Глава 2-20 (173)

Верховный жрец Баоро тут же подхватил мысль, согласно кивая:

— Воистину слова, достойные посредницы Богини! Коли вы удостоились столь великого торжества по святой воле небес, не соизволит ли император Валдины явить в ответ божественное милосердие?

— …

Клаудио, отец и сын, обменялись безмолвными, растерянными взглядами. Они понятия не имели, с какой стати Священное Королевство вдруг решило взять их под свое крыло.

Однако, благодаря этому неожиданному заступничеству, их возвращение в Валдину, казавшееся абсолютно безнадежной затеей, вдруг обрело реальные очертания.

«Не знаю, что за игру они ведут, но все складывается куда лучше, чем я предполагал. Если удастся оседлать эту волну!..»

— Ваше величество… у-у-ух… заклинаю, явите милосердие Богини.

Глядя сверху вниз на Хоакина, вновь затянувшего свою фальшивую песнь раскаяния, Ясон вспомнил события минувших дней.

Перед самым отбытием в Валдину на него тайно вышли некие союзники.

— Я не смогу выполнить приказ императора и внедрить семью Клаудио обратно в валдинский двор. Эти брат с сестрой ни за что их не примут.

— Не тревожьтесь. Там вас будет ждать наш человек. Великий герцог получит желаемое.

«Неужто этот жрец и есть тот самый человек, о котором они говорили?..»

Ясон бросил острый, оценивающий взгляд на Баоро, который с упоением распинался перед толпой, брызгая слюной.

— Все гости со всего континента, собравшиеся сегодня в этом зале, запомнят милость вашего величества. Когда эта благая весть долетит до столицы, его святейшество тоже будет несказанно рад.

Вплетая в свою речь имя Папы, Баоро оказывал на Пелея тонкое, но весьма ощутимое давление.

«Дерзкие северные ублюдки. Думаете, раз уж высоко взлетели, то можете воротить нос от Священного Королевства? Я намертво вобью в ваши тупые головы простую истину: для тех, кто смеет нами пренебрегать, на этом континенте будущего нет».

Если поначалу Баоро вступился за Клаудио исключительно в угоду Святой, то теперь это превратилось в дело принципа.

Уязвленное эго верховного жреца давало о себе знать — видимо, он до сих пор не оправился от жгучего позора трехмесячной давности, когда ему пришлось уносить ноги из Валдины, поджав хвост.

— …

Пелей хранил ледяное молчание.

Уголок губ Баоро криво пополз вверх. Верховный жрец резко развернулся к Медее.

— Что на это скажет принцесса Валдины? Неужели вы полагаете, что необходимо перерезать узы крови и непременно задушить этих несчастных?

«Я клянусь, что сорву маску с этой ведьмы ради нашей Святой!»

В глазах верховного жреца, чей разум последние несколько месяцев методично отравляла Рахель, Медея была исчадием ада и главным корнем зла, очерняющим имя Святой.

Вопрос был с гнильцой: как бы принцесса ни ответила, Баоро нашел бы к чему придраться.

Пелей инстинктивно шагнул вперед, намереваясь осадить наглеца, но Медея едва заметно потянула его за рукав, останавливая.

«Рахель, заставить Баоро выступать против меня вместо себя… в своем репертуаре».

Как и в прошлой жизни, она предпочитает наносить удары исподтишка, отсиживаясь в полной безопасности.

Медея едва заметно изогнула губы в усмешке.

«Тем сильнее мне хочется вытащить тебя на свет».

Сорвать эту добродетельную вуаль, чтобы ей больше не за чем было прятаться.

В прошлой жизни Рахель превозносили как героиню, спасшую континент. Это при том, что все ее великие деяния сводились к разъездам между Священным Королевством и Казеном.

Она не сразила безумного дракона, не отбивала нашетсвия монстров, а лишь прохлаждалась в тиши безопасных храмов. Тем не менее, одного лишь статуса Святой оказалось достаточно, чтобы мир нарек ее спасительницей.

Наблюдая за тем, как благородная публика колышется, словно тростник на ветру, от каждого слова или жеста Святой, Медея понимала: в этой жизни ничего не изменилось.

Что ж.

Тогда она лично бросит камень в этот монолит слепой веры.

Зал замер, предвкушая, как ответит валдинская принцесса.

— Святая изволила сказать, что мы обязаны смиренно принимать проступки своих кровных родичей.

Сорвались с нежных губ первые слова.

— …

— Однако с каких это пор догматы Богини призывают к слепому всепрощению грешников?

Твердый изумрудный взгляд вперился в Рахель.

— Прощать все без справедливого суда, значит грешить против самой божественной воли.

Ровный, спокойный голос Медеи хлестнул Рахель наотмашь, словно пощечина.

— Милосердие Богини — это рассудительная любовь, а не безграничная вседозволенность. Разве можно назвать последнее божественным промыслом, Святая? Признаться, мне этого не постичь.

Медея в притворном недоумении изящно склонила голову.

— Э-это…

Не ожидавшая столь меткой стрелы в свой адрес, Рахель растеряла все слова. В ее голове образовалась звенящая пустота.

На выручку онемевшей Святой бросился Баоро.

— Принцесса! Как вы смеете вольно трактовать догматы перед лицами посланников Священного Королевства? Какая поразительная дерзость!

— Разве я смею перечить словам самой посредницы? Разумеется, если такова истинная воля Богини, мы обязаны ей подчиниться.

Уловив в ответе Медеи долгожданную лазейку, Баоро замер, а в его глазах вспыхнул торжествующий блеск.

— Выходит, принцесса готова взять на себя ответственность и принять семью Клаудио во дворце?

— Верховный жрец, не стоит ли для начала выяснить: а желает ли сама Богиня возвращения мятежников на валдинскую землю? — холодно осадила его Медея.

— Ха! Слухи не врут: валдинская принцесса столь же прекрасна, сколь и мудра. Но этот старик просто обязан сказать свое слово.

Заглотнув брошенную наживку, Баоро возвысил голос, словно кто-то посмел усомниться в его собственной набожности.

— Богиня питает отвращение к гордецам. Разве ведал Икар, рухнув оземь с переломанными крыльями, что это — неминуемая кара за дерзкую попытку взмыть в небеса и бросить вызов самим богам?

Поскольку принцесса хранила молчание, Баоро, упиваясь собственным триумфом, возвысил голос еще сильнее:

— Неужто вы не понимаете, кто такая посредница? Она — глас самого абсолюта! Воля Святой и есть воля Богини. Как смеете вы сомневаться в…

— А-а-а!

Пламенную проповедь верховного жреца грубо оборвал пронзительный женский визг, эхом разнесшийся по залу.

— С-статуя Богини… она плачет кровавыми слезами!

Какая-то аристократка, бледная как полотно, трясущимся пальцем указывала на изваяние.

— Что за вздор? С каких это пор камни льют слезы?

— Посмотрите! Да посмотрите же туда!

Дама вытянула руку в сторону стены. Стоило гостям проследить за ее жестом, как толпа взорвалась криками шока и неподдельного ужаса.

Из пустых глазниц закрепленного на стене изваяния действительно сочились багровые капли.

Кроваво-алые дорожки зловеще контрастировали с белоснежным мрамором, придавая лику Богини пугающий, поистине гротескный вид.

Что, во имя небес, здесь происходит?

Даже Рахель с Баоро на мгновение оцепенели от растерянности.

Вдруг из толпы раздался отчаянный вопль:

— Богиня в гневе! Вы посмели исказить ее святую волю, вот она и плачет кровавыми слезами!

Присутствующие сочли эти слова пугающе логичными.

В самом деле: стоило верховному жрецу провозгласить волю Святой волей самой Богини, как с обычным изваянием произошло жуткое чудо.

Божество явно выразило свое недовольство.

— Быть того не может. Это подделка. Она не стала бы отвергать меня. Я же Святая, как она смеет…

Рахель в панике рванулась к статуе, но ее настиг ледяной голос Медеи:

— Выходит, Святая мнит себя равной самой Богине, раз имеет дерзость называть кровоточащее изваяние подделкой?

При этих словах лица жрецов Священного Королевства исказились от ужаса.

Как бы сильно они ни жаждали явления Святой, посредница всегда оставалась лишь посредницей. Никто из смертных не вправе ставить себя на один уровень с абсолютом.

Баоро остолбенел. По злой иронии судьбы в его памяти всплыли слова, брошенные им же самим в лицо принцессе минутой ранее.

— Разве ведал Икар, рухнув оземь с переломанными крыльями, что это — неминуемая кара за дерзкую попытку взмыть в небеса и бросить вызов самим богам?

Жестокая кара за гордыню, ниспосланная тем, кто возомнил себя равным Богу.

— …Святая…

Стоило даже верховному жрецу, доселе превозносившему ее с поистине фанатичным пылом, бросить на нее полный смятения взгляд, как натянутые нервы Рахель лопнули.

— Принцесса, не смейте меня очернять! — злобно огрызнулась она.

В этом резком, визгливом тоне не осталось и следа от той безмятежной и кроткой Святой, к которой все привыкли.

Медея наблюдала за ее срывом с отстраненным хладнокровием.

«Рахель, впервые вижу тебя в таком состоянии. Раньше на твоем лице всегда читалось лишь абсолютное превосходство».

Наблюдать за тем, как она мечется, окончательно потеряв почву под ногами и задыхаясь от собственной паники, было непривычно и донельзя смешно.