Лавианна чувствовала себя неважно.

И пусть их брак был заключён по договору, Альберто оставался её супругом, с которым она делила постель. Потому мысль о том, что он мог держать в объятиях другую женщину, вызвала в ней лёгкое отвращение.

— Ревность? Нелепо.

Говорят, ревность — это чувство, когда у тебя отнимают что-то дорогое. Лавианна прежде никогда не знала ревности, и нынешнее смятение не казалось ей этим. Разве не так? Между ней и Альберто ничего не было. Она даже не любила его.

Мысль о том, что он, возможно, оказался лучше, чем она думала, была лишь проблеском расположения, которому не суждено было перерасти во что-то большее. Нет. Никогда.

«Верно. Лавианна, ты не могла бы чувствовать ревность».

Имя, которое он редко произносил, сорвалось с его уст, обагрённое крепким запахом вина. Брови Лавианны непроизвольно дрогнули. Альберто уловил её реакцию и тихо усмехнулся.

Он осторожно провёл пальцем по складке между её бровей. Лавианна помедлила и всё же с усилием приоткрыла губы:

— Вы… много выпили?

— Возможно.

— Но вы обычно не пьёте.

— А что ты вообще обо мне знаешь?

Слова, брошенные как порыв ветра, заставили Лавианну прикусить губу. Эта случайная фраза странным эхом прошла у неё в груди.

«Что я знаю о нём?..» — отозвалось внутри.

Она не знала ничего о том, кем Альберто был на самом деле. И потому он казался ей чужим, трудным, пугающим. А теперь… немного притягательным.

Что же произошло, пока она спала? Какие разговоры велись там, за закрытыми дверями? Было ли нечто столь тяжкое, что заставило его напиться?

— Что-то… случилось?

— Моя жена немного меня огорчила.

Прядь волос Альберто скользнула по её лбу. Лавианна вздрогнула и зажмурилась.

Когда он засмеялся, лёгкое дыхание коснулось её носа и губ.

— Из-за тебя я сам не свой.

От этих кратких, загадочных слов Лавианна ощутила странное спокойствие. Она больше не боялась его. Но, обдумывая сказанное, не могла понять, что он имел в виду.

Вскоре давление на её запястье исчезло, тяжесть, прижимавшая её, сдвинулась в сторону.

И только тогда Лавианна осознала, что всё это время задерживала дыхание.

— Мне нужно было кое-что проверить самому.

Она молчала.

— Спи.

Альберто мягко коснулся её век. Для Лавианны, и без того лишённой зрения, это ничего не меняло, но под тяжёлой ладонью она всё же сомкнула глаза. Однако сон не приходил. Сознание её тревожно металось.

***

— Что всё это значит… — Альберто выдохнул пустой смешок. Лавианна застыла позади, словно вросла в пол, не в силах сдвинуться. Она не понимала, что происходит.

Проснувшись, Лавианна обнаружила дом пустым: сколько ни искала, не встретила ни единой души. В гостиной, на столе, рядом с букетом цветов лежала записка:

Я отправился на поиски свободы. Вы двое наслаждайтесь медовым месяцем. Если застрянете в этом душном доме слишком надолго, герцогине всё так опротивеет, что она и на святыни плевать станет.

— Ваш любящий Купидон.

Альберто не удержался от глухого, короткого смеха. Лавианна, поколебавшись, нерешительно потянула его за рукав.

— Ч-что всё это значит?

Она была в полном замешательстве, но даже ей становилось ясно: произошло нечто странное. Когда Лавианна проснулась и спустилась вниз, то услышала, как Альберто с шумом ходит по дому. По его голосу легко догадалась: он ищет Лекса. И сразу насторожилась.

Альберто перевёл взгляд с жены на снежную метель за окном. То, что Лекс собрал вещи и сбежал, казалось и возмутительным, и непостижимым. Дел оставалось множество, и мысль об этом неприятно давила, но главным было то, что теперь он оставался в западне.

— Похоже… — сказал Альберто, наблюдая за вихрями снега, бьющими в стекло. — Нам придётся задержаться ещё на несколько дней.

— Ах… ещё на несколько дней?

Бушевал небывалый буран. Герцог не стал ничего объяснять, лишь ответил:

— Да. Только мы вдвоём.

Метель за окнами чудилась предвестием мрачного будущего. Для Альберто это была неожиданно сентиментальная мысль.

***

Лавианна сидела на диване, растерянно уставившись в пустоту. Казалось, будто и прислугу Лекс распустил: в доме стоял холод, отопления не было. К счастью, на ней была меховая шуба — подарок Альберто, и холода она не чувствовала. Зато в груди ворочалось чувство вины: Альберто возился с очагом, а она ничем не могла помочь.

У камина остались сухие поленья, но ни одно ещё не было расколото.

Хрясь! Тук!

Тяжёлые удары раздавались один за другим.

— Ху-у… — выдохнул Альберто, закатывая рукава. Он никогда не думал, что придётся орудовать топором, и всё же на коже проступил пот, несмотря на ледяной холод.

«Чёртов Лекс».

Брат всегда ходил за ним, в слепой преданности, но никогда ещё не предавал столь дерзко. Он всегда был ветреным, но в пределах, которые устанавливал Альберто. Жил так, будто завтрашнего дня не существовало, и всякий раз, когда беда подбиралась слишком близко, спешил спрятаться за спиной Альберто. Но теперь… и вправду сбежал. Планировал ли Лекс уход заранее или же прибытие Альберто подтолкнуло его на внезапный побег — оставалось неизвестным.

— Совершенно бесполезный, — глухо бросил Альберто.

Лавианна вздрогнула.

— Зачем вы встаёте? — с любопытством спросил он, уловив её движение, когда супруга порывисто приподнялась с дивана.

Она слегка качнула головой в сторону смутного контура, едва различимого взору. Не решалась признаться, что хотела помочь. Ведь от её помощи толку не было — только мешала бы. Поднялась по наитию вины, но снова опустилась на место.

— Я… просто… Может, есть хоть что-то, что я могу сделать?

— Оставаться на месте — уже помощь.

Того и следовало ожидать. Но разочарования Лавианна не ощутила, лишь опустила голову, чувствуя себя виновной без вины.

Сначала Альберто не обратил внимания, но когда она так и не подняла лица, отложил топор, наклонился и кончиками пальцев приподнял её подбородок.

— Почему ты выглядишь такой подавленной?

Она молчала.

— Потому что не можешь вернуться домой?

Сквозь размытые очертания Лавианна не видела ясно его лица, но знала: в этот миг Альберто смотрит только на неё. Иначе у него не нашлось бы причин спрашивать.

Когда всё это началось? Любой его жест стал казаться слишком значимым. Но что он выражал? Ничего. Альберто просто внимательно относился к каждой переменной, а её подавленность была лишь одной из них. Холодный интерес, не более — обычная реакция.

— Ты не скажешь мне ничего?

«А что можно ответить?» — мелькнул вопрос в голове Лавианны.

— Почему именно со вчерашнего дня твоё поведение изменилось?

Вопрос был справедлив. Смущение Лавианны началось ещё прошлой ночью, когда она произнесла, что может позволить ему пить с другими женщинами. Её сердце металось: то закипало гневом, то угасало. Она спрашивала себя: какое ей до этого дело?

— Просто… — прошептала она.

Мысль, которой боялась коснуться Лавианна, зашевелилась внутри. Она поспешила добавить:

— Просто я чувствую, будто совсем ни на что не гожусь.

— Ты действительно обо всём тревожишься, — сухо заметил он и, удовлетворив любопытство, вернулся к делу.

Что и требовалось доказать: на самом деле Альберто не заботился о ней. Интересовала его не сама Лавианна, а причина, которую он не знал. И всё же, понимая это, она ощутила лёгкую, почти детскую обиду, когда супруг отстранился, отчего лишь крепче прижала колени друг к другу.

Спустя какое-то время комната наполнилась мягким теплом — огонь в камине разгорелся.

— Я ничего от тебя не жду, — сказал Альберто, усаживаясь рядом, — так что и падать духом незачем.

Лавианна не кивнула и не покачала головой — ей попросту нечего было ответить. То, чего он желал… это был лишь ребёнок.

— Если позволите… — вдруг тихо начала она, поддавшись внезапному любопытству. Что бы сделал Альберто, человек, ненавидевший переменные до одержимости, столкнись он с такой, что окажется непредсказуемой? — Просто предположим…

Герцог был настолько предусмотрителен, что заранее учитывал и её возможное бесплодие, и вероятность рождения дочери.

— Если, ваша светлость… — продолжила Лавианна.

— Так.

— Если бы вы… полюбили меня, тогда я могла бы остаться в особняке?