С точки зрения Альберто это было непостижимо. Какова бы ни была причина или исход, выбор всегда принадлежит самому человеку. Поэтому он никогда не обвинял Лавианну в том, что её тень легла и на него — он лишь считал это обременительным. Но даже эту тяжесть признавал своей: это был его собственный выбор.

Лоренс же, напротив, перекладывал ответственность. Тонко, ловко, обращая человеческие чувства в оружие.

— Хватит и того, что ты благодарна. Этого достаточно.

— …

— Если ты вправду чувствуешь вину, отплати ему. Но в следующий раз — только тогда, когда ему действительно понадобится твоя помощь.

Лавианна не имела ни малейшего представления, чем могла бы помочь Лоренсу. Всю жизнь она ощущала, что обязана ему, что никогда не сможет вернуть долг, и потому верила: должна исполнять любую его просьбу. Вот почему она осталась рядом, когда Лоренс пожаловался, что не может уснуть.

— Но не так.

— …

— Так ты лишь держишь себя в оковах. Я имею в виду, что это не та связь, которая приносит пользу хоть кому-то из вас, — пояснил Альберто, подбирая слова так, чтобы она поняла.

«Держишь себя в оковах» — эта фраза была для Лавианны словно ударом в затылок. Звучало как правда, но одно только сознание этого казалось предательством по отношению к Лоренсу.

Пусть Альберто и не понимал её, Лавианна всё же заговорила:

— Вы просто не знаете его, вот и всё.

Даже если остальные считали иначе, она не имела права плохо говорить о Лоренсе. Он был единственным, кто оставался рядом в её самые тяжкие годы. Снова и снова она твердила себе: нельзя очернять того, кому столь многим обязана.

— Лоренс не такой человек.

— …

— Я уверена, всему, что произошло сегодня, есть причина.

Альберто понял: переубедить её невозможно. Настойчивое желание Лавианны верить Лоренсу Картеру походило скорее на одержимость, нежели на преданность.

Он собирался возразить, но замолчал. Даже ему самому было неясно, зачем вообще говорить дальше. Всё, что ему требовалось, — лишь предостеречь супругу, чтобы та не встречалась с Лоренсом наедине. Почему же тогда, слыша её слепую защиту Картера, он ощущал в груди невыносимую жгучую боль?

Альберто сжал губы и умолк, решив не тратить больше сил на разговор.

***

Тело казалось тяжёлым, словно опущенным в кипящий котёл. Альберто было жарко и холодно одновременно — противоречие в каждом нерве покрывало потом.

Он балансировал на грани сна и яви. Хотел открыть глаза, но веки были слишком тяжелы. Перед ним лежала тьма, и вдруг в этой темноте начали вспыхивать картины.

— Вэлл, что ты здесь делаешь?»

Девочка с косичками. Черты её лица были расплывчаты, но он чувствовал, что она красива. Невероятно прекрасна.

Она села рядом, опустившись так низко, что испачкала платье, но не обратила на это внимания.

Деревья. Пенье птиц. Весенний ветер.

Девочка протянула руку, стряхнула с его волос лист, а потом, вдруг став серьёзной, схватила его ладонь. Но рука, которую она держала, была мала — слишком мала для взрослого мужчины.

— Почему твоя рука такая? Ты поранился?

— Пустяки. Всё в порядке.

Альберто не произнёс ни слова, но губы его зашевелились сами. И тогда он понял — это не сон. Это было воспоминание, давно стёртое из памяти.

— Ты опять дрался?!

— Тише.

— Кто это был? Кто сделал тебе больно?

Девочка, только что кипевшая от гнева, внезапно разрыдалась. Альберто, ошеломлённый, схватил её за плечи.

— Почему ты плачешь? Если хозяин увидит, мне достанется. Не плачь.

— Ты боишься моего отца? Ненавижу тебя! Ты даже не скажешь, кто тебя обидел, не расскажешь, что случилось! Мне так больно! Кто я для тебя?

И всё же, несмотря на её детскую истерику, Альберто внезапно ощутил странное облегчение. Глядя на неё, он открыл рот — она плакала так отчаянно, что ему вдруг захотелось сказать правду, рассказать, кто это был.

— …

Он сказал, но слова не достигли её.

— Что?

— …

Он повторил, но вновь тщетно. Девочка, переставшая плакать, начала растворяться. Испуганный Альберто протянул руку и схватил её ладонь, торопливо пытаясь заговорить, но слова не дошли, растворившись в тишине.

— Остерегайся того мальчишки.

Это было последнее, что он услышал.

И тогда Альберто раскрыл глаза.

В неожиданно прояснившемся взоре предстал облик женщины. Зрение не было затуманено, и всё же в её нежных чертах чудилось нечто от той девочки из воспоминания.

Инстинктивно он перехватил запястье, тянувшееся к его голове.

— Что ты делаешь?

Вздрогнув, женщина застыла, прикусив губу в смятении. Когда неясный туман в глазах рассеялся, он понял, что перед ним Лавианна.

— Тьфу… Что на этот раз? — выдохнул Альберто, разжимая её руку. Может, то было всего лишь наваждение, но образ из сна, из памяти на миг наложился на Лавианну. Он, должно быть, слишком погрузился в грёзу.

— Вам нехорошо? — робко спросила герцогиня и, поколебавшись, протянула ладонь к его лбу. Альберто не стал отстраняться и позволил. Её прикосновение было осторожным и мягким. Пальцы задержались лишь на миг, и вдруг, ощутив его жар, Лавианна поспешно убрала руку.

— У вас жар.

Теперь, когда она сказала это, он и сам почувствовал тяжесть в теле. Поднимаясь с усилием, Альберто услышал шорох одеяла. Лавианна, тревожно следившая за ним, потянулась, чтобы поддержать за плечо.

— Вам стоит прилечь. Жар сильный.

— Со мной всё в порядке. Пустяки, — ответил герцог без показной гордости. Он и вправду так думал: привык с детства не поддаваться боли и идти вперёд, даже когда сил почти не оставалось. У него просто не было времени валяться в постели.

— Жар пройдёт через пару дней.

— Но всё же… — не отступала Лавианна.

Сегодня она была особенно настойчивой. Альберто попытался отстранить её руку, но движение показалось слишком холодным.

Он сел, нахмурившись, — комната показалась иной, словно исказившейся. Вдруг волна головокружения ударила в виски, и Альберто машинально ухватился за прикроватный столик. Стиснув зубы, резко выдохнул.

«Чёрт…»

Беспомощность в собственном теле — вот подлинная слабость. Он не был болезненным, немощным созданием, каким казалась Лавианна, и теперь, сваленный лихорадкой, чувствовал унижение.

— С вами всё хорошо, Ваша Светлость? — Лавианна вскочила с места и взяла герцога за руку, стараясь удержать. Её хватка оказалась на удивление крепкой, и, хоть это его раздражало, отчего-то он не стал отталкивать её. Она мягко потянула супруга, и Альберто, не в силах противиться, позволил усадить себя обратно на постель.

Сидеть оказалось куда легче, чем пытаться подняться.

— Может быть, вы хотя бы сегодня отдохнёте?

На сей раз её суждение было верным. Если он станет надрываться в таком состоянии, то не избежит ошибок, а Альберто меньше всего желал расплачиваться за неверные решения.

Лавианна не отступала, и в её голосе слышалась тревога.

— Я позову дворецкого. Думаю, лучше всего пригласить лекаря, чтобы он осмотрел вас, — она не могла скрыть беспокойства. Лавианне и впрямь было неизвестно, сколько раз муж стонал во сне. Лихорадка жгла его тело.

Она нащупала прикроватный столик, потянулась к шнурку звонка, чтобы вызвать прислугу, но Альберто перехватил её запястье. Его ладонь обжигала жаром.

— Нет. Не надо.

— …

— Не зови никого.

Лавианна не понимала: почему герцог, привыкший работать даже будучи больным, отказывался от помощи?

— Хоть лекарство примите. Если с вами что-то серьёзное…

— Я сказал — не надо, — слова вырывались тяжело, короткими отрывистыми вздохами. — Другие будут тревожиться.

— Но всё же…

— Когда глава дома теряет опору, за ним рушатся и все, кто стоит ниже, миледи.

Без наследника даже малейшая болезнь герцога могла вызвать смятение. Альберто не имел права показывать слабость, даже в виде простой горячки.

Если слухи дойдут до Бьянки, которая только и ждёт повода взять управление в свои руки, он может и не суметь защитить Лавианну в следующий раз. А если герцог не в силах справиться с самим собой, то что уж говорить об остальном.

И к тому же сейчас в их доме гостил Лоренс Картер. Альберто не мог позволить себе показаться слабым перед ним.

— Так что… оставь всё как есть.

— Я переживаю за вас.

— …

— У вас сильный жар. Я никогда ещё не видела вас таким больным.

Лавианна всегда была той, кто болел. Она никогда не ухаживала за другим. Рядом попросту не было никого, кому требовалась бы её забота, и даже Лоренс почти не хворал.

— Я… я не знаю, что мне делать в такие минуты, — прошептала она.

Лавианна понимала, почему Альберто не хотел звать врача, но раздражение всё равно закипало в душе: какой смысл заботиться о других, если он сам себя не щадит? Если бы только удалось позвать кого-нибудь, хотя бы узнать причину его лихорадки, ей стало бы легче.

Но Альберто по-прежнему сжимал её запястье, будто боялся, что супруга дёрнет за звонок или приведёт постороннего.

— Я справлюсь, — тихо произнёс он, закрывая глаза. — Просто… побудь рядом.