всё равно победил тебя, ублюдок ёбаный. Твоё время сочтено. Я закончу ту диаграмму и раздавлю тебя в лепёшку между диаграммами. И я расскажу людям, как именно тебя остановить, на случай, если со мной что-то случится. Ты ничего не сможешь с этим поделать.

Я поднялся, всё ещё остерегаясь стекла. Тело казалось слишком лёгким. Новые птицы уселись на густых зарослях ветвей, выросших там, где была вырвана плоть.

Мой взгляд упал на граффити.

— Я победил, — проговорил я, и мои слова прозвучали совсем тихо — в тёмном, застывшем, безмолвном Торонто.

Не тот Торонто, что я рассчитывал увидеть.

■

Моя жизнь, сведённая к содержимому картонных коробок, выставленных в коридоре.

Половина моей мебели все еще оставалась в квартире. Футон, столик, на котором стоял телевизор, кофейный столик. Мой ящик с инструментами исчез.

Джоэл забыл меня; видимо его воспоминания сложили наилучшее возможное объяснение насчёт таинственного клиента, который разметил диаграмму по краям квартиры, и он упаковал мои вещи.

Он заменил зеркало в ванной. Я вошёл туда и уставился на своё отражение.

Я почти забыл, как выглядело моё лицо. Я не видел его неделями.

За исключением отметин вокруг слепого глаза и непривычной симметрии — это всё ещё было моё лицо. Бледное, с тёмным кругом под здоровым глазом, какие-то ветви и тьма вокруг слепого. Среди этих ветвей три птицы сгрудились в уголке, там, где Ур порвал веко. Бусинки чёрных глаз трёхмерно выделялись на моей плоти — одна птица в профиль, другая смотрела прямо. Всего было видно три глаза, повторяющих общий изгиб моей глазницы. Я моргнул, и они моргнули, слегка несинхронно со мной и друг с другом.

Я был сосудом, и духи заполнили пустоты так, как им показалось наиболее логичным. Я был повреждён, они меня подлатали — но в итоге я стал меньше самим собой. Уже сейчас некоторые ветви приподнялись, кожа стала грубее.

Вывод был достаточно прост. Моё время было сочтено.

Мысленно я хотел верить в возможность балансировать на грани, между человеком и Иными. Жить, уютно чувствуя себя в обоих мирах; пусть достаточно уродливым и странным, чтобы считаться Иным, — но не настолько, чтобы невинные не могли найти этому объяснение.

Глядя на эти три глаза-бусинки, торчащие из моего лица, — я уже не был уверен, что сойду за своего среди людей.

Сейчас у меня было меньше шансов сойти за своего, чем у Мидж, двухсоткилограммовой деревенщины-убийцы с замашками каннибала.

Я схватил мочалку и намочил её. Тщательно оттёр лицо. Когда я выжал тряпку, вода была практически чёрно-багровой. Для верности я потёр лицо ещё раз, и после второго отжима вода была почти такой же грязной, лишь на долю дальше от чёрно-коричневой.

Ещё пять умываний и ополаскиваний — чернота не уменьшалась. Словно пытаться отмыть землю или пропылесосить пляж. Никакое трение или пылесос не изменят того факта, что сейчас во мне грязи и песка больше, чем может убрать один человек с одним инструментом.

Мои руки тоже были скорее чёрными, чем светлыми — густой лес ветвей, усыпанный перьями и прячущимися среди них мелкими хищными птицами. Синицами и воробьями. И никакое ополаскивание в раковине не помогло бы отмыть волосы.

Когда я стал настолько чистым, насколько это вообще было возможно без полноценного душа, я вытащил коробку и начал перебирать её содержимое, пока не нашёл одежду.

Я натянул свежую футболку и боксёры. Толстовка лежала ближе джинсов, и я поднял её, раздумывая, — не выбросить ли?

Она была потрёпанной, местами порванной — "спасибо" Уру. У ворота торчали растрёпанные шерстяные нитки, касаясь ключиц.

Вещь была тёмной не только от грязи. При правильном освещении она была просто... чернее. Под нужным углом и при нужном свете я видел, как с неё клубится знакомая сущность, словно дымок от недавно потушенной свечи. Коричнево-серый дым, слабейшая аура, висящая в миллиметрах от ткани.

— Ты тоже прошла через Стоки, да? — спросил я у толстовки. — Чуть менее реальная, чуть более духовная. А ведь ты была подарком... вот дерьмо.

Я натянул её, потом джинсы. Чистые носки и зимние ботинки. Моя аптечка была в ящике с инструментами, а ящик исчез.

Я разорвал футболку клинком Гиены и обмотал левую руку. Запястье другой руки уже зажило. Или, выражаясь точнее, духи уже заполнили все трещины и щели в ладони. Кожа там была особенно грубой.

Что случится, если они заберут всю мою руку? Потеряю ли я над ней контроль?

Остальные вещи я оставил на месте. Выходя, я провёл рукой по стенам квартиры.

— Полагаю, пришло время отказаться и от тебя, — произнёс я. — Прощай, квартира.

Я не стал задерживаться.

Я добрался до гаража и на мгновение снова ощутил трепет, — увидев, как там темно. Это напомнило мне об Уре и Стоках.

Но страх уже не имел надо мной прежней власти. Я встретился лицом к лицу со своим величайшим ужасом, я назвал его ложным.

Если бы я только мог сделать то же самое с... дерьмо. Как это вообще назвать? "Отчаяние" — слишком мелодраматично.

Но... всё же отчаяние.

Мотоцикл исчез.

Может, его убрали на хранение. Скорее всего так, если Джоэл даже не помнил о моём существовании. Он мог счесть меня сквоттером.

Если мой мотоцикл ещё у него — он, вероятно, скоро продаст его или отдаст кому-нибудь из наших друзей, как и ящик с инструментами.

Моя жизнь, разобранная на части, осколки разбросаны где попало.

Я мог бы построить нечто похожее заново, часть меня хотела остаться, попытаться собрать эти осколки. Я никогда не вернул бы её полностью, но...

Но это была бы иллюзия. Это противоречило бы причинам, по которым я покинул Стоки. Эти причины дали мне силы вырваться на свободу, и я не мог их отрицать.

Это желание остаться и найти мотоцикл, связаться с Джоэлом и узнать, не слышал ли он чего-нибудь об этом, — было желанием быть прежним мной. Теперь я это понимал — я пережил испытание, в котором встретил своё прошлое.

Но у меня никогда не было настоящего испытания, чтобы встретить своё будущее.

Неужели этот бесконечный колодец грязи и состояние моей одежды были намёком, что Стоки не совсем отпустили меня? Что это место может затянуть меня обратно, если я не буду осторожен?

Если так, то, возможно, это оно и есть. Такое испытание.

Я отвернулся от пустого проёма — мне не нравилось чувство, шевелившееся внутри, когда я смотрел на него. Все мои мысли были о Роуз, об опасности, грозящей друзьям, о положении дел в Якобс-Белл, об адвокатах, о Бабушке.

Я видел своё отражение в боковом зеркале машины Джоэла.

Как я ни старался — моё лицо выражало лишь едва сдерживаемую злость.

■

— Погоди, так это демон? — спросил Тай.

— Да, — ответила Роуз.

Вот и они. Я помедлил, оставаясь в тени.

— В смысле, вроде того, что был на том складе? — уточнила Тиффани.

— На заводе, не на складе, — поправила Роуз. — И нет. Не такой. Тот, на заводе, был мелким демоном первого хора, может, на пути к среднему уровню, не знаю. А Барбаторум, судя по книгам, относится к средним чинам третьего хора.

— И что, он сильнее или слабее?

— Сильнее, — уверенно заявила Роуз, хотя эта уверенность, похоже, её не радовала. — Но — и это важно — его силу мы могли бы контролировать, если дойдёт до дела.

— Не знаю я, — протянул Тай.

— Да ты спятила, — сказал Эван.

— Я смотрю на вещи реально, — возразила Роуз. — Мне нужно знать... вы мне доверяете?

— Да, — подтвердила Алексис. — Но я бы с большей готовностью проявила это доверие, если бы знала, на чём оно основано.

— Это работает в обе стороны, — заметила Роуз. — Я бы чувствовала меньше вины, полагаясь на него. Но мы в отчаянном положении, и...

— Что? — переспросил Тай.

— Дух дома реагирует. Что-то внутри, — произнесла Роуз.

— Дерьмо, дерьмо, — пробормотал Тай и оглянулся.

— Что-то или кто-то? — тихо спросила Тиффани.

— Что-то, — ответила Роуз.

Я вышел из тени.

Я видел, как расширились их глаза. Видел страх, видел, как руки потянулись к оружию — и это немного убило меня. Нанесло маленькую ранку, как укол ножа; оставило трещинку, куда мог просочиться ещё кусочек духа.

Я не мог заставить себя заговорить.

Эван первым подлетел ближе. Первым опустил защиту. Он уселся на спинку ближайшего ко мне кресла.

Я потянулся к нему, но он был вне досягаемости. Кончики пальцев коснулись лишь моей стороны зеркала.

Мы были в разных мирах.

Я молча опустил руку.