Тук-тук-тук…

Лавианна опустилась на колени, прижимая ладони к груди, где сердце билось так яростно, что, казалось, готово вырваться наружу. В сознании её безжалостно звучали одни и те же слова, вновь и вновь повторяясь эхом:

— Я убил его.

— Пожалуй, надо было всё-таки заявить о себе погромче. Стоит лишь вручить человеку герцогский титул, и он уже уверен, что ему всё дозволено.

Ей не удавалось забыть низкий, сухой голос, произнёсший эти слова. Он показался ей чужим, словно принадлежащим совершенно другому человеку, в котором она никогда не смела подозревать Альберто.

Ещё несколько часов назад герцог был для неё воплощением защиты и доброты. Теперь же он виделся мрачным ангелом смерти, которому ничего не стоит оборвать человеческую жизнь.

Шаги, медленно, неотвратимо приближаясь, нарушили тишину комнаты.

Лавианна задержала дыхание. Её пальцы коснулись тонкого шелка, свисавшего над головой, и она поняла, что оказалась у гардероба. Инстинкт подсказывал ей спрятаться, и она не стала с ним спорить.

Скользя руками по холодному полу, она медленно забралась в тесную глубину шкафа, тщетно пытаясь унять бешеный стук сердца, грохочущий в ушах.

— Миледи, — тихий голос Альберто прозвучал едва слышно, словно потерялся в пустоте безмолвной комнаты.

Лавианна зажала рот дрожащей рукой. Она затаила дыхание, изо всех сил стараясь не выдать ни звука.

Ответом было лишь сухое, сдавленное:

— Ха, — из груди Альберто вырвался глухой, почти безжизненный смешок. Он уже понял, что Лавианна слышала весь их разговор, но не ожидал, что она решится спрятаться всерьёз.

Он медленно обвёл взглядом опустевшую, продуваемую сквозняком комнату. Под столом валялась разбитая ваза. Опрокинутое кресло — наверное, то самое, на котором она сидела совсем недавно. Трость, прислонённая к оконной раме.

Глаза Альберто задержались на шкафу. Вернее, на кусочке ткани, торчащем из приоткрытых дверей.

Он понимал: сказанное им можно истолковать превратно. Но он и подумать не мог, что Лавианна доведёт себя до такого — забьётся в тесный шкаф, как загнанный зверёк.

Альберто колебался — не сделать ли вид, будто он её не заметил? Уйти молча, проявив хотя бы видимость деликатности?

Это было бы самым тактичным поступком.

Но почему-то внутри у него всё болезненно сжалось.

В конце концов он распахнул дверцы шкафа настежь.

— Миледи.

Дрожь пробежала по телу Лавианны, когда в воздухе раздался голос, пропитанный леденящим холодом. Альберто, опустившись на колени, осторожно убрал с её рта руку — та была влажной от пота.

— Ты всё слышала?

— Э-э… д-да? С-слышала… что?

— Не находите, что притворяться несведущей уже поздно?

Если бы она просто легла и притворилась спящей, возможно, он оставил бы её в покое. Но спрятаться столь явно, а затем попытаться изобразить неведение… У этой женщины, казалось, не было ни малейшей склонности к импровизации.

Рука Лавианны, которую держал Альберто, заметно дрожала.

Он коротко вздохнул:

— Я тебя пугаю?

В ответ — тишина.

— Почему? Боишься, что я убью и тебя?

Честно говоря, Лавианне даже не приходила в голову подобная мысль — но теперь, когда Альберто произнёс это вслух, всё вдруг показалось пугающе возможным.

Человеческое сердце переменчиво: она позабыла, что он защищал её, и теперь ощущала лишь страх. Быть может, когда Альберто говорил, что отпустит её после рождения ребёнка, он имел в виду вовсе не свободу, а путь в иной мир.

Лавианна медленно выдохнула. Это была та самая жизнь, от которой она когда-то уже готова была отказаться. И всё же герцог пугал её, но ненависти к нему не было.

— Н-нет, не… ик!

«Почему икота должна была начаться именно сейчас?» — мысленно взмолилась Лавианна.

— Ик… н-не… не… ик…

— Ты ужасная лгунья.

— По-правде… ик!

Лавианна зажала рот ладонью, но икота не проходила. Альберто налил воды из графина, стоявшего у кровати, — журчание показалось ей неестественно громким.

Так же, как и прежде, когда он ухаживал за ней, Альберто поднёс кубок к её губам. Лавианна пила жадно, короткими глотками, напоминая испуганного птенца. Её руки едва заметно дрожали.

Видя её столь напуганной, Альберто ощутил, как внутри всё переворачивается. Ведь совсем недавно она так искренне улыбалась ему в знак благодарности.

Вместо объяснений Альберто задал ей ещё один вопрос:

— Ты хочешь жить?

— …

— Хочешь?

Этот прямой вопрос будто обрушился на Лавианну всей своей тяжестью. Она прикусила дрожащие губы и с трудом кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Как… я м-могу выжить?

Альберто с трудом выдавил из себя улыбку, с досадой отметив, что даже дрожа от страха, она по-прежнему способна задавать вопросы. В этом не было ничего забавного. Лавианна имела все основания бояться его, но, несмотря на свой испуг, выглядела для него почти трогательно нелепой.

— Всё зависит от твоего поведения, миледи. Я позволю тебе жить.

Молчание вновь повисло между ними.

— Если бы ты ничего не знала, осталась бы жива.

У Лавианны закружилась голова.

«Если бы я не открыла то окно…»

Со следующего дня Лавианна начала избегать Альберто.

Слова, которые он сказал ей прежде — оставаться в своей комнате, если не хочет лишних хлопот, — теперь казались зловещим предупреждением. Быть в тени означало, что однажды она могла исчезнуть бесследно и без объяснений. Но бывали дни, когда уйти от его взгляда было невозможно. Как сегодня, когда предстояло проводить Бьянку. Та и сама была не в силах встретить этот день трезвой.

Когда Бьянка выплеснула на Альберто своё раздражение, в её голосе звучала непоколебимая уверенность — она не сомневалась, что он не причастен к смерти отца. Подумать только: кто станет выкрикивать убийце в лицо: «убийца», если не уверен, что тот не виновен?

Но в последние дни… Её вновь преследовал тот усталый, отрешённый взгляд, с которым Альберто признался в убийстве, и тот самый глухой, безжизненный голос...

Если бы Альберто солгал, ему следовало бы стать актёром — настолько убедителен он был. Но теперь Бьянку терзала тревога. Перед внутренним взором всё чаще возникал образ её сыновей. Почему Альберто упомянул именно их? Ей нужно было немедленно убедиться, что с ними всё в порядке.

Возвращаться в поместье Роэн она не собиралась — никогда больше. Как бы ни была горька и постыдна мысль о том, что родовое имение оказалось во власти врага, сейчас важнее всего были её сыновья. Она не могла позволить себе потерять ни одного из них.

— Ты всерьёз хочешь выносить ребёнка этого подлого, низкорожденного бастарда? —Бьянка бросила эти слова с ядовитой злобой, не отводя взгляда от Лавианны, которая пришла её проводить,

«Может быть, эта женщина до сих пор не понимает, кто такой Альберто на самом деле?» — подумала Бьянка. Для неё любой, кто готов был выносить ребёнка от этого человека, становился таким же врагом.

— Мне сказали, что я бесплодна…— проговорила Лавианна.

Бьянка только презрительно фыркнула. Врач, которого она приводила, был полностью у неё на поводу — диагноз тоже был ложным.

Лицо Лавианны казалось настолько наивным, что Бьянке всерьёз хотелось врезать ей пощёчину.

— Если у тебя осталась хоть капля ума, беги отсюда.

В ответ — молчание.

— Я не испытываю ненависти к Альберто как к человеку, хоть и видеть его не могу. А вот тебя я презираю: сидишь тут, готовая подарить ему наследника, как будто это твоя единственная цель.

— …

— Если бы ты и в самом деле была бесплодна, неужели я стала бы выгонять тебя из этого дома?

От одной только мысли о наследнике Альберто Бьянке становилось тошно. Она мечтала, чтобы именно её второй сын унаследовал поместье Роэн, но теперь этой надежде пришёл конец.

«Если этот демон, боже упаси, посмеет хотя бы пальцем прикоснуться к моему драгоценному сыну…» — она не смела даже представить себе подобное.

Бьянка не могла допустить, чтобы её ребёнок стал жертвой.

Она сама придумала ложь о бесплодии Лавианны, желая расторгнуть брак и привести в дом женщину, которая угодила бы именно ей. Бесплодных женщин в мире хватало; при прочих равных условиях гораздо выгоднее была бы женщина, верная ей самой.

Но всего за одну ночь её планы изменились. Она отказалась от собственной жадности и выбрала путь мудрости — сохранение собственной жизни.

— Низкородный бастард…

Лавианна слышала весь разговор между Бьянкой и Альберто.

Когда Бьянка отрицала происхождение Альберто и осуждала его мать, Лавианна почувствовала себя глубоко потрясённой.

«Как он мог выживать в этом доме?»

Она сама была готова бежать отсюда, услышав лишь перешёптывания служанок — а он? Как он всё это терпел?

«В этом мире мало людей, кому я могу доверять. Запомните и вы это, миледи».

Даже если тревожные слова Бьянки были правдой, и Альберто действительно родился при каких-то проклятых обстоятельствах, — он не был виновен в этом.

— Прошу вас, не говорите таких вещей.

Рождение — не наш выбор.

— Его Светлость… по крайней мере, Альберто ни в чём не виноват.

— Ха! — Бьянка рассмеялась сухим смехом.

— Ты защищаешь его лишь потому, что он твой муж. Эта слепая верность так трогательна, но однажды ты об этом пожалеешь. Непременно. Без сомнений.

Щека Бьянки дёрнулась, и она поспешила покинуть поместье.

После её ухода Лавианна задрожала в оставшемся холоде.

— Миледи, может, вернёмся внутрь? — послышался голос служанки.

Лавианна кивнула — и в этот миг ощутила чьё-то присутствие позади себя.

— Миледи.

Ветер принёс знакомый голос, от которого у неё похолодело внутри. Это был Альберто. Ещё мгновение назад она защищала его, а теперь застыла неподвижно, словно окаменев.

Что-то тяжёлое коснулось её плеч — мягкое и плотное. Кажется, звериный мех.

«Что… что это такое?»

— Вам ведь нравятся практичные подарки, — произнёс герцог.

Сердце Лавианны громко забилось.

— Я снял шкуру со зверя и сделал для вас шубу.

Она не могла даже представить себе эту картину, однако его слова прозвучали словно предупреждение: лишь попробуй оступиться — и с тебя снимут шкуру без пощады.

— Ик!

От неожиданности у неё вырвалась лёгкая икота, а Альберто вдруг рассмеялся — чисто, открыто, демонстрируя ровные белые зубы. Похоже, у герцога появилось новое увлечение: поддразнивать Лавианну, беспомощную слепую женщину.