Поработав какое-то время в продуктовом, начинаешь запоминать лица постоянных клиентов. Особенно нетепичных.

Подростки с прыщавыми лицами из бейсбольной команды, которые врываются после тренировки и сметают все горячие закуски.

Парень в бело-голубой рубашке в клетку, который всегда покупает товары по коллаборации, когда выходит какая-нибудь продукция по аниме, независимо от серии.

Пожилой мужчина в кепке с гигантской буквой «X», нарисованной перманентным маркером поверх логотипа «Джайентс», который приходит купить спортивную газету на следующий день после победы «Хансин».

Бывают самые разные запоминающиеся клиенты, но среди них есть одна, которая выделяется больше всех. Она всегда появляется прямо в конце моей смены.

В тот день всё было точно так же. Как раз перед окончанием моей смены. Чуть раньше десяти вечера. В тихий затишный час, когда в магазине не было других покупателей, автоматические двери раздвинулись.

Это была утончённая женщина с чёрными волосами. На ней был чёрный наряд, открывающий плечи. Она выглядела немного старше меня, возможно, студентка? Её черты лица были настолько выразительными, что она могла бы быть моделью. В ней чувствовалась зрелая аура.

Войдя в магазин, она даже не взглянула на другие товары. Она шла медленно, грациозно, прямо ко мне к кассе. Она остановилась,и наши взгляды встретились.

С лёгкой улыбкой она сказала, как всегда:

— Добрый вечер. Двадцать пятые, одну пачку, пожалуйста.

Номер двадцать пять.

Я повернулся к полке позади себя и взял одну из пачек сигарет, выстроившихся там. Я уже мог делать это, даже не глядя. Она всегда покупала одну и ту же марку, всего одну пачку. Простая пачка яркого, почти флуоресцентного цвета.

Женские сигареты часто бывают тонкими и лёгкими. По крайней мере, такова тенденция.

Но те, что курила она, были тяжёлыми. С ядрёным вкусом, предположительно. Я говорю «предположительно», потому что сам никогда их не курил. Это очевидно. Я несовершеннолетний. Я могу лишь в своём воображении представлять, каковы на вкус и на затяжку эти «тяжёлые» сигареты.

Я просканировал штрих-код сигарет. Бип. Предупреждающий звук раздался с монитора, и я, как всегда, произнёс стандартную фразу:

— Пожалуйста, нажмите кнопку подтверждения возраста.

— Да-а-а-а~, — ответила она.

Она нажала кнопку подтверждения возраста на мониторе. Я представил сигарету, зажатую между её стройными бледными пальцами.

Я назвал ей общую сумму, и она достала монеты из кошелька, загружая их в платёжный терминал. Даже в эту эпоху безналичных расчётов она всегда платила наличными, бодро.

Транзакция завершилась, и распечатался чек. Не удостоив его даже взгляда, она взяла пачку сигарет и поднесла её, частично прикрывая рот.

Затем, прищурившись, она сказала мне:

— Премного благодарна.

Она всегда произносила слово благодарности после оплаты.

И каждый раз оно было разным.

— Большое спасибо.

— Спасибо!

— О-кини.*

— Адзасу.**

— Готцуан дэсу.***

— Сесе.****

— Синся.*****

— Банся.******

Я не знаю, что это значит. Может быть, это ничего не значит. Возможно, это просто её игривый способ общения.

Я единственный, кто это заметил.

Каждый раз она говорит разное «спасибо».

Но всё, что я могу ответить, — это «Большое спасибо».

Потому что я работаю неполный день. Потому что я продавец, а она клиент. Потому что мы не равны. И потому что у меня нет ни остроумия, ни общительности, чтобы придумать что-нибудь умное в ответ.

Когда она говорит своё спасибо, она совсем немного показывают язык. Там виден серебристый блик. Пирсинг, вправленный в центр её красного языка.

Это серебристое сияние привлекает мой взгляд. Оно держит меня в плену. Как жука, летящего на свет.

Она часто приходит, когда я на смене. Почти каждый раз. И она всегда покупает всего одну пачку одной и той же марки.

В мыслях я называю её «Номер Двадцать Пять-сан». Когда она приходит в магазин, эмоции, которые я считал мёртвыми, внезапно снова оживают.

Восхищение. Думаю, это слово подходит лучше всего.

Я ничего о ней не знаю. Ни её имени, ни того, где она живёт. Всё, что я знаю, – это марка сигарет, которые она курит.

Есть способы узнать. Я даже думал попробовать. Я мог бы попросить её показать удостоверение личности для проверки возраста. Водительские права, карточка медицинского страхования, что угодно. Там были бы её имя и адрес. Я мог бы притвориться, что это для проверки возраста, и украдкой взглянуть.

Но я не делаю этого. Не могу. Просить удостоверение сейчас показалось бы странным, и использовать такой подлый метод для получения её личной информации – это то, чего моя совесть не вынесла бы.

Будь у меня смелость, или будь я безрассудным идиотом, то я, возможно, нашёл бы возможность поговорить с ней.

Но у меня нет такой смелости, и я не тот безрассудный идиот. Всё, что у меня есть, – это бесполезная, незрелая сообразительность.

Так что мне не нужно знать её имя или где она живёт. Достаточно тайно восхищаться ею вот так.

«Пожалуйста, нажмите кнопку подтверждения возраста» и «Большое спасибо». Обмена этими двумя фразами достаточно.

Марка сигарет, которую она всегда покупает. Представлять, как она их курит, воображать её в своём сознании как мне угодно. Держаться за этот идеализированный образ её, упиваться им.

Этого достаточно.

Даже если мы не сможем сблизиться. Пока мы можем оставаться продавцом и постоянным клиентом. Пока мы можем обмениваться этими поверхностными словами.

Так я думал тогда.

***

Некоторые люди утверждают, что работа на неполный рабочий день – это вообще не проблема. Что все на работе добрые, и всё проходит весело и легко. Каждый раз, когда я это слышу, мне кажется, что эти люди, должно быть, принадлежат к другой разновидности существ, чем я.

Работа на подработке – сплошная головная боль. Дело не в том, что именно эта работа мне не подходит. Сам процесс работы – болезненный. Если бы было возможно, я бы вообще никогда не работал. Лучше бы вечно отдыхал. Жил тихо, не вступая ни с кем в контакт, и так же тихо закончил бы свою жизнь.

И тем не менее, три дня в неделю я работаю в магазине у дома: с четырёх часов дня до десяти вечера, потому что мне нужно зарабатывать деньги, чтобы выживать.

Я живу один.

Объективно говоря, думаю, что редкий случай – школьник, живущий в одиночестве. По крайней мере, я никогда не встречал никого в такой же ситуации, как моя.

Одиночество стало моей судьбой из-за семейных обстоятельств. Мои родители хотели, чтобы я ушёл из дома, и я сам хотел уйти. Поскольку мы хотели одного и того же, то пришли к соглашению, и я переехал. Так всё и произошло.

Я бросил взгляд на время на экране монитора. 21:55. Осталось всего пять минут до окончания смены. Это единственный момент за всю смену, когда моё настроение немного поднимается.

Ровно в 22:00 я пробил свой табель и официально завершил работу.

Быстро сняв униформу, надетую поверх школьной рубашки, я запихнул её в свой школьный портфель и вышел из подсобки, не разговаривая ни с кем. Я старался сказать «Хорошей работы» менеджеру и другим работникам настолько вежливо, чтобы не показаться грубым.

Мне не хочется лишних разговоров, но я также не хочу вызывать к себе лишнего недовольства.

Выходя из магазина через заднюю дверь, я увидел луну, висевшую в ночном небе. Она сверкала, словно лёд. Испытывая приятное чувство свободы, я направился домой.

Мой дом находился примерно в десяти минутах ходьбы.

В темноте стояло полуразрушенное здание возрастом более пятидесяти лет. Арендная плата составляла 28 000 йен*. Если случится сильное землетрясение, оно, скорее всего, первым рухнет.

Я думаю, что 30 000 йен – это граница, после которой аренда становится приемлемой. Всё, что значительно ниже этой суммы, начинает демонстрировать свои недостатки во всей красе – грязь, неудобства, ветхость.

Когда я переезжал, мои родители предложили оплатить аренду. Если бы я захотел, я мог бы жить в гораздо лучшем месте.

Мои родители: моя мать и её второй муж – состоятельные люди. Если бы я сказал, что хочу жить в элитном высотном комплексе, они, возможно, согласились бы даже на это.

Но я выбрал именно это место. Аренда – 28 000 йен. Потрёпанный номер площадью в пять татами, совмещённый санузел и душ.

Я хотел оказаться как можно дальше от нормального общества. Хотел жить тихо, в таком уголке, где никто меня не заметит, в безмолвной и затерянной тени.

Вместо того чтобы жить на вершине небоскрёба, куда все снизу смотрят с восхищением, я предпочёл быть, словно мокрица, скрытой в темноте, невидимой для тех, кто смотрит сверху.

Я поднялся по ржавым красным ступеням лестницы многоквартирного дома. Они скрипели сильнее, чем следовало бы. При таких тонких стенах какой-нибудь нервный сосед мог бы взбеситься.

Но этого не случилось бы. Этот двухэтажный дом имел восемь квартир, но кроме меня там практически никто не проживал.

Некоторые квартиры были пустыми, другие использовались просто как склад. Людского присутствия почти не ощущалось. Благодаря этому я мог жить спокойно.

Я открыл дверь своей комнаты и вошёл внутрь. Пространство было маленьким. Но маленькая комната была намного лучше слишком просторной. Я поставил портфель, открыл окно и вышел на балкон. Передо мной расстилалась пустующая территория.

Огромное, пустое пространство. Наполненное лишь бескрайней тьмой.

После нескольких часов общения с людьми у меня вошла в привычку здесь немного остыть, позволив перегретому разуму успокоиться. Иначе я не мог заснуть.

Опершись локтями о перила балкона и бездумно глядя в расстилающуюся передо мной тьму, я как раз думал о ней – женщине, которая приходила покупать сигареты, – когда вдруг это произошло.

— Добрый вечер, – раздался рядом голос, и я вздрогнул от неожиданности.

Соседняя квартира была пустой ещё совсем недавно.

Наших балконов не разделяло никакого препятствия – они находились так близко, что при желании можно было запросто перепрыгнуть. И там стояла женщина.

На секунду мне показалось, что я галлюцинирую.

Она лениво облокотилась на перила, между пальцами держа сигарету – это была она. Та самая женщина, которая постоянно приходила в магазин за сигаретами.

— Номер двадцать пять-сан?..

— Номер двадцать пять?

— Э-э, нет, я хотел сказать…

— Хм?

— Вы ведь всегда приходите в магазин за сигаретами, правда? Номер двадцать пять-сан. Именно так я вас запомнил. Просто сказал, не подумав.

— М-м-м, понятно. Значит, в мыслях ты тайком называешь меня «Номер двадцать пять-сан», да?

— Простите…

— Да нет, ничего страшного. Я просто удивилась. Когда тебя внезапно называют по номеру, сразу думаешь: а не узнал ли он, что я отбывала срок в исправительной колонии?

— Что?

— Ну, знаешь, в тюрьме или в учреждении для несовершеннолетних заключённых людей называют по номерам, верно? Тогда меня тоже называли Номер двадцать пять-сан. А сигареты, которые я сейчас курю, – я их особо не люблю. Просто купила их тогда, потому что номер был таким же, и с тех пор привыкла.

— П-правда?

— Поверил? – женщина, Номер двадцать пять-сан, мягко рассмеялась, увидев моё ошеломлённое выражение лица.

Оказалось, она просто шутила.

Но я был потрясён. Я как раз думал о ней, и тут вдруг она стоит на соседнем балконе? Мне казалось, что я галлюцинирую.

— Вы недавно сюда переехали?..

— Да. Удобно до университета.

— Но ведь это место полный ужас, разве нет? Может быть, для парня сойдёт, но для девушки, наверное, возникает масса опасений.

— Правда? А мне кажется, здесь есть своя атмосфера. Мне даже нравится.

Чтобы считать это заброшенное место «атмосферным», требуется действительно железная воля.

— А ты, клерк-сан? Студент колледжа?

— Нет, я школьник.

— Вот почему ты показался мне таким молодым. Живёшь здесь со своей семьёй в этой пяти-татами комнате?

— Нет, один.

— М-м-м… – Номер двадцать пять-сан замолчала. Короткая пауза. Возможно, она решила, что затронула деликатную тему.

Школьник, живущий один. Такое не случается без каких-то сложных семейных обстоятельств. Обычно из-за чего-то запутанного и неприятного.

Я напрягся, ожидая, что она начнёт извиняться. Это было бы неловко. Но вместо этого она сказала нечто совершенно неожиданное.

— Это же круто.

— !..

— Что такое?

— Просто я думал, что вы будете меня жалеть или ещё чего.

— Школьник, который живёт свободно, вне зависимости от своих родителей. Я считаю это крутым. Я сама хотела сделать то же самое, когда была в старшей школе.

Сказав это, Номер двадцать пять-сан добавила:

— Но курить не особо круто. Наверное, мне следует потушить сигарету.

— Нет, всё в порядке.

Она, наверное, хотела проявить заботу, потому что я несовершеннолетний. Я поспешно остановил её, когда она уже собиралась потушить сигарету.

— Ветер не дует в мою сторону. Кроме того, сигарета ещё не догорела. Будет жалко, если вы её потушите.

— Правда?

— Да. Так что не беспокойтесь.

— Хе-хе. Ну тогда я не буду себя сдерживать.

Номер двадцать пять-сан, уже собиравшаяся затушить сигарету в пепельнице, снова поднесла её к губам. Сделала глубокую затяжку и медленно выпустила облачко дыма в ночное небо.

Причины, которые я привёл, чтобы остановить её, были ложью. На самом деле я хотел это увидеть. Хотел узреть, как она курит.

Раньше я представлял как она курит. Идеализированный образ в моём воображении. Но реальность оказалась намного прекраснее, чем я мог представить.

Я некоторое время смотрел, как она курит. Сигарета медленно сгорала, её огонёк светился, как бенгальский огонь.

— Пора, правда? – её тихие слова, прозвучавшие после того, как угольки сигареты окончательно погасли, стали сигналом конца нашего разговора. Не желая, чтобы это заканчивалось, я выпалил вопрос:

— Вы ведь всегда покупаете только одну пачку сигарет за раз? Почему так?

— Тебя это интересовало?

— Ну, да.

— Хе-хе. Ну…

Номер двадцать пять-сан улыбнулась с пониманием.

— А что, если я скажу, что покупаю по одной пачке, потому что хочу видеть тебя, клерк-сан?

— Что?

— Хе-хе. Мне было очень приятно побеседовать с тобой, клерк-сан. Теперь, когда мы соседи, надеюсь, что будем хорошо ладить.

Подхватив пачку сигарет и пепельницу кончиками пальцев, Номер двадцать пять-сан сказала:

— Ну что ж, до встречи. Спокойной ночи.

С этими словами она вернулась в свою комнату.

На балконе воцарилась тишина, оставив меня одного.

— «Ну что ж, до встречи».

Я ещё долго стоял на балконе, оцепенев. Голова и тело мои были ещё слишком горячими, чтобы возвращаться внутрь.

***

Говорят, что если долго не разговаривать, можно забыть, как пользоваться голосом. На работе такого не происходит. Работа в сфере обслуживания клиентов заставляет говорить. Но в школе мне иногда кажется, что я и в самом деле начинаю терять эту способность.

Почему? Потому что у меня нет ни одного человека, с кем можно было бы поговорить.

У меня не было ни одного друга в моём классе.

Даже те, кто считают себя интровертами, не говоря уже об экстравертах, имеют друзей. Ученики одного социального уровня объединяются в группы, образуя свои круги. В классе чётко прослеживается иерархия. И всё же я не принадлежу ни к одной из этих групп. Я – ничто.

Экстраверты обсуждают видео в ПикТоке или посты в Минстаграме, а интроверты восторженно болтают про аниме или мобильные игры. А я в это время одиноко сижу за своей партой, читаю роман и остаюсь совершенно оторванным от всех.

Я любил книги. Потому что пока читаю, я действительно могу быть наедине с собой.

Но вокруг меня не было ни одного человека, которому тоже нравились бы книги. По крайней мере, в моём классе. Я никогда не встречал никого, с кем мог бы поговорить о них.

Иногда мне даже приходит в голову: а вообще читает ли ещё кто-нибудь в этом мире художественные романы?

С того момента, как я приходил в школу утром, до самого окончания занятий днём, я полностью погружался в мир книг. Бывало, что целый день проходил без единого слова, сказанного кому-либо, пока я не выходил за школьную калитку.

После уроков я шёл на свою подработку – работу, которую делать не хотел, надевал зелёную униформу, которую носить не хотел, и работал, лишь молясь о том, чтобы смена закончилась как можно скорее. Превращая драгоценное, невозобновимое время своей единственной в жизни жизни в 1100 йен в час.

Без разницы, прошёл этот час в радости или в страданиях – он всегда стоил 1100 йен. Никакой разницы. До недавнего времени это были 1100 йен, пропитанные страданием. Но теперь кое-что немного изменилось.

Около девяти вечера. Как обычно, она пришла в магазин. В одежде тёмно-зимнего цвета она прямо направилась к кассе, даже не взглянув на другие товары.

— Добрый вечер. Одна пачка номер двадцать пять, пожалуйста.

Как всегда, я взял пачку сигарет с полки и просканировал её. Она взяла пачку и робко улыбнулась.

— Шпасиба!

Я понял, что она говорит «спасибо». Она всегда так делала. Но какой это был язык? Мне показалось, что он родом с севера. Когда она ушла, я немного подумал и вдруг понял – о, это русский.

Почувствовав удовлетворение от этого открытия, я вдруг был грубо перебит.

— Эта женщина часто сюда заходит? Та ещё штучка.

Это был студент колледжа, с которым мы работали в одну смену. Его волосы были выкрашены, лицо слегка одутловатое. Похоже, он постоянно был на пьянках и разорялся. Он уже рассказывал об этом раньше, сам по себе, с лёгкой гордостью.

На сменах он почти всегда был прилипшим к телефону. Называл себя «Сакэ-баг» – прозвище, произошедшее от его пристрастия к алкоголю. Он смотрел популярное аниме только ради того, чтобы иметь о чём поговорить с девушками, и с гордостью называл себя отаку.

— Выглядит такой благородной, но курит. Возбуждать этот, как бы сказать… контраст? Я вообще слаб к таким контрастам, знаешь.

Знаю я, не знаю… Мне не казалось, что в нём есть что-то особенное. Что люди вообще находили в нём интересного? Он, похоже, был уверен, что весь мир видит его правильно и точно. Такая самоуверенность была мне чужда. Я ей завидовал, но одновременно она меня раздражала.

— Но когда девушка курит, это обязательно из-за влияния парня. Девушки, которые курят или играют в пачинко? Точно начали из-за бойфренда или бывшего.

— Ага.

— Выглядит как студентка, правда? Но я никогда не видел её на кампусе. Красивую такую сразу замечаешь.

— Возможно.

— Может, она в курилке. Если замечу её там, сделаю ход. Эноччи, поддержи меня, ладно?

«Эноччи» – это я. Юито Эноки, поэтому Эноччи. Он дал мне это прозвище без спроса ещё на нашей первой смене.

Он постоянно рассказывал, какие у него жаркие пьянки, сколько замечательных людей он знает, на каких девушек сейчас охотится – всё это без моего запроса. Казалось, он считал ценность своей жизни мерой своих связей, количеством девушек, с которыми был, и названием компании, которая предложила ему работу.

Вообще-то, мне было всё равно. Наверное, он не был плохим человеком. Но когда я узнал, что он учится в университете неподалёку, у меня в голове мелькнула мысль: даже если я буду старательно учиться и поступлю в хороший вуз, мне всё равно не уйти от таких, как он. В школе, на работе – вероятно, всю оставшуюся жизнь они будут рядом.

В дни, когда я работал с ним в одной смене, усилия, потраченные на заработок этих 1100 йен, казались значительно тяжелее. И после работы требовалось больше времени, чтобы остудиться под ночным ветерком, прежде чем я смог бы заснуть.

Я вспомнил, что сказал ранее Сакэ-баг.

Мысль о том, что Номер двадцать пять-сан начала курить из-за влияния какого-то парня.

От одной этой идеи мне стало неприятно.

Единственное, чего я мог желать, – чтобы этим парнем не оказался кто-то вроде Сакэ-баг.

Поработав до десяти вечера и заработав 6600 йен, я зашёл в ближайший супермаркет, купил бенто со скидкой 50% и пошёл домой. Я доел холодное, недорогое бенто. На вкус было, может, нормально, а может, и нет. Моих вкусовых сосочков не хватало, чтобы определить. Я знал только одно – оно не покрывало суточную потребность в питательных веществах.

После еды я, как обычно, вышел на балкон.

Открыл банку кофе, которую купил вместе с бенто. С наслаждением ощущая горький вкус без сахара, я смотрел на ночь, расстилающуюся над пустырем, когда вдруг услышал её голос.

— Добрый вечер~! Хорошо поработал сегодня.

Она была на балконе соседней комнаты. Облокотившись на перила, она держала между тонкими бледными пальцами сигарету, которую только что купила.

— Тоже вышел подышать ночным воздухом, клерк-сан?

— Да, после смены нужно, иначе не заснёшь.

— Понимаю. После долгого времени с людьми это утомительно.

— У вас тоже так бывает, Номер двадцать пять-сан?

— Шумные места и толпы – не для меня. Поэтому мне здесь нравится. Почти не слышно шума мира.

Это действительно было тихое место. Далеко от дорог, поблизости нет кафе или ресторанов. Перед балконом расстилался пустырь, а сбоку находилось кладбище.

Мой взгляд упал на пепельницу, стоявшую на её перилах. Там лежало несколько окурков, холодные, как пепел мёртвых.

— А вы много за день выкуриваете?

— Я ждала, когда ты выйдешь.

— Правда?..

— Хе-хе. Кто знает?

Номер двадцать пять-сан слабо улыбнулась и лениво выпустила дым из сигареты, будто наполовину спала.

Я внезапно вспомнил, что сказал Сакэ-баг. Причину, по которой она начала курить. Что курение и пачинко – это всегда следствие влияния парня. Я мог притвориться глупцом и спросить её об этом.

Но я не мог.

Перед ней я не хотел казаться глупым. Я хотел показаться умным. Хотел скрыть, что на самом деле я просто дурак.

— Сколько часов ты обычно работаешь, клерк-сан?

— Шесть часов. С четырёх дня до десяти вечера.

— С четырёх? Успеваешь ли ты после школы?

— Рядом находится.

— А, значит, ты учишься в старшей школе Нузе?

— Да.

— Понятно. Значит, ты мой кохай-кун.

— То есть и вы учились там, Номер двадцать пять-сан?

— Да.

Оказалось, мы учились в одной и той же школе. Номер двадцать пять-сан была моей старшей по курсу.

— Это место как раз между моим университетом и твоей школой, так ведь? Удобно для обоих нас добираться.

— Кстати, в какой университет вы ходите, Номер двадцать пять-сан?

Она назвала свой университет и факультет.

Как и ожидалось. Тот же университет, что и у Сакэ-баг. Он был на экономическом, а она – на филологическом, так что их пути могли пересекаться на кампусе.

— Филологический, значит, вы читаете книги?

— Да. Особенно люблю художественные романы.

— О, я тоже читаю романы.

— Правда?

— Да. У меня нет денег покупать их по полной цене, поэтому беру много подержанных.

— Я тоже беру подержанные или беру в библиотеке.

— А какие вам нравятся?

— В основном литературная проза. Миэко Каваками, Ёко Огава, Саяка Мурата.

— Мне тоже нравятся. Мне очень понравился «Плавание с слонами, держа кота».

— Про шахматы? Я его просто обожаю.

Это был первый раз, когда я почувствовал связь с кем-то через то, что мне действительно нравилось. Разговор о чём-то, о чём никто в школе не знал, с живым человеком. Сам факт, что где-то рядом существовал человек, который любит то же, что и я, – стал для меня шоком.

Мы некоторое время говорили о книгах. К тому моменту, как в её пепельнице накопились пепел и окурки, я заметил кое-что в углу её балкона.

— А что это за мешки с мусором?

Там стояло несколько набитых до отказа мусорных пакетов.

— А, эти? Я пропустила сбор. Он был с утра пораньше. К тому времени, как я просыпаюсь, машина уже уезжает.

В этом доме можно выносить мусор только утром в день сбора. Если бы здесь был закрытый контейнер, можно было бы оставить мусор с вечера, но здесь только сетка, и если вынести мешки заранее, вороны их разорвут.

Если не успеть выбросить мусор до десяти утра, когда приезжает машина, – пиши «пропало».

— Я ночной человек, понимаешь. Утро – моё слабое место. В школе я всегда опаздывала. Даже сейчас беру только дневные занятия.

— В университете же можно выбирать расписание, разве нет?

— Да, но проблема в том, что если так пойдёт дальше, я никогда не смогу вынести мусор, и моё жильё превратится в свалку.

— Тогда почему бы мне не вынести его за вас?

— Что?

— Если вы оставите мешки на балконе вечером перед днём сбора, я вынесу их вместе со своим, когда пойду в школу утром.

— Правда?..

— Да. Мне всё равно нужно выносить свой мусор.

— А тяжело не будет?

— Один-два лишних мешка особой разницы не сделают. К тому же на работе я каждый день таскаю куда более тяжёлые вещи.

— Я буду очень благодарна.

Сложив руки, она сказала:

— Тогда, можешь начать с следующего раза?

— Конечно.

Я взял мусорные мешки с её балкона. Наши балконы находились достаточно близко – передать их было легко, просто протянув руку. Мешки были прозрачными. Если бы я захотел, я мог бы увидеть, что внутри. Но пока я просто оставил их здесь до утра.

— Благодаря тебе, клерк-сан, моё жильё не превратится в свалку.

Номер двадцать пять-сан улыбнулась с облегчением.

— Но немного стыдно, что кто-то видит мой мусор.

— Я постараюсь не смотреть, так что не переживай.

— Хе-хе, настоящий джентльмен. О, в следующий раз обязательно должным образом поблагодарю тебя.

— Не стоит беспокоиться.

— Но я хочу. Подумай, чего бы ты хотел. Если ты сам не выберешь, я решу за тебя.

— Ладно, раз так, подумаю.

— Хорошо. Ну что ж, спокойной ночи.

С этими словами она вернулась в свою комнату.

Ещё некоторое время я стоял в ночном ветерке, думая, чего бы я хотел в знак благодарности. Но в итоге так и не смог придумать ничего конкретного.

***

Сегодня у меня не было смены.

После уроков, пока мои одноклассники расходились по кружкам, на подработку или просто гулять, я быстро покинул класс один. У меня не было денег, чтобы куда-то пойти, не было никого, с кем можно было бы пойти, и интереса к этому тоже не было. Поэтому, побродив немного в библиотеке, я сразу отправился домой.

Выходя из школьного здания, я слышал крики бейсбольной команды с поля и музыку, доносившуюся от оркестра в школе.

Оживлённый шум. Звук юности. Он вызывал во мне чувство дискомфорта.

Ощущение, что я здесь чужой. Это место не было моим. Я прошёл по аллее, окружённой деревьями, от здания школы к выходу за ворота.

Шум постепенно стих. Как и ожидалось, сегодня я так и не разговаривал ни с кем.

Пройдя через тихий жилой район, я увидел своё здание. Подходя ближе, я заметил знакомое лицо, идущее навстречу.

— Привет. Учеба закончилась?

Это была она – Номер двадцать пять-сан.

— Да. А у вас?

— Только что вернулась с университета. О, кстати, спасибо, что вынес мусор на днях.

— Не стоит. Просто кладите мешки вечером перед днём сбора на балкон, или даже прямо перед дверью. Я возьму их с собой, когда пойду в школу.

— Ты прям выручил.

Она сказала это, а потом, словно вспомнив что-то, добавила:

— И ещё, ты уже подумал об этом?

— О чём?

— О том, чего бы ты хотел в знак благодарности за помощь с мусором.

— А, об этом, – ответил я. – Извини, я ещё не совсем…

Дело не в том, что я забыл. Я действительно думал об этом. Просто не мог прийти к какому-либо решению. Моя самосознательность мешала, и я не мог найти ничего подходящего.

— Тогда как раз вовремя. Что если я поблагодарю тебя прямо сейчас?

— Чем?

— Кофе. От меня.

Она повела меня в кафе минутах в десяти ходьбы от дома. Фасад был обвит плющом, а уютный интерьер создавал атмосферу спокойствия.

Заведением управлял старик, единственный работник, и других посетителей не было. Спокойная атмосфера этого места казалась почти будто оно намеренно отказывается от популярности.

Мы сели за столик в дальнем углу. Она заняла внутреннее место, а я сел ближе к входу. К нам подошёл старик, чтобы принять заказ.

— Один бленд кофе, – сказала она, — А ты, клерк-сан?

— Мне то же самое.

— Два бленд кофе, пожалуйста.

Когда старик ушёл, я осмотрелся вокруг и сказал:

— Я даже не знал, что здесь есть кафе.

— Здесь отличная атмосфера, да и можно курить, поэтому я часто сюда прихожу.

Она положила на стол пачку сигарет и зажигалку.

— Не возражаешь, если я закурю?

— Конечно нет, не обращайте внимания на меня.

— Спасибо. Тогда я воспользуюсь этим.

Она достала сигарету, прикурила её и лениво выпустила дым в воздух. Впервые я видел, как она курит, находясь напротив неё.

Заметив мой взгляд, она улыбнулась.

— Что такое? На лице что-то?

— Нет, просто… это первый раз, когда я вижу, как вы курите в анфас.

— А, да. Обычно это происходит на балконе, верно?

Её профиль, когда она курила ночью на балконе, казался мне прекрасным. Но и видеть её теперь в анфас было не менее завораживающе.

Я мог бы смотреть на неё вечно.

— Кстати, когда старик подошёл принять заказ, он выглядел немного растерянным. Наверное, потому что ты назвала меня «клерк-сан».

— Хе-хе, да, возможно, это было странно. Может быть, мне лучше называть тебя «кёхай-кун»?

— Можно и так.

— Что тебе больше нравится, клерк-сан? «Клерк-сан» или «кёхай-кун»? Или есть что-то ещё, что ты хотел бы?

— Мне всё равно. Но, если подумать, прозвище «Номер двадцать пять-сан» тоже довольно странное.

— Мне как раз нравится. Когда тебя называют по номеру, чувствуешь себя как андроид.

— Андроид?

— Ты читал «Драконий жемчуг»? Я очень люблю Андроид 18. Даже после того, как она выходит замуж, её муж продолжает называть её «восемнадцать». Разве это не забавно? У неё ведь есть настоящее имя, знаешь ли.

— Да, верно.

— Я ей завидую. Андроиды не стареют, их внешность никогда не меняется. Они могут оставаться вечными.

— Но если её муж – человек, разве она не окажется в итоге одна? Все вокруг неё рано или поздно умрут.

— Разве не хорошо иметь возможность проводить их? Те, кто ушли, со временем становятся идеализированными. Ты забываешь плохие воспоминания, все недостатки. Ты можешь жить вечно, сохраняя только прекрасные, безупречные воспоминания. Разве это не замечательно?

Возможно. По крайней мере, ты сможешь продолжать любить их такими, какими они запомнились, даже если это не соответствует их истинной сущности.

— Кофе что-то задерживается…

— Старик работает здесь один. Здесь время течёт чуть медленнее, чем снаружи.

— О, я не жаловался. Просто пытался заполнить паузу. Я могу подождать.

— Хе-хе, давай поболтаем, пока ждём.

Номер двадцать пять-сан потушила свою сигарету, которая стала короткой, как гусеница, в пепельнице. Когда искра погасла, она спросила:

— Ну как, учеба, клерк-сан?

— Про что вы?

— Интересно ли там?

— Интересно или нет… Нет, неинтересно, – честно ответил я. Она улыбнулась, выглядя при этом почему-то довольной.

— Понятно. Неинтересно, значит? У тебя много друзей?

— А по мне видно?

— Говорят, у насильников чаще бывает семья и дети, чем у одиноких людей.

— Вы, наверное, хотите сказать, что внешность не совпадает с внутренним содержанием, но этот пример такой резкий, что он выбивает из колеи.

Я не выгляжу общительным. Моя внешность отражает мою суть. Я не двуличен, но обе стороны одинаково грязны.

— У меня вообще нет друзей.

— Прям вообще?

— Ни одного. Бывает, что весь день в школе я не разговариваю ни с кем.

— Ты что, проходишь какой-то самоизоляционный челлендж?

— Нет, не то чтобы. Я понимаю, что с друзьями намного лучше, чем без них. Хотя слишком много – тоже проблема. Я просто не успеваю за настроением всех. Популярные ребята в центре класса – мне неинтересно то, о чём они говорят. Но и за теми, кто на периферии, я тоже не поспеваю. Говорят, дружба не длится, если у тебя нечего предложить. А у меня нечего дать. Я не очарователен, не умею красиво говорить. А сидеть в соцсетях или смотреть аниме только ради того, чтобы было о чём поговорить, кажется… неправильным.

Я хочу получать удовольствие от вещей ради самих вещей. Потреблять их только для того, чтобы установить контакт с людьми, – это использовать их, и это выглядит нечестно.

— Понятно. Значит, ты действительно сложный человек, клерк-сан.

— Да, в целом именно так. Это всё точно подводит итог. Но если задуматься, разве нормально жить без друзей?

— А разве нет? Мне кажется, это нормально.

— Правда?

— Да. Это делает проще приглашать тебя куда-нибудь.

— То есть, для вас так лучше?

— Хехе, а это плохо?

— Не знаю. Наверное, нет.

И в этот момент старик принёс наши два смешанных кофе. Чашки были поставлены перед нами, над тёмной поверхностью поднимался пар. Обычно я добавлял сахар, но сегодня не стал. Потому что она пила свой кофе чёрным.

Номер двадцать пять-сан наклонила чашку, делая глоток горячего смешанного кофе. Глядя на неё, я не смог сдержать вопроса, который внезапно пришёл мне в голову.

— А вам… не горячо?

— У меня иммунитет против «кошачьего языка».

— Нет, не это.

— Хм?

— Твой язык…

— А, пирсинг?

Её язык, в центре которого красовался пирсинг. Серебряный блеск выглядел холодно и металлически.

Казалось, что от горячего напитка он должен нагреваться.

— Совсем не нагревается. Хочешь потрогать?

— Что?

— Вот, – она высунула язык, который до этого скрывался, прямо передо мной. Бледно-розовый язык. Он блестел, был влажным и соблазнительным, как обнажённый орган. В его центре поблёскивал серебряный шарик.

Было ощущение, что я вижу что-то запретное. На меня нахлынуло чувство вины. Но я не мог отвести глаз. Не замечая того, как всё остальное в поле моего зрения исчезло, мой взгляд застыл лишь на её красном языке.

— Можно?.. – с высунутым языком она слегка кивнула. Я убедился, что старик не смотрит, и осторожно прикоснулся кончиком пальца к её языку.

Он не был горячим.

Он был никаким.

Сам язык был намного теплее.

Скользкое, тёплое ощущение её языка. И на этом фоне – резко выделявшееся искусственное, механическое ощущение серебряного пирсинга.

— Видишь? Совсем не горячий, правда?

Да, не горячий. Но всё моё тело будто пылало. Прикосновение к её пирсингу на языке казалось таким, словно я касаюсь чего-то крайне интимного. Части её тела, к которым никто не должен прикасаться.

Безжизненное ощущение пирсинга и тёплая, скользкая текстура её языка остались на моём пальце и в моём сознании, отказываясь исчезать.

***

Как всегда, я был один в школе. В этом нет ничего удивительного. Я не прилагал никаких усилий, чтобы что-то изменить. Девушка, падающая с неба, как в каком-нибудь романтическом рассказе, в реальной жизни просто так не появляется.

К тому же, мне и не хотелось, чтобы что-то менялось.

Во время обеденного перерыва, пока все остальные собирались вместе, чтобы поесть, я быстро покидал класс. Быть одному – это нормально, но есть один обед в классе – нет.

Одиночество в собственной комнате ощущается совершенно иначе, чем одиночество среди толпы людей. Последнее заставляет чувствовать себя гораздо более одиноким и жалким.

Может быть, если бы я ел один, какой-нибудь добрый одноклассник почувствовал бы ко мне жалость и пригласил бы присоединиться к компании. Он сделал бы это из добрых побуждений. Но я бы почувствовал в этом жалость или сочувствие. Это было бы похоже на благотворительность.

И тогда я бы почувствовал себя невыносимо униженным.

Я не считаю, что одиночество – это плохо, но иногда оно заставляет меня чувствовать, будто это так. Поэтому я ем обед где-нибудь вне класса.

На окраине школьной территории, за специальным учебным корпусом, есть заброшенное место. Оно заросло сорняками и глубоко затенено карнизами здания.

Это узкое, тесное пространство, куда редко кто заглядывает.

Ученики, которые хотят поесть на свежем воздухе, отправляются во внутренний двор – туда, где просторно, светло, красиво и стоят скамейки.

Я сел на бетон, развернул якисоба-пан, купленный в школьном магазине, и начал есть. На вкус он был, может, неплохой, а может, и нет. Хлеб из школьного магазина обычно такой.

— Эй, Эноки-кун, вот ты где.

Я методично жевал якисобу, не получая от еды никакого удовольствия, как вдруг раздался голос.

Сквозь заросли сорняков пробиралась мой классный руководитель.

Учительница Кохару Акэсака. Короткие волосы, миниатюрная фигура. На ней была светло-коричневая куртка и брюки.

У неё молодое лицо, да и сама она не старая – кажется, второй год работает, так она сама говорила. Ученики ласково называли её «Кохару-тян».

— Можно составить тебе компанию?

— Это не моя собственность, так что я не могу запрещать.

— Ну можно же просто сказать «да»… Звучит как будто неохотно…

И правда неохотно. Я не особенно радовался её появлению.

Выражение лица Кохару-сэнсэй стало немного смущённым. Она села рядом со мной, оставив между нами примерно расстояние в человеческий рост. На землю она не садилась – вероятно, не хотела испачкаться. Прислонившись к стене, она устроилась в позе, напоминающей полусидячее положение на физкультуре.

— Фух, утренние уроки вымотали… И ещё три часа впереди – просто ужас… А после школы ещё и клубные занятия.

Жалуясь, Кохару-сэнсэй открыла пакет с коппе-пан.

— А в выходные я целыми днями провожу время в клубе, который мне даже не нравится. И за всё это получаю всего 3000 йен в день. Разве это не безумие? На подработке я бы зарабатывала намного больше.

Как фокусник, достающий бесконечные флажки из шляпы, она продолжала вываливать одну жалобу за другой. Наверное, в её маленьком, хрупком теле накопилось немало недовольства.

Обычно Кохару-сэнсэй не так цинична. В классе она всегда улыбается, говорит только позитивные вещи. Именно поэтому ученики видят в ней светлого и жизнерадостного учителя. По крайней мере, должны видеть.

Но во время обеденных перерывов Кохару-сэнсэй приходит именно сюда, туда, где бываю я, и позволяет себе выплеснуть все свои жалобы, открывая сторону своей личности, которую не показывает другим ученикам.

Сначала я подумал, что это своего рода проявление жалости. Что она проверяет, как я себя чувствую, потому что я один, и пытается завоевать моё доверие, показывая свою уязвимость, чтобы я открылся и стал частью класса.

Поэтому однажды я сказал ей прямо:

— Если вы проявляете внимание из-за того, что беспокоитесь обо мне, то не надо. Со мной всё в порядке.

— Что?

— Если вы подходите ко мне, потому что я одиночка, то всё нормально. Я вполне справляюсь без друзей.

Чувствовать к себе жалость было ещё хуже, ещё более жалким, чем просто быть одному. Я не воспринимаю своё положение как повод для отчаяния, и уж точно не хочу, чтобы другие жалели меня без моего согласия.

Она, должно быть, поняла смысл моих слов, потому что пояснила:

— О, нет, дело не в этом. Если тебе нравится быть одному, то это прекрасно. Если бы ты страдал, я бы хотела помочь, но если ты доволен, я не буду вмешиваться. Просто и я тоже хотела бы проводить обед в одиночестве. Но хороших мест почти нет. Так что, если ты не против, Эноки-кун, я бы хотела делить это место с тобой.

Это место – моя единственная гавань, единственное место, где я могу найти покой. Оно незаменимо. Но я не имею права выгонять отсюда Кохару-сэнсэй.

Так мы начали иногда проводить обеденные перерывы вместе. Не каждый день, конечно.

Иногда я вместо этого уходил в библиотеку, а иногда её приглашали пообедать с другими учениками или задерживали вопросы по урокам.

— Зачем вообще становиться руководителем клуба, если он тебе не нравится?

— Потому что они постоянно умоляли меня взять эту должность.

— Вы могли бы отказаться.

— Если бы всё было так просто, никто в мире не имел бы проблем. В жизни полно вещей, от которых нельзя просто так отмахнуться.

Она произнесла это с таким тоном, в котором чувствовалась горечь, накопленная за годы. Не совсем то, что учитель должен говорить ученику.

— Все учителя – люди, у которых остались только приятные воспоминания о школе. Они не считают зазорным всю жизнь провести в школьной системе и высокомерно обращаться с официантами в барах. Они не могут понять, почему кто-то не хочет быть руководителем клуба.

— А разве вы сами не такая, Кохару-сэнсэй?

— Ни в коем случае. В своём классе я была тише воды, ниже травы. Совершенно обычная.

— Как странно. Вы ведь всегда весело ведёте себя в классе, и все вас любят. Я думал, что в школе вы были одной из популярных девочек.

— Это я принуждаю себя быть жизнерадостной. Если бы все узнали, что на самом деле я мрачная и ничем не примечательная, возможно, стали бы смотреть на меня свысока.

— Смотреть на вас свысока?

— Как только ученики начинают смотреть на тебя свысока, для учителя всё кончено, – сказала Кохару-сэнсэй тем самым тоном, каким никогда бы не стала говорить та Кохару-сэнсэй, которую знали все.

— Тогда зачем вы вообще стали учителем?

— Что? Откуда вдруг такой вопрос?

— Ну, вы же говорили, что у вас не было хороших воспоминаний о школе? Разве не странно оставаться в школе взрослым, работая там?

— М-м-м. Когда я была ученицей, я очень ненавидела учителей. Ты ведь знаешь, как они бывают слишком снисходительны к популярным детям?

Такое отношение действительно существует.

— Они сами присоединялись к популярным, чтобы издеваться над обычными детьми, или полностью игнорировали тех, кто тихий и страдает. Это меня очень злило. Поэтому я подумала: если стану учителем, то обязательно буду обращать внимание на таких обычных, ничем не примечательных детей, как я сама. Наверное, именно потому, что у меня не было хороших воспоминаний о школе, я захотела помогать таким детям – спасти ту прежнюю себя, так сказать. Но когда я реально стала учителем, я обнаружила, что постоянно следила за реакцией популярных учеников, боялась, что они начнут смотреть на меня свысока. Гораздо легче быть мягкой с популярными – так всё протекает гладко. Ведь они контролируют атмосферу в классе. Я поняла это уже будучи учителем. Обращать внимание на тихих учеников особой выгоды не приносит.

Кохару-сэнсэй горько усмехнулась.

— Если бы ученица, которой я была, увидела меня сейчас, она бы ужасно разочаровалась… Подумала бы: «Ты стала именно тем учителем, которого ненавидела».

— Но я думаю, вы хорошо справляетесь, Кохару-сэнсэй.

— Ты правда так считаешь?..

— Да. Вы обращаете внимание не только на популярных, но и на других учеников.

Не знаю, как она сама себя оценивает, но мне кажется, что Кохару-сэнсэй относится ко всем честно. По крайней мере, больше, чем любой другой учитель, которого я знаю.

Может быть, это было слишком самоуверенно с моей стороны как ученика. Но её реакция оказалась совсем не такой, как я ожидал.

— Ух, как это приятно слышать… Особенно от тебя, Эноки-кун, ведь ты явно не из тех, кто говорит приятные вещи ради вежливости.

Она произнесла это медленно, будто наслаждаясь этими словами.

— Но, знаешь, если ты кому-нибудь расскажешь, что я наговорила, мне будет полный конец. Я сказала довольно плохие вещи. Например, что все учителя имеют только приятные воспоминания о школе или ведут себя высокомерно в барах.

— Я никому не скажу, – ответил я, — К тому же, мне не с кем делиться.

— А, да, точно. Справедливо. Это успокаивает.

Кохару-сэнсэй улыбнулась, выглядя по-настоящему облегчённой.

— Наверное, одна из причин, по которым я рассказываю тебе всё это, в том, что я знаю: ты никому не скажешь. Тебе от этого неудобно?

Не особенно. Лучше быть откровенным, чем чересчур деликатным.

— А знаешь, Эноки-кун, ты в последнее время стал немного другим.

— Правда?

— Да. Ты кажешься гораздо счастливее, чем раньше. С тобой что-то хорошее случилось?

— Ничего такого особенного…

Я был удивлён. Получается, Кохару-сэнсэй действительно внимательно наблюдает за своими учениками.

Прозвенел звонок, сигнализирующий об окончании обеденного перерыва. Услышав его, Кохару-сэнсэй выдохнула стон, глубже самого океана.

— Блин… Обед закончился… Ну что ж, пора возвращаться.

С решительным видом она встала и повернулась ко мне.

— Я пойду первой. Не опаздывай, Эноки-кун. Иногда снова послушай мои жалобы.

Она легко хлопнула себя по щекам, надевая маску улыбки и доспехи бодрости. Затем направилась от задней части школьного корпуса обратно в класс.

***

Ежедневные ночные встречи с Номер двадцать пять-сан на балконе продолжались.

После своей смены я выходил на балкон, чтобы остыть, и иногда находил её там – она лениво курила сигарету.

— Добрый вечер~! Хорошо поработал сегодня.

— Добрый вечер.

В магазине у дома мы – покупатель и продавец, обмениваемся лишь шаблонными фразами. А здесь мы – соседи. Мы можем говорить по-настоящему.

Мы болтали некоторое время ни о чём особенном. Темы были действительно пустяковыми: книги, которые недавно прочитали, места, куда ходили, что бы мы делали, если бы город захватили зомби. Разговоры такие же лёгкие, как дым, исчезающие к утру без следа.

Но иногда мы говорили и о школе.

— Ты завёл новых друзей с тех пор, как мы в последний раз разговаривали, клерк-сан?

— Нет. Если ты не нашёл друзей к апрелю, то почти всё. К моменту окончания Золотой недели все отношения уже сложились. Игра окончена.

— Всегда есть шанс на рывок в последнем иннинге при двух аутах.

— Возможно. Но бьющий уже и не хочет выходить к стойке. Я слишком привык быть один.

— Значит, остаёшься «одиночкой-кун», да?

— Да, теперь я «одиночка-кун».

— Хе-хе. Понятно.

Время от времени она спрашивала, появились ли у меня друзья в школе, и каждый раз я отвечал отрицательно.

Каждый раз она слегка улыбалась, выглядела странно довольной. Почти так, будто хотела, чтобы я оставался одиноким. Не из тех ли она людей, которым приятны чужие неудачи? Хотя, если честно, мне не было особенно неудобно или тяжело.

— Но впечатляет, что ты каждый день ходишь в школу без опозданий.

— Если я хоть раз прогуляю, мне кажется, что я уже никогда не вернусь. Да и не у кого будет списывать конспекты.

Если бы я пропустил один день, я бы сразу отстал от программы. У меня нет возможности просто так пропускать занятия. Я должен тащить себя туда, невзирая ни на что.

— Кстати, какой были вы в старшей школе, Номер двадцать пять-сан?

— Я ужасно плохо переносила утро и никак не могла проснуться. Опаздывала каждый день. По редким случаям, когда я всё-таки приходила вовремя, учителя были в шоке.

— Вот это да.

— Если опаздываешь или пропускаешь восемь раз, ты теряешь право на рекомендацию от школы для поступления в университет. Я была дисквалифицирована ещё в середине апреля первого года учёбы.

— Середина апреля первого года? Это быстро.

— Я была самой быстрой тогда, и, думаю, этот рекорд до сих пор стоит. Хотя, конечно, нечем гордиться.

— Было бы тяжело, если бы вы состояли в клубе с утренними тренировками.

— Хе-хе. Скорее всего. Меня бы быстро выгнали.

— А вы вообще были в каком-нибудь клубе?

— Как ты думаешь, в каком клубе я НЕ состояла, клерк-сан?

— Не в каком была, а в каком НЕ была?

— Это как «Сапёр». Если угадаешь мой клуб, бомба взорвётся. Какой самый безопасный выбор?

— Баскетбол, может быть?.. Софтбол тоже кажется безопасным.

— М-м-м. Вот как ты меня видишь, клерк-сан.

— Просто мне кажется, что вы не были в спортивном клубе. Если бы были, вряд ли сейчас курили.

— Только потому, что кто-то в спортивном клубе, не значит, что он не будет курить. Когда я была несовершеннолетней, чаще всего курили именно спортсмены – игроки бейсбольных или футбольных команд, правда?

— Ну, тогда возможно. Так в каком вы были?

— Угадай – и я скажу.

— Но если это «Сапёр», то правильный ответ вызывает взрыв. Что произойдёт, если взорвётся?

— М-м-м. Может, я выпущу тебе в лицо струю сигаретного дыма.

— Это будет едва заметно, но очень неприятно.

Она слегка улыбнулась, стряхнула пепел своей сигареты в пепельницу и сказала:

— Но если серьёзный парень вроде тебя будет общаться с такой хулиганкой, как я, он может подхватить плохие привычки.

— Думаете, что я серьёзный, но это не так. Иногда я прогуливал школу и в средней школе.

— Средняя школа – это же до того, как ты начал жить один, верно? Разве родители не ругали тебя за прогулы?

— Я старался, чтобы они не узнали. Утром я делал вид, что иду в школу, и возвращался в обычное время, будто бы был там весь день.

— Но разве школа не звонит домой?

— Поэтому я заранее отключал домашний телефон, чтобы никто не смог дозвониться. В дни физкультуры я немного пачкал свою форму перед тем, как идти домой.

— Хе-хе. Ну и стратег, а?

Номер двадцать пять-сан рассмеялась, её горло издало тихий, радостный звук. В тот момент её зрелая маска чуть спала, открывая проблеск девчачьей невинности.

Было приятно видеть, как мои рассказы заставляют кого-то смеяться. Может быть, именно поэтому люди и хотят заводить друзей.

После этого мы ещё некоторое время болтали ни о чём, и как-то разговор незаметно свернул на то, где я ем обед.

Я рассказал ей про место за специальным корпусом, заросшее сорняками, куда почти никто не ходит. Именно там я всегда ем.

— Я тоже раньше пользовалась этим местом, – сказала она.

— Правда?

— Да. Там тихо, вокруг никого нет. Для меня это место было как необитаемый остров, куда можно было сбежать, когда не хотелось разговаривать ни с кем.

Мне было приятно узнать, что мы использовали одно и то же место. Она тоже однажды уплывала на этот остров. Это создавало ощущение связи.

— Да, точно. Хотя для меня это не совсем необитаемый остров.

— Почему?

— Иногда туда приходит мой классный руководитель. Она тоже знает это место. Мы иногда едим там вместе.

Я сказал это, думая о Кохару-сэнсэй, которая приходит на мой уединённый остров, раскрывает сторону, скрытую от других, а потом уходит.

— М-м-м. Это женщина?

— Да, ну…

— Молодая?

— Говорит, что второй год работает учителем.

— М-м-м-м…

После короткой паузы Номер двадцать пять-сан протяжно промычала, словно комариный писк. Облокотив щеку на руку у перил, она медленно выпустила облачко сигаретного дыма. Её выражение лица стало слегка скучающим.

— Я что-то странное сказал?

— Не совсем. Просто я думала, что у тебя нет никого, с кем можно поговорить. Получается, ты не совсем одинокий волк, да?

— Ну, я только иногда разговариваю с ней во время обеда. Она не мой друг, так что я всё ещё одинокий волк.

— Но обед с молодой учительницей? На это можно позавидовать.

— Вам будет лучше, если я буду совсем один?

— Да. Я хотела, чтобы ты был таким суровым парнем, который целый день не разговаривает ни с кем, но делает вид, что ему всё равно.

— Что это должно значить?

Мне показалось, что это слишком извращённая мысль. Но, с другой стороны, человек, который не слегка извращён, вряд ли стал бы жить в таком полуразрушенном доме. А раз я её сосед, значит, и я тоже слегка извращён.

***

Проведя какое-то время в одном месте, ты начинаешь узнавать лица местных жителей. Когда мимо проходит кто-то незнакомый, он сразу бросается в глаза. Особенно если человек привлекательный.

После школы у меня смена была позже обычного, поэтому я сначала зашёл домой. Подходя к дому, я увидел человека, идущего мне навстречу. Он был поразительно красив. Грубо говоря – настоящий красавчик.

Маленькое лицо, чёткие черты, холодные выразительные глаза. Золотистые волосы, собранные в хвост. На нём была простая одежда – футболка и джинсы, – но она идеально на нём сидела. В конце концов, красивым людям всё идёт: неважно, вызывающе это или просто. Казалось, он демонстрирует миру эту суровую истину.

Я был шокирован, увидев его. Ещё больше я был потрясён, когда понял, куда он направляется – в мой полуразрушенный дом.

Неужели здесь живёт такой человек? Я точно не помнил, чтобы видел его раньше.

Наблюдая, как он поднимается по ржавым красным ступеням на второй этаж, я увидел, что он остановился у одной из дверей. Это была комната госпожи Номер двадцать пять-сан.

Он нажал на звонок, дверь приоткрылась, и парень в футболке быстро вошёл внутрь.

— Значит, он знаком с Номер двадцать пять-сан.

Какова их связь?

Друг с университета? Коллега по подработке? Может быть, даже её брат, хотя это маловероятно? Как бы то ни было, они были достаточно близки, чтобы он мог приходить к ней домой.

Слово «бойфренд» первым пришло мне в голову, но я тут же отмёл эту мысль. Возможно, потому что не хотел, чтобы это было правдой.

Но если подумать трезво, именно это казалось наиболее вероятным. Номер двадцать пять-сан – прекрасна. Спросите десять человек – и все десять согласятся. Отрицать это было бы просто капризом.

Естественно, у неё должно быть множество поклонников.

Даже среди целого неба звёзд, стремящихся к ней, она всегда оставалась бы недосягаемой. Их слабое мерцание поглотилось бы ярким светом её лунного сияния. Но этот парень в футболке с первого взгляда казался подходящей парой. Он ничуть не выглядел чужим рядом с ней. Гораздо меньше, чем я когда-либо мог бы.

Немного помедлив, я вернулся в свою комнату. Хотел принять душ, чтобы смыть пот перед работой. После короткого душа я вытер полотенцем волосы и тело. Открыв холодильник, сделал глоток воды из пятисот миллилитров бутылки – и вдруг услышал звуки из соседней комнаты.

Это были голоса. Я не мог разобрать слов, но чувствовалась радостная атмосфера.

Эти звуки вызвали во мне странное беспокойство. Я мог бы включить телевизор, чтобы заглушить их, но у меня его не было. Я также не имел привычки слушать музыку.

Без возможности перекрыть эти звуки, мне ничего не оставалось, кроме как продолжать слушать обрывки их неразборчивого разговора.

Это место, мой дом, должен был быть самым спокойным из всех. Но сегодня оно казалось тревожным. Я даже захотел поскорее уйти на работу – чего никогда раньше не испытывал. Я проклинал тонкие стены этого ветхого дома.

В конце концов весёлые голоса стихли.

На их месте послышались влажные, глухие звуки. Приглушённые стоны, окутанные тёмной, горячей пеленой.

Я был не настолько наивен, чтобы не понимать, что происходит, и моё чувство к ней было не настолько поверхностным, чтобы мне было всё равно. Молодой мужчина и женщина наедине в комнате – неудивительно, что дело может так обернуться. Особенно если они любовники. Даже можно сказать, что это естественно.

Рационально я это понимал. Но почему мне было так плохо? Почему сердце будто сдавливало?

Подумав немного, я пришёл к собственному выводу. Номер двадцать пять-сан хотела, чтобы я остался одиноким. Поэтому и я хотел, чтобы она тоже была одинока. Мне казалось, что это справедливо.

Но у неё был кто-то. Человек, которого она привела домой при свете дня. И, зная, какие тонкие здесь стены, она беззаботно позволила этому произойти. Я думаю, именно её эгоизм и невнимательность к другим вызвали у меня гнев.

Требовать от меня избегать связей, самой же стремясь к ним – это противоречие казалось предательством.

Я сжал в руке пустую пластиковую бутылку, смял её и вышел из квартиры. Быстро пошёл по коридору в сторону магазина у дома. Я просто хотел поскорее убраться отсюда.

Работа сегодня оказалась кстати. Пока я занят делом, я могу не думать о лишних вещах.

Когда смена закончилась, я шёл домой медленнее, чем обычно.

Я не планировал сегодня выходить на балкон. Но нужно было забрать униформу, которую я развешивал сушиться, – вдруг пойдёт дождь.

Пока я торопливо собирал бельё, Номер двадцать пять-сан, курившая сигарету на своём балконе рядом, окликнула меня:

— Добрый вечер~! Пообщаемся снова?

Она говорила легко, как всегда, её привычная расслабленная и невозмутимая манера не изменилась.

— Тот человек уже ушёл?..

Прежде чем я успел осознать, слова сами сорвались с губ. Мысли, терзавшие меня во время смены, внезапно вырвались наружу.

— Тот человек?

— Тот, который приходил сегодня. Я видел, как он зашёл к тебе.

— Ах.

— Он очень красивый, так?

— Хе-хе. Разве нет?

Она выглядела довольной, будто получила комплимент в свой адрес. Увидев её выражение лица, внутри меня поднялось горькое чувство, и прежде чем я успел остановиться, я снова заговорил:

— Но… нельзя ли не делать такие романтические вещи со своим парнем днём? Было бы неплохо, если бы ты помнила, какие тонкие здесь стены.

Как только я это сказал, волна самоненависти накрыла меня. Чёрт. Что я вообще творю? Я не хотел этого говорить.

— Романтические вещи?

— …Я слышал голоса. Из твоей комнаты. Казалось, что вы… близко общаетесь.

Я заметил, что мой тон чуть обвинительный, и это ещё сильнее усилило моё презрение к себе. Было горько. Я чувствовал себя совершенно жалким. Я не хотел её винить. Просто вымещал на ней своё раздражение. Осознание этого делало меня ещё более несчастным.

— Это недоразумение.

— Что?

— Мы смотрели фильм в моей комнате. Вероятно, ты слышал звуки от какой-то страстной сцены в фильме.

От страстной сцены в фильме?

Теперь, вспоминая, голос не был похож на её. Я просто решил, что это она, исходя из ситуации.

— Сам фильм довольно спокойный, но одна сцена была странно интенсивной. Да и затянулась она слишком долго – аж сердцем закашляешься. Мы смотрели на довольно громкой громкости, так что, наверное, звук пробился в твою комнату, да?

Номер двадцать пять-сан добавила: «К тому же, если бы это была я, я бы не была такой громкой», – и я растерялся, не зная, что ответить.

— А подруга, которая пришла сегодня, – девушка.

— Что?

Я не смог сдержать удивлённого восклицания.

— Девушка?

— Да.

— Но она была очень красивой. И одета была в футболку и джинсы.

— Она одевается довольно по-мальчишески. Волосы собирает в хвост. У неё плоская грудь, так что её часто принимают за парня. Она очень популярна среди девушек.

Номер двадцать пять-сан добавила: «Если интересно, могу познакомить тебя как-нибудь». Если она говорит такое, значит, это точно девушка.

— Ты подумал, что она мой бойфренд?

— Да, так и подумал…

— Понятно. Значит, поэтому ты сегодня был в плохом настроении, клерк-сан.

— Не то чтобы, – попытался я отмахнуться, — Просто показалось, что это несправедливо, вот и всё.

— Несправедливо?

— Ты сказала, что хочешь, чтобы я оставался одиноким, а сама при этом общаешься с другими людьми.

— Так ты хотел, чтобы и я была одинокой, клерк-сан?

— …Да. Если ты требуешь этого от меня.

— То есть, честно говоря, тебе неприятно, что у меня есть друзья?

— Честно говоря – да.

— Прямолинейный.

Номер двадцать пять-сан мягко рассмеялась, опершись щекой на руку у перил, и сказала без тени вины:

— Я несправедливая женщина. Эгоистичная, самонадеянная и несправедливая. Я ставлю свои желания выше всего и требую от тебя многого, клерк-сан.

Её тон был лёгким, почти воздушным.

Затем, посмотрев на меня, она спросила:

— Ты разочарован?

— …Не совсем, – ответил я. Её открытая, без прикрас манера вела себя показалась мне странно освежающей. Это было намного лучше, чем лицемерие. Это была честность.

— Хорошо.

Номер двадцать пять-сан тихо произнесла, прикуривая новую сигарету. В ночи вспыхнул красный огонёк. Она медленно затянулась и выпустила дым.

После этого мы болтали о чём-то пустяковом, как всегда.

***

Война, вспыхнувшая в далёкой стране, или скандал с теневым фондом какого-нибудь политика не волновали меня так сильно, как исчезновение онигири за 65 йен.

Я стоял неподвижно перед полкой в супермаркете.

Пришёл купить ужин.

Дешёвое онигири за 65 йен, на которое я всегда рассчитывал, исчезло. Теперь на полке лежали только онигири стоимостью более чем 100 йен. Для такого бедного школьника, как я, это онигири было настоящим спасением.

Я удивлялся, как они вообще могли получать прибыль по такой цене. Увидев, что его больше нет, понял: видимо, прибыли они действительно не приносили.

Речь шла не только об онигири. Яйца, моющее средство, туалетная бумага – всё подорожало.

— А ты, тофу, неплох…

Я взял пачку мягкого тофу и положил в корзину. Три куска за 85 йен, включая налог. Около 30 йен за один приём пищи. Для человека, живущего одному, обеспечение нормального питания – первостепенная задача.

Овощи дорогие. Даже если их купить, невозможно использовать всё. Нарезанные овощи проще доедать, но я слышал, что при механической обработке они теряют питательные вещества. Не знаю, правда ли это, но с тех пор, как услышал, стал их избегать.

Яйца тоже подорожали. Я их покупаю, но цена высокая. Говорят, раньше, ещё до того как я начал жить один, можно было купить упаковку за 100 йен. Сейчас – за 200, а иногда почти за 300. Втрое дороже.

Вот где на помощь приходит тофу. Дёшевый, вкусный, питательный. Лучший продукт. Хорошо ещё натто. С тофу, натто и яйцами я могу продержаться.

Я думаю о питании, но не потому, что хочу прожить долгую жизнь. Просто у меня нет решимости и смелости жить безрассудно.

Я положил в корзину самые дешёвые яйца, тофу, натто и пачку риса. Ещё банку скумбрии. Размышлял о том, чтобы взять куриного мяса, когда…

— Клерк-сан, здравствуй.

Передо мной была Номер двадцать пять-сан с корзинкой для покупок. Заметив меня, она легко помахала свободной рукой.

— Привет.

Я слегка поклонился.

— Но называть меня «клерк-сан» здесь немного странно. Другие покупатели могут подумать, что я работаю в этом супермаркете.

— Могут попросить помочь найти товар.

— Ну, я, наверное, смог бы им показать. Я часто сюда хожу. Но я удивлён. Не ожидал, что ты покупаешь продукты в супермаркете, Номер двадцать пять-сан.

— Как ты меня вообще себе представляешь, клерк-сан?

— Будто бы у тебя нет ощущения повседневной жизни.

Она приходит в магазин у дома, но покупает только одну пачку сигарет. Больше ничего. Она совсем не производит впечатления человека, который «живёт».

— Ты думал, что я питаюсь водой и пылью? Я хожу за покупками, как все.

В её корзине лежали несколько серебристых банок, небрежно брошенных туда.

— Это алкоголь?

— Да. Обожаю хайболы.

— Так ты и куришь, и пьёшь?

— Ещё и сладкое люблю.

Обычно люди, которые пьют, не любят сладкое, а те, кто любит сладкое, не пьют. Но Номер двадцать пять-сан, судя по всему, любит и то, и другое. Это необычно.

— А больше ничего не берёшь? – спросил я.

— Что именно?

— Ну, ты ведь пришла за продуктами на ужин?

В её корзине были только банки с алкоголем. Больше ничего. Ни следа обычной повседневной жизни.

— Только алкоголь. Между сигаретами и алкоголем у меня почти не остаётся денег.

— Это может быть нескромно, но… ты правильно питаешься?

— Ну ем, бывает…

— Можно спросить, что ты сегодня ела?

— На завтрак – кофе и витамины, на обед – мелон-пан, а на ужин пока не решила, но, скорее всего, будет алкоголь и банка тунца.

— Ты каждый день так ешь?..

— Почти каждый.

Я был потрясён. Было ещё хуже, чем я представлял. Пища в тюрьме, вероятно, была бы лучше.

— Тебе действительно нужно лучше питаться. Скоро свалишься.

— Но я же здорова.

— Может, сейчас и здорова, но однажды можешь просто упасть замертво. Очевидно, что ты не получаешь достаточного количества питательных веществ. Попробуй натто, оно хорошее.

— Не люблю натто. Слишком липкое.

— Тогда тофу.

— Безвкусный и не сытный. Придётся добавлять соевый соус.

— А яйца?

— Их надо готовить. У меня дома нет ни одной кухонной принадлежности.

— Совсем нет?

— Ни единой.

Оказывается, Номер двадцать пять-сан вообще не готовит. Я считал, что у каждого хотя бы минимально есть что-то для готовки.

— Мне вообще не нравится есть. Это такая головная боль. Есть одному скучно. Витамины намного удобнее, разве нет?

— Ты что, ужасно ленивая, Номер двадцать пять-сан?

— Возможно.

— Возможно? Конечно! Ты даже перестала выбрасывать мусорные пакеты на мой балкон в последнее время.

— Я знаю, что должна, но всё откладываю, потому что это неинтересно, – сказала она, будто оправдываясь.

Её мусор, наверное, уже накапливается. Поскольку она не готовит, пищевых отходов, скорее всего, нет, так что не должно пахнуть, но всё равно.

Посмотрев на мою корзину, Номер двадцать пять-сан сказала:

— Ты такой ответственный, думаешь о питании, клерк-сан.

Она говорила с явным восхищением. Затем, словно невзначай, спросила:

— А ты что, хочешь прожить долгую жизнь?

— Неловко отвечать прямо на такой вопрос.

Я не хочу жить долго, но и не хочу умереть молодым. Я хочу жить, но у меня нет веской причины для этого.

Подумав, я осознал, что её беспечный образ жизни казался почти прекрасным. Как падающая звезда, сияющая ярче всего перед тем, как сгореть. Он выглядел ослепительно.

Хотя на самом деле это было совсем не так.

— Серьёзно, позаботься о своём питании. Начни хотя бы с трёх полноценных приёмов пищи в день.

— Хе-хе. Не переживай, со мной всё будет в порядке. Да и если я вдруг свалюсь, не стану тебе мешать, клерк-сан.

— Да не в этом дело!

Прежде чем я успел осознать, я повысил голос.

— Речь не о том, чтобы мешать мне. Я не хочу, чтобы ты свалилась. Я хочу, чтобы ты была здоровой, Номер двадцать пять-сан.

Может, зрители радуются яркому блеску падающей звезды перед тем, как она исчезнет. Могут восхищаться её красотой.

Но мне бы это не понравилось. Мне не важно, будет ли она светить ярко – я просто не хочу, чтобы она исчезла. Я хочу, чтобы она оставалась на ночном небе, неизменная, как Полярная звезда, вечно.

Именно так я думал. Именно поэтому я это сказал.

— А-а, понятно…

Номер двадцать пять-сан, ошеломлённая моим криком, широко раскрыла глаза. Впервые я видел, что она так удивлена.

Через мгновение во мне нахлынул стыд. Я повысил голос в магазине. Проходящие мимо покупатели посмотрели на нас. Меня охватило необъяснимое чувство неловкости.

— Меня отругали, – пробормотала Номер двадцать пять-сан, обращаясь скорее к себе, чем ко мне.

— Когда младший парень отчитывает тебя в лицо, нужно слушать, правда?

Она мягко улыбнулась и спросила:

— Ты пойдёшь со мной дальше, клерк-сан?

Мы вышли из супермаркета и пошли домой. Заходящее солнце отбрасывало длинные тёмные тени на асфальт. Мы оба несли сумки с покупками. У меня – экологичная тканевая сумка, у неё – большая пластиковая, за которую она заплатила пять йен.

В её сумке теперь лежали продукты – консервы со скумбрией, пачки риса. Но банок с хайболами стало меньше, чем прежде.

— Я могу понести твою сумку.

— Правда?

— Ведь это я как бы заставил тебя купить всё это.

Её первоначальный план был – только алкоголь, шесть банок хайбола. А теперь там скумбрия, рис и нарезанные овощи.

Тяжёлый груз – моя вина. Поэтому я предложил помочь.

— Спасибо, – сказала Номер двадцать пять-сан, улыбаясь.

Это было простое «спасибо». Не «шпасиба» и не «благодарствую». Видимо, такие слова она использует только в магазине у дома.

Неся сумки, шагая по дороге, окрашенной закатом, я размышлял о том, почему я тогда повысил голос. Сейчас мне было стыдно.

Её питание не должно иметь для меня значения. Если она свалится – лишь бы не мешала мне – это её дело.

И всё же…

— Прости за то, что случилось. За то, что повысил голос. Ещё и в магазине. Люди смотрели.

Номер двадцать пять-сан сначала удивилась, потом подколола:

— Если кто-то запомнит твоё лицо, тебе может быть неловко возвращаться сюда.

— Прости…

— Но уже давно никто меня не отчитывал. Люди раздражаются, но редко делают мне замечания напрямую.

— Я слишком наглый, да?

— Чуть-чуть, – сказала она шутливо, затем смягчилась и улыбнулась тепло, — Но мне было приятно, что ты обо мне переживаешь. То, что ты не хочешь, чтобы я свалилась… Это сделало меня счастливой.

Номер двадцать пять-сан сделала шаг вперёд, потом остановилась и повернулась ко мне. К этому моменту солнце уже село, и наступила синева ночи.

Сложив руки за спиной, она сказала певучим голосом:

— Кстати, я тоже хочу, чтобы ты был здоров, клерк-сан.

— Потому что потеряешь сборщика мусора?

— Это тоже часть, но мне будет куда обиднее, если я потеряю друга.

Фонарь улицы загорелся, слабо освещая её. Она мягко улыбалась. Как всегда, ночь идеально подходила ей.

Чувствуя тяжесть сумок в обеих руках, я задумался над этими словами.

* * *

*прим. пер.: Термин на кансайском диалекте (Кансай-бэн) из Японии, обычно используемый в Осаке и окрестностях, означающий «Спасибо». Неформальный и региональный.

**прим. пер.: Обычное, сленговое сокращение от «аригато: годзаимасу» (яп. «Большое спасибо»), часто используемое в Токио или среди молодёжи.

***прим. пер.: Фраза на диалекте Тохоку, особенно распространённая в сельских районах, как Аомори или Ивате, означающая «Спасибо» или «Большое спасибо». Очень неформальная и имеет тёплый региональный колорит.

****прим. пер.: «Спасибо» на традиционном китайском, произносится «се се».

*****прим. пер.: Вероятно, игривое или ошибочное воспроизведение термина, означающего «Спасибо», возможно происходящее от окинавского диалекта («ни:сэ:» или «ни:фэ: дэ:биру» на учинагучи, означающих «Спасибо»). Может также быть выдуманным термином.

******прим. пер.: Ещё один потенциально игривый или диалектный термин, возможно являющийся вариацией «аригато:» или подобной фразой. Это не стандартный японский, и, возможно, особенность речи персонажа.