Он без труда видел все тревоги Лавианны насквозь.

— В самом деле?..

— Не слишком ли жестоко мучить того, кто только что пришёл в себя?

Голос Альберто был мягок и спокоен настолько, что мог бы убаюкать любого. Её тело постепенно расслабилось, и сердце, забившееся в испуге, вновь обрело покой.

Лавианна не испытывала отвращения к близости с Альберто. Но каждый раз после их встреч она чувствовала полное истощение. Ей хотелось, чтобы между этими ночами хотя бы иногда возникали паузы.

Вдобавок сама интимность — тем более с тем, с кем прежде не был нежен, — вызывала у неё жар на щеках. Для неё это было слишком личное, слишком особенное переживание.

Лавианна не знала, с чего начать разговор. Сначала решила промолчать, но всё же не выдержала и тихо разомкнула губы.

— Милорд... Давайте просто исполним свой супружеский долг. И только.

Рука, мягко ласкавшая её живот, вдруг застыла.

— Такие вещи... в супружеской постели вовсе не обязательны... Так что, прошу, впредь... не делайте этого...

Альберто замер, будто перестал дышать вовсе. Лавианна почувствовала, как тревога в ней начинает нарастать.

«Он рассердится и станет кричать? Или засмеет меня?»

Её сердце сжалось от тревоги.

— Тебе это не нравится?

— Нет... Не в этом дело. Просто... мне кажется, не стоит быть ближе, чем того требует необходимость...

На самом деле Лавианна всё понимала.

Она знала, что не стоит отталкивать Альберто, когда он проявлял доброту. Лучше бы ладить с хозяином замка, тогда жизнь здесь будет куда спокойнее. Но почему-то именно к Альберто всё время тянулась эта острая, спутанная нить чувств внутри неё.

«Лучше бы он не был добр».

Если уж сыпать в её сторону ядовитыми словами, если считать существом «ничтожным», пусть бы уж был жесток с самого начала, не давая никакой надежды.

Но вот так — ни в ту, ни в другую сторону — он словно играет с ней.

— Почему ты обиделась? — Альберто нахмурился и мягко ткнул жену в щёку.

От этого прикосновения защекотало, и Лавианна невольно почесала то место, где осталась тёплая отметина его руки.

— Неужели моя супруга предпочла бы вместо меня бесчувственное полено?

— Что?..

— Может, мне просто обнимать тебя, не произнося ни слова?

Лавианна предпочла промолчать.

Неожиданно для себя самого, Альберто ощутил лёгкое раздражение от её молчания. И это ощущение показалось ему странным — ведь на такую мелочь не следовало бы обижаться.

Если бы Лавианна кивнула, он поступил бы так, как она желала. Но когда ответа не последовало, в груди у Альберто закипело странное раздражение — ему нестерпимо хотелось добиться от неё внятного слова.

— Мне всё равно, — наконец выдохнула Лавианна после короткой паузы.

— …

— Так что... буду благодарна, если вы сохраните как можно большую дистанцию.

— Держать дистанцию, значит. Ха.

Альберто замолчал, не находя слов.

Он никогда в жизни не очерчивал границ между собой и кем-то другим. Среди женщин герцог всегда был желанным, и те неизменно стремились подобраться ближе.

Но Лавианна, игнорирующая его так открыто, была первой, кто вёл себя отстранённо.

«Какая же дерзость».

У неё ведь нет ничего и как только появится ребёнок, её выдворят из этого дома.

Не было ли для неё куда разумнее вести себя ласково, стараться заслужить его расположение и получить желаемое?

Лавианна, столь отличающаяся от прочих женщин, невероятно его раздражала.

«Зачем она так упрямо стоит особняком, будто острый булыжник на ровной дороге?»

— Дистанцию, о которой ты говоришь, стоило бы держать с Лоренсом Картером, а не со мной.

— С Лоренсом?..

Имя прозвучало столь неожиданно, что Лавианна поспешно перебрала в памяти их разговор. Но они не упоминали Лоренса ни разу.

— Замужней даме получить в подарок ожерелье… звучит как нечто вполне свойственное любовникам.

— Всё совсем не так.

— Хотелось бы в это верить.

В груди Лавианны вспыхнуло раздражение.

Она ненавидела саму мысль о том, что Альберто способен видеть в Лоренсе лишь соперника или любовника.

Для Лавианны Лоренс был благодетелем — единственным, кто остался рядом и защищал её. Тот факт, что Альберто стал её супругом, не менял сути.

Лавианна не была настолько бессердечной, чтобы забыть свою семью в одночасье, — тем более ей было невыносимо думать, что человека, заботившегося о ней в болезни, теперь считают её тайным любовником.

— Лоренс — моя семья.

— Вы связаны кровью?

— …

На самом деле, нет. Родство было дальним настолько, что в иной семье и не вспомнили бы о такой связи.

Но в роду Шелдонов испокон веков заботились даже о самых дальних родственниках. Тем более, что родители Лавианны и Лоренса были близки, и дети росли бок о бок с самого детства.

— Пусть между нами нет кровной связи, никто не посмеет отрицать, что мы семья. Мы с Лоренсом выросли как брат и сестра. После трагедии он приютил меня.

— Откуда ты знаешь, что у него нет скрытых мотивов?

— Он добр. До наивности добр. Лоренс пожертвовал собственной жизнью ради меня просто потому, что когда-то мы дружили. Он вовсе не обязан был этого делать, мог бы отвернуться, но остался рядом. Заботиться о человеке с увечьем долгие годы не каждому под силу.

После этих слов Лавианна невольно перевела дух — говорить было тяжело, но она хотела, чтобы Альберто понял, каким человеком является Лоренс на самом деле.

Альберто, всё это время слушавший молча, усмехнулся коротко и сухо:

— Ты говоришь, как сектантка.

— …

— Настолько веришь этому человеку?

Вопрос ранил её куда глубже, чем она могла признаться.

Лавианна так долго убеждала себя, что всё в порядке… Но притворяться, будто предательство Лоренса не оставило следа, она не могла: ведь именно он выдал её за старика. Даже если разум подсказывал, что у Лоренса были свои причины, где-то в самой глубине Лавианна ощущала разочарование.

Слабо, глухо, но неотступно.

Поэтому ей было так важно настоять на своём: она любит Лоренса как семью, как друга. И он тоже любит её. Она не какая-то вещь, которой можно воспользоваться и выбросить.

— Да. Я доверяю Лоренсу, — проговорила Лавианна. — Почему вы так плохо отзываетесь о Лоренсе, милорд? Вы даже не знаете его. Вам неведомо, как он заботится о родне. Если бы вы узнали его поближе, ваше мнение наверняка бы изменилось.

— Ты что, хочешь обратить меня в свою веру?

— …

Альберто скептически отозвался на её слова. Для него Лоренс уже стал не кем иным, как наглецом, осмелившемся дарить ожерелья чужой жене. Что бы Лавианна ни говорила, он не мог не смотреть на ситуацию с мрачной иронией.

Взгляд Лоренса, когда Альберто увидел его в тот день, поразил герцога своей надменностью и вызывающей дерзостью.

— К сожалению, причина, по которой я интересуюсь вашими отношениями с ним, вовсе не в такой мелочи, как ревность.

— …

— Мне нет дела ни до ваших былых чувств, ни до ваших с ним историй. Я лишь не желаю, чтобы на Севере поползли грязные слухи.

Разумеется, только это и могло его волновать. Для него всегда было важно, что скажут окружающие, и он заранее задумывался, как слухи скажутся даже на ещё не появившемся ребёнке.

— Вот почему мне нужно знать, что между вами.

— …

— Чтобы пресечь всякие сплетни, прежде чем они возникнут.

Альберто уже всё для себя решил и теперь ему была нужна только та правда, которая соответствовала его ожиданиям.

Лавианна осталась безмолвна.

Она не могла понять, почему он смотрит на её отношения с Лоренсом именно так. Что плохого в том, чтобы дарить украшения родственнице?

Да, трудно было уловить, что двигало Лоренсом, когда он преподнёс слепой женщине ожерелье, но всё равно — разве это повод для такой подозрительности?

И вдруг Лавианна задумалась:

«Почему сам Альберто подарил мне ожерелье? Почему так настаивал надеть его на меня собственными руками?»

Лавианна и не думала, что это была ревность. У неё просто не укладывался в голове такой взгляд на вещи.

— Лоренс для меня действительно как член семьи. Он знал меня ещё тогда, когда я только училась ходить. С тех пор как приютил меня, он не отходил ни на шаг. Никогда даже не появлялся на светских приёмах. В каком-то смысле он был ближе мне, чем родители.

— Продолжай.

Это было всё, что она могла сказать. Лавианна ненадолго умолкла, затем всё же решилась спросить:

— Позвольте спросить, Ваша Светлость.

— Что именно?

— Зачем вы подарили мне ожерелье?

Лавианна думала: если поймёт доводы Альберто, быть может, сможет осознать и мотивы Лоренса.

Да, они были разными, но в конце концов оба оставались мужчинами.

— Вы сказали, что это не из-за какой-то там мелочной ревности… Да, я понимаю, что это было своего рода платой.

Ведь когда Альберто купил это ожерелье, он ещё не знал, что Лоренс тоже сделал ей подарок. Даже если это украшение и было задумано как вознаграждение за исполнение супружеского долга, ведь вариантов для поощрения было немало.

Лавианна не захотела тратить слова понапрасну и просто оборвала разговор.

Губы Альберто дрогнули от лёгкого раздражения, но она этого не заметила.

Герцог ответил ровно:

— Женщины любят такие вещи.

— …

— Ожерелья, кольца, алмазы, драгоценности — ты знаешь хоть одну женщину, которой это не по душе?

Его объяснение было настолько простым, что внутри у Лавианны всё сжалось от разочарования.

Она не могла этого понять.

Украшения её никогда не привлекали. Вещи, которых она не видит, не вызывали ни малейшего интереса. Даже став женой Альберто, она лишь изредка приукрашивала себя, чтобы соответствовать требованиям, предъявляемым к герцогине. В её облике всегда преобладала сдержанность.

Не задумываясь, Альберто поставил её в один ряд со «всеми женщинами», что стало лишним доказательством того, что ему безразлично, кем Лавианна являлась на самом деле.

Так неужели и Лоренс смотрел на неё так же?

— Мне не нравятся такие вещи.

Слова слетели с её уст неожиданно даже для самой себя. В чём был смысл делиться своими предпочтениями с человеком, которому они не важны?

— Я даже не знаю, как выглядит это ожерелье. Ведь нет в мире никого, кто мог бы испытывать радость от вещи, которую не способен увидеть.