— Не так уж и велик, — произнёс Альберто и без стеснения провёл рукой по её телу, крепко сжимая мягкую кожу, что не помещалась в его ладони. Лавианна едва не до крови прикусила губу, пытаясь сдержать стон. Её беспомощная борьба и смятение напоминали герцогу испуганного зверька — это вызывало у него одновременно насмешку и какое-то странное удовлетворение.

Альберто провёл большим пальцем по линии её груди, и Лавианна невольно приподняла подбородок. Тогда он мягко коснулся пальцами её приоткрытых губ, задержался у края языка, не давая ей отвести голову, а второй рукой медленно провёл по её плечу и спине, изучая плавные изгибы.

— Ммм... — глухо простонала Лавианна.

— Считай моё ожерелье наградой. Справляйся хорошо со своими обязанностями, — хрипло бросил он.

Брови Лавианны едва заметно нахмурились. Даже сквозь помутнение рассудка его слова прозвучали для неё необычайно ясно, вызывая смятение. Она повернула голову и, освободив рот от его ладони, жадно втянула воздух.

— Что… что вы… имеете в виду?

— А какие ещё у жены могут быть обязанности? — холодно усмехнулся Альберто, прижимая ладонь к её животу.

До Лавианны с опозданием дошёл смысл этих слов.

Ожерелье, которое он только что повесил на её шею, было вовсе не подарком, а платой. От осознания этого по её позвоночнику пробежал озноб.

Лавианна не ошиблась.

Она ни на миг не питала иллюзий, будто в мимолётной мягкости Альберто скрывалось тёплое чувство к ней. И всё же, каждое его жестокое слово отзывалось новой болью.

— Взятка, чтобы ты усерднее старалась, — бросил он насмешливо.

— Чтобы... я старалась? — с трудом переспросила Лавианна.

— По правде говоря, это сущий пустяк за то, что ты выносишь моего ребёнка.

Как можно произносить такие жестокие слова? Лавианна не сделала Альберто ничего дурного. Её единственная вина в том, что она просто существует. За что ей такое унижение?

— Возможно… — Альберто грубо потянул её за шею, его губы изогнулись в жестокой усмешке. — Если будешь стараться так, что я останусь доволен, получишь нечто большее.

Его слова, подобно ядовитому змеиному языку, опутали тело Лавианны, оставив после себя только холод и унижение.

***

Врач, служивший дому Роэнов более шестидесяти лет, никогда не сталкивался с подобным. Ему казалось, что в этих стенах он повидал всё, но ещё не видел мужа, способного довести свою супругу до такого истощения.

— Как вы могли это сделать с ней?..

Врач, живший неподалёку, примчался, едва Альберто его позвал, — сердце сжалось от тревоги при столь срочном вызове.

Ситуация и вправду оказалась серьёзной, но совсем не в том смысле, в каком он думал. Он смотрел на лежащую без сознания женщину, чувствуя тяжесть на сердце. Сквозь тонкую ночную рубашку проступали следы укусов на шее и синяки на запястьях. Любой, увидевший это, мог бы принять их за признаки жестокости, а не за следы супружеской близости.

— Вы ведь… получили согласие супруги? — врач метнул в сторону Альберто острый взгляд. Трудно было сопоставить нынешние поступки герцога с тем, как мало он прежде интересовался женщинами.

Альберто, стоя у стены со скрещенными на груди руками, хмуро молчал.

— Разумеется.

— Тогда зачем же заходить так далеко? Миледи и без того слаба! — врач, единственный в доме, кто смел отчитывать герцога Роэна, не скрывал своего негодования.

Лицо Альберто омрачилось. Он закрыл глаза ладонью и тяжело вздохнул.

— Я и сам не знаю, — проговорил он глухо. — Я был так зол… С тех пор как встретил эту женщину, в жизни всё пошло наперекосяк.

До брака дни Альберто были просты: он исполнял долг герцога, совершал прогулки ради здоровья, засыпал в тишине. Даже если происходило нечто необычное, к утру жизнь возвращалась в прежнее русло.

Но с появлением Лавианны он сам перестал себя узнавать. Прогулки с ней, письма, которые он писал за неё, — всё это не входило в его планы.

— Если вы сердитесь, стоит говорить об этом, а не обращаться с миледи подобным образом, — строго заметил лекарь.

— Я сожалею, — коротко ответил Альберто.

Врач промолчал, но даже хозяину дома не позволительно переступать определённые границы. Покачав головой, лекарь назначил Лавианне укрепляющий настой.

Пока помощник готовил лекарство, врач ещё раз взглянул на герцога.

Альберто уловил этот взгляд и хмуро спросил:

— Есть ещё что сказать?

— Думаю, нам следует поговорить серьёзно. О состоянии миледи.

Ожидая услышать упрёк, Альберто с удивлением обернулся к Лавианне. Необычная для врача серьёзность заставила герцога только молча кивнуть, а взгляд задержался на её спящем лице. Затем прозвучали слова, которых он совсем не ожидал.

В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина.

***

Когда Лавианна пришла в себя, она лежала в чьих-то объятиях. Ощущая тепло обнажённого тела, она медленно открыла тяжёлые веки.

Мерцание свечей наполнило её затуманенный взор, окрасив всё вокруг в янтарный свет. Лавианна бессмысленно уставилась перед собой, пока рядом не прозвучал голос:

— Ты проснулась?

— …

Её обнимал Альберто. Тот самый мужчина, обрушивший на неё жестокие слова, теперь вёл себя так, словно не испытывал никакой вины, будто ничего не случилось.

— Почему… — прошептала Лавианна, едва узнавая собственный голос. Горло саднило, каждый вдох резал изнутри. Она с трудом сглотнула. — Почему вы это делаете?..

— Потому что твоё тело ужасающе слабо.

«Какое это вообще имеет значение?» — Лавианна прикусила губу, вспоминая об ожерелье на своей шее.

— Врач сказал…

— …

— Если хочешь забеременеть, тело должно быть согрето. Ты от природы слишком холодна.

Забота об её теле — только ради рождения наследника — напрочь лишила Лавианну всякого достоинства.

Когда шок постепенно ушёл, она осознала, насколько глупо надеялась на что-то большее между ними.

«Ах, как же переменчиво человеческое сердце».

Она всегда знала: её единственная ценность в этом браке заключалась в рождении ребёнка. Однако любое, даже самое скромное проявление доброты с его стороны отзывалось в ней надеждой, о которой она и сама не подозревала, — до тех пор, пока не ощутила всю боль его слов.

— Достаточно было бы просто накрыть меня одеялом. Или я могла бы одеться…

— На поле битвы, когда солдаты мёрзнут, ничто не согревает лучше, чем тепло человеческого тела.

Альберто знал, что говорит: в семнадцать лет он был брошен в пекло войны по прихоти императора, возмущённого тем, что его дочь воспылала к юному герцогу. Альберто одержал победу и завоевал себе свободу, но после этого окончательно решил: он должен жениться и оставить наследника, прежде чем император вновь попытается впутать его в придворные интриги.

— Сейчас не сражение. И мне не так уж холодно…

Но Лавианна не успела договорить, как его грубая ладонь скользнула по её животу. От горячего прикосновения по телу пробежал озноб — казалось, будто ледяной ветер скользнул по коже, и она невольно вздрогнула.

— Хн…

Смущённая неожиданным стоном, Лавианна поспешно прикрыла рот. Вся натренированная за годы слепоты чувствительность теперь делала каждое прикосновение герцога мучительно ощутимым.

— Когда я прикасаюсь к тебе вот так, — ладонью он медленно сглаживал мурашки на её руке, — ты действительно теплеешь.

— Ах…

Лавианна резко вздрогнула. Почему его руки кажутся такими горячими? Она боялась, что эти ладони вновь сомкнутся на её беззащитных местах, вновь вырвут из неё позорные, непрошеные звуки.

Уловив напряжение в теле супруги, Альберто негромко усмехнулся:

— Не бойся. Сейчас я не собираюсь ничего делать.