Глава 2-41 (194)

— Это ты довела моего сына до такого состояния!

— Дядя, вам следует быть осмотрительнее в словах, за которые не сможете ответить. Особенно если не уверены, что способны выстоять против нас в одиночку.

— …

Хоакин осекся.

Эта девчонка больше не была одна. За ее хрупкими, казалось бы, ничего не значащими плечами возвышался Пелей, а за ним — огромная, стремительно набирающая мощь империя.

Увидев, как рухнул Самон — единственный путеводный маяк, тянувший за собой весь их клан, — Хоакин вдруг ощутил леденящий страх.

Глазницу под повязкой пронзила фантомная боль, точь-в-точь как в тот день, когда в нее вонзился металлический осколок.

— Полноте, дядя, к чему сразу поджимать хвост, словно побитая палкой собака?

Ее звонкий, рассыпающийся хрустальными каплями смех совершенно не вязался с потоком льющихся изо рта жестоких оскорблений.

— Впрочем, вам давно пора взглянуть правде в глаза. Я ведь знаю: пусть сейчас вы и ведете себя столь жалко, изображая человека, потерявшего все… на деле вы так и не отступились.

— …

— Однако ваш единственный сын, способный воплотить эту мечту в жизнь, превратился в жалкого калеку…

Медея притворно-скорбно опустила уголки глаз.

— Теперь ему вряд ли удастся даже продолжить ваш род, не говоря уже о претензиях на престол Валдины.

Ее голос, медленный и вкрадчивый, звучал невероятно сладко.

Но каждый слог, подобно острому лезвию, вонзался в сердце Хоакина, заставляя его истекать кровью.

— Для нас с братом это поистине счастливое стечение обстоятельств. Глядя на то, что случилось сперва с вами, а теперь и с братом Самоном, невольно задумываешься: должно быть, сама Богиня пытается вас вразумить.

— …

— Напоминает, что пора бы отбросить пустые, не по чину заносчивые амбиции.

— Ты, Медея, я погляжу, в превосходном настроении. Прямо-таки сияешь от радости, — процедил сквозь стиснутые зубы Хоакин.

Принцесса лишь невозмутимо и грациозно присела в реверансе.

— Что ж, прощайте, дядя. Будьте здоровы. Полагаю, в этой жизни мы больше не свидимся.

В этих словах крылся неприкрытый намек: Хоакину больше никогда не суждено вернуться на родину.

Громыхание колес. Карета Медеи тронулась с места, взметая облако пыли.

С налитыми кровью глазами Хоакин стоял как вкопанный.

Он не сдвинулся с места до тех пор, пока старинный герб императорского дома окончательно не растворился вдали.

— …Проклятье.

Он не смог парировать ни единой насмешки своей треклятой племянницы.

Потому что все сказанное ею было чистой правдой.

Хоакин ни на секунду не расставался с жаждой завладеть троном.

Даже сейчас, лишившись глаза.

Внутри него теплилась странная, извращенная надежда. Он и сам понимал всю ее абсурдность, но ничего не мог с собой поделать.

Надежда когда-нибудь вернуться в Валдину и отвоевать свое законное место.

— Однако ваш единственный сын, способный воплотить эту мечту в жизнь, превратился в жалкого калеку…

В голове вновь и вновь эхом отдавался вкрадчивый голос Медеи.

— Моя кровь… Мой род… Мое…

Раз Самон стал калекой, дело всей его жизни обречено на провал.

Разум Хоакина охватила лихорадочная паника. Неужели это действительно конец?

«Неужели у меня не осталось ни единого шанса?..»

Он глубоко погрузился в свои мысли.

Даже не подозревая, что уже обеими ногами угодил в искусно расставленный капкан Медеи.

Думал он об этом в ту самую минуту, когда его родной сын балансировал на грани жизни и смерти, а жена надрывалась от рыданий.

Хоакин Клаудио от рождения и до мозга костей оставался человеком, зацикленным исключительно на себе.

«Я не могу позволить всему так бесславно рухнуть».

Хоакин до крови прикусил губу.

Благоухающий розой яд уже пустил корни в его разуме.

— Самон! Ты пришел в себя!

Именно в это мгновение Самон наконец-то открыл глаза.

* * *

Особняк клана Клаудио.

— А-а-а-а-ак!

Пронзительный, разрезающий ясное небо вопль до боли напоминал крик его ныне спокойной сестры Бирны.

— Калека?! Хотите сказать, я стал безногим инвалидом?! Хватит мне врать!

Болтающаяся пустотой штанина казалась чем-то сюрреалистичным.

Как и деревянная культя там, где должна была быть его правая нога. Слова о том, что конечности больше нет, звучали как нелепая шутка.

Если бы не тупая, пульсирующая во всем теле боль, он бы точно счел это дурным сном.

Он просто отказывался в это верить.

«За что? Почему я?!»

Почему в таком виде оказался он, а не этот ублюдок Пелей?!

— А-а-а-ак! Этого не может быть! Бред!

— Самон, у-у-у-у!

Сердце Кэтрин разрывалось при виде сына, не желающего принимать жестокую реальность, и она заливалась горючими слезами.

— Самон, мальчик мой, у-у-у, тебе нельзя так волноваться… Лекарь сказал, тебе прописан строжайший покой…

Вдребезги!

Она не успела договорить — резкий звук бьющегося фарфора прервал ее на полуслове. Самон вслепую схватил кружку с тумбочки и швырнул ее в стену.

— Самон!

Пока Раджу закрывал собой Кэтрин, взбешенный юноша уже мертвой хваткой вцепился в воротник стоящего рядом лекаря.

— Отвечай! Скажи мне правду, живо!

— М-мадам говорит п-правду… В-восстановить ногу уже н-невозможно… — заикаясь от ужаса, пролепетал лекарь, но это был явно не тот ответ, которого ждал пациент.

Глаза Самона вспыхнули звериной яростью, и несчастный врач вжал голову в плечи.

— Это чистая правда, господин! Мы испробовали все мыслимые способы, но надежды нет…

— Захлопни пасть! Пока я сам не порвал тебе рот! — осатанело взревел Самон.

Он потянулся к прислоненному к изголовью мечу, намереваясь отсечь этому наглецу его лживый язык.

Но стоило ему попытаться встать, как тело предательски завалилось набок. Имея лишь одну ногу, удержать равновесие оказалось невозможно.

Грохот!

Шок, обрушившийся на рассудок Самона, оказался куда сильнее грохота, с которым его тело рухнуло на мебель.

«Я даже этого не могу?»

Его зрачки дрогнули от первобытного ужаса.

Просто подняться на ноги — движение настолько элементарное, что его и полноценным действием не назовешь.

Но теперь даже эта малость стала невыполнимой задачей.

Пустая штанина там, где должна была быть правая нога, безжалостным гвоздем вбила в его сознание жестокую реальность.

Невыносимое потрясение пополам со жгучим стыдом вскипели в венах, словно раскаленная лава.

— Самон!

— Молодой господин!

Грубо отшвырнув бросившихся к нему с перепуганными лицами слуг, Самон прямо с пола вытянул вперед руку с зажатым в ней клинком.

— Скажи, что это ложь! Скажи, что все можно исправить! Поклянись своей жалкой жизнью, что поставишь меня на ноги!

Холодная сталь уперлась лекарю прямо в живот. Почуяв дыхание смерти, бедолага затрясся как осиновый лист.

— Умоляю… умоляю, только пощадите!

— Я приказал тебе сказать, что это ложь!

В тот день жуткий, нечеловеческий вой еще долго сотрясал стены особняка Клаудио.

* * *

Похоже, выжив во время взрыва, Самон до капли исчерпал лимит своей удачи — на этом его беды отнюдь не закончились.

Не успел он оправиться от осознания собственной инвалидности, как в поместье доставили послание в золотом конверте.

— Господин…

— Да что еще?!

— Письмо от ее высочества 4 принцессы.

Пробежав глазами по строкам, Самон перекосился, уподобившись злобному демону.

Это было требование о разводе.

Поразительная, просто дьявольская расторопность. Можно было подумать, она заранее приставила к нему шпионов, только и дожидаясь подобного исхода.

Узнав о трагедии, 4 принцесса решила: с нее хватит.

Она еще скрипя зубами сносила тот факт, что этот кретин беззастенчиво ею пользовался. Но едва заслышав об увечье, девушка узрела луч света.

Тот самый, идеальный шанс раз и навсегда разорвать эту омерзительную связь.

— Отец, отец-император… Умоляю. Вы правда хотите навеки приковать меня к безногому инвалиду?

Император Казена, Пердикас Второй, получив донесение, в бешенстве расколотил чайную чашку.

Он жаждал услышать о смертельном несчастном случае, приключившемся с этим дерзким костяным призраком из Валдины.

А вовсе не новость о том, что единственный соперник Пелея — пешка, за которую Казен заплатил столь высокую цену, — стал калекой, тем самым сделав права бастарда на престол абсолютно неоспоримыми!

— Я пересекал пролив вовсе не ради того, чтобы возиться с этим отработанным мусором! Выходит, я собственными руками вымостил Валдине дорогу к процветанию?!

Увы, ни монарший гнев, ни материнское отчаяние не обладали магией, способной прирастить Самону утраченную конечность.

Скомкав бумагу с требованием о разводе, Самон яростно разорвал ее в клочья.

— Твари! Будьте вы все прокляты!

Попытавшись растоптать обрывки, он потерял равновесие на единственной здоровой ноге и с размаху рухнул на пол.

— Превратился в жалкого калеку, не способного даже ровно стоять!

Самон истошно завопил, не в силах сдержать разрывавшую грудь ярость.

Слуги не смели даже приблизиться, чтобы унять зашедшегося в безумном припадке юношу.

Утрата ноги превратила его в совершенно иного человека.

Он сделался желчным, капризным, взрывался по малейшему поводу.

Стоило столкнуться с собственной физической беспомощностью — в ход шло все, что попадалось под руку.

Собственная семья не стала исключением.

Даже Кэтрин, слепо обожавшая сына в любом состоянии, чудом увернулась от запущенной в нее тяжелой пепельницы.

Отныне он безраздельно властвовал в этом небольшом поместье как сущий тиран.

Буквально через день нанятые сиделки в слезах выбегали за порог, до смерти напуганные его бесконечными истериками.

Так случилось в очередной раз.

— А-а-а-а-ак!

Захлебываясь от бессильного гнева, Самон катался по полу. Пытаясь подняться, он раз за разом скользил, преданный единственной непослушной ногой.