Чувство было невыносимо неловким.

Лавианна ненавидела себя за то, что потеряла всякое самообладание.

Именно здесь, в чужой вилле, во время метели, она выболтала всё, не подумав ни о том, как сохранить достоинство, ни о том, как отступить. Она чувствовала себя последней дурой.

Лавианна не понимала, зачем сказала всё это, но в тот миг казалось, что её затопили чувства, что разум и воля перестали принадлежать ей.

Проще говоря, она уже не видела ничего вокруг.

Шорох.

Даже лёгкий звук переворачиваемой страницы заставил Лавианну напрячься. Она лишь радовалась тому, что сумела не вздрогнуть слишком заметно.

Она сидела на софе, стараясь отодвинуться как можно дальше. Исподволь, понемногу, она сдвигалась к краю, пока не оказалась почти на самом углу. И хотя Альберто прекрасно видел её отчаянную попытку уйти от него, он всё равно намеренно сел рядом.

Он молча читал, но у Лавианны было слишком много того, что хотелось сказать.

Когда она, выплакавшись на снегу, наконец успокоилась, то обнаружила, что Альберто так и не вернулся в дом.

Сначала она этого не знала.

Когда нащупала дверь и вошла внутрь, там не было слышно ни единого дыхания. Но потом раздались шаги за её спиной, и Лавианна поняла — всё это время Альберто стоял рядом, наблюдая, как она плачет перед порогом.

«Что?..»

Она сперва решила, что это один из слуг, дежуривших у дома. Но, когда створка почти захлопнулась, знакомый запах подсказал — это был он.

После этого Лавианна поднялась наверх переодеться — вероятно, и Альберто сделал то же самое.

Возвращаться вниз ей не хотелось: было мучительно стыдно от мысли, что он видел её такой слабой. Но страх пересилил: она боялась, что герцог вконец устанет от неё или просто бросит из раздражения.

Потому, несмотря ни на что, она заставила себя сесть рядом.

К счастью, казалось, что Альберто читает.

Шорох.

Но вопреки её предположению, Альберто был погружён не в книгу.

Он переворачивал страницы по привычке, как делал, сидя над рабочими бумагами, но разум его блуждал совсем в иных местах.

Он думал о сказанных Лавианной словах.

О её улыбке.

О мгновениях, когда она обращалась к нему, и обо всём, что она делала до сих пор.

— Апчхи!

На чих Лавианны Альберто почти машинально достал платок. Рука, что уже тянулась к её лицу, вдруг замерла в воздухе.

Причиной послужили её прежние слова — тот странный вопрос, не выгонит ли он её, если вдруг начнёт испытывать к ней симпатию.

Воспоминание словно сковало его запястье.

— Ч-что такое? — её напряжённый голос ясно выдавал волнение.

Альберто просто положил платок на колени супруги, будто бросив ненужную вещь. Для него это ничего не значило. Он протянул его лишь потому, что сидевшая рядом женщина чихнула. Не более того. Ему и в голову не пришло, что Лавианна может воспринять этот жест иначе.

— Вытрись. У тебя нос потёк, — Альберто нарочно сделал голос ещё суше.

Он сам себе напомнил: женщина, никогда не знавшая близости, способна неверно истолковать самые простые поступки.

И всё же невольно мелькнула мысль: разве она действительно забыла, сколько жестокости исходило от него?

Альберто был честен сам с собой. В нём не было ни альтруизма, ни крупицы искреннего участия. Моменты, когда он показывал учтивость или внимание, были всего лишь вежливостью, какой ждут от аристократа.

По природе он был суров и беспощаден. Его поражало, как Лавианна могла принимать простую маску за добро.

И тут всплыли в памяти слова его помощника Пелла, сказанные несколько дней назад:

— Милорд, будьте к госпоже хоть чуть мягче. Я собственными глазами видел и собственными ушами слышал, как она защищала вас. Когда леди Бьянка заговорила дурно, госпожа выпрямилась и сказала: “не говорите таких вещей о моём супруге”. Я и не подозревал, что у миледи есть такая отвага.

«Что за нелепость», — подумал Альберто.

— Она подняла голову и сказала это твёрдо. Я думал, миледи робка, но она удивила меня.

Если быть откровенным, услышав тогда эти слова, Альберто решил, что Лавианна всего лишь отдаёт долг за тот день, когда он заступился за неё, обвинённую в бесплодии.

Он до сих пор помнил лицо герцогини в тот миг, когда она благодарила его. То было выражение, какого прежде он у неё не видел. Оно было искренним. И тогда Альберто испытал к ней нечто, похожее на настоящее расположение.

Да, Лавианна могла быть тягостной, могла нарочно раздражать его своими поступками, но, в сущности, он никогда не испытывал к ней неприязни.

Потому-то он и допустил ошибку — подумал, что и она могла чувствовать нечто подобное.

— Мя-я-у…

В этот миг тонкий, дрожащий вопль прозвучал, словно что-то рвалось на части.

Альберто обернулся на зов маленького существа. За широким окном, на фоне вьюги, сидела кошка.

— Мяу. Мя-я-у…

Услышав, Лавианна в смятении поднялась. Нащупывая перед собой пол тростью, она присела возле того места, откуда доносился звук. Протянула руку и коснулась стекла.

Вздрогнув от холода, чуть отдёрнула ладонь, но снова прижала её к окну и повернулась к Альберто. В этот миг она была удивительно похожа на кошку снаружи.

— Ваша Светлость, там кошка?

— Да.

— В такую метель? На улице? — спросила она с широко раскрытыми глазами, словно не веря.

— Да.

Лавианна порывалась что-то сказать, но закрыла рот. Лицо её стало отрешённым, и, словно погружённая в свои мысли, она поднялась по лестнице. Альберто молча наблюдал, как через несколько минут она вернулась с одеялом.

— Ты собираешься выйти?

— Да. Я не могу просто оставить её.

Альберто перевёл взгляд за плечо супруги, туда, где за стеклом сидела кошка. На её голове громоздилась снежная шапка, и зверёк выглядел действительно жалко. Но Лавианна не могла этого видеть.

— Она может быть больна.

Лавианна промолчала.

— Ты и сама не здорова. Тебе лучше остаться в доме. Если прикоснёшься к кошке и подхватишь заразу…

Она резко качнула головой, словно не желая слушать ни слова дальше. Лавианна, что обычно никогда не отстаивала собственного мнения, сегодня по какой-то причине говорила прямо, без колебаний. И это не вызывало у герцога раздражения. Напротив — показалось любопытным и даже достойным.

— Я не боюсь.

— …

— Болезнь, боль… мне всё равно.

А вот это ему уже не понравилось.

— Мне — не всё равно.

— …

— Ты должна понимать: твоё тело больше не принадлежит лишь тебе одной.

Лавианна слишком ясно знала, что именно подразумевал Альберто всякий раз, когда говорил эти слова. Вот почему она больше не желала слышать эти слова. Стоило ей попытаться забыться, как он вновь напоминал: «Ты должна родить ребёнка». Ей до тошноты осточертело это требование.

— Всё равно… Я лишь отнесу одеяло и вернусь.

Но сильнее всего она ненавидела то, что эти слова всякий раз заставляли её съёживаться, словно преступницу. Она не могла закричать, что это неважно.

Может быть, это была эгоистичность. Заботиться о маленьком создании посреди метели — когда сама только что вернулась из снежной бури, — возможно, было тем, на что она и права-то не имела.

В этот миг герцогиня услышала, как Альберто поднялся.

— Я сам выйду.

— …

На этом Лавианна смирилась.

Когда он взял у неё одеяло, пальцы герцога скользнули по руке супруги. Лавианна вздрогнула и втянула плечи. Его ладонь на миг замерла, затем отстранилась. Одеяло выскользнуло из её пальцев.

Послышались удаляющиеся шаги. Скрипнув, открылась дверь.

— Мяу. Мяу. Мя-я-у! — громкий кошачий плач разнёсся снаружи.

— Подойди.

Его голос, обращённый к кошке, донёсся до Лавианны сквозь дверь.

Она снова подошла к окну и вообразила Альберто за стеклом. Человека без лица. Широкие плечи, способные заключить её всю в свои объятия. Холодные, прямые пальцы. Тёплое одеяло. И котёнка, которого она однажды уже видела.

— Даже если я говорю подойти…

Что же там происходило? Любопытство овладело Лавианной.

— Сиди смирно.

— Мя-я-у!

— Ха… просто невероятно.

— Мяу, мяу!

Человек и зверёк переговаривались так, словно вели настоящий диалог.

И вдруг дверь распахнулась.

Лавианна повернула голову на звук. Она не могла видеть, но снег, должно быть, лежал на плечах и волосах Альберто; в руке он держал котёнка, а выражение его лица было куда более измученное, чем у маленького создания, которого он наконец принёс в дом.

— Мяу!

— Ах… — изумлённо выдохнула Лавианна на близкий зов.

— Она всё рвалась войти, так что…

— Ах…

— С виду чистая и…

— …

— Твой вид за окном отвлекал меня.

Речь Альберто, обычно скупая, вдруг стала непривычно длинной.

Лавианна лишь слушала, не перебивая.

— Я её вымою.

От этих слов девушка подскочила.

Тот самый человек, что говорил о грязи и заразе, теперь внёс кошку внутрь, чтобы искупать.

— Вы хотите… оставить её здесь?

«Неужели?»

— Пока не закончится эта проклятая метель.

— Правда?

— Да. Только до того времени. И не подходи ближе — подхватишь что-нибудь.

Когда Лавианна в изумлении двинулась к нему, Альберто сделал ровно столько же шагов назад. Его слова очертили границу, будто отодвинув её в сторону, и заставили замереть на месте. Лавианна не понимала, как Альберто может держать её на расстоянии и в то же время решиться принести кошку в дом, — но несомненно, он тоже переживал за это крохотное создание.

Герцог поднялся по лестнице. Кошачье мяуканье и его властный голос, приказывающий замолчать, постепенно стихли.

Лавианне стало жаль, что она не могла видеть эту картину. И странным образом сердце её ощутило лёгкость. Всё раздражение и обида, что она ещё мгновение назад испытывала к Альберто, исчезли без следа, и тихий смешок сорвался с губ.