Часть первая: Единство предателей

Сыны мои, Галактика в огне.

Мы все свидетели последней истины: наш путь — не путь Империума.

Вас никогда не омывал свет Императора.

Вы не несли Имперского орла.

И никогда его не понесете.

Облаченные во тьму,

Пусть вечно обагряет ваши когти

Кровь падшего Империума моего отца.

Во имя закланного божества — сражайтесь!

Восстаньте,

Сыны мои, и гнев несите к звездам,

Как мой штандарт. Как память обо мне.

Восстаньте, мои Повелители Ночи!

Примарх Конрад Курц

на последнем собрании Восьмого легиона

Пролог

СЫН БОГА

Быть сыном божества — проклятие.

Видеть то, что видел бог, знать то, что он знал.

Эти видения, это знание раз за разом разрывали его душу на части.

Его жилищем была келья, лишенная всяких удобств и годная лишь на то, чтобы оградить от внешнего вмешательства. Запертый в этом ненавистном святилище, сын бога кричал безответным стенам о тайнах грядущего. Решетка динамика древнего боевого шлема придавала его сдавленным воплям металлический, безжизненный оттенок.

Иногда мускулы его сводила судорога. Могучие пласты мышц и сухожилий сжимались вокруг твердых, как железо, костей, заставляя сына бога содрогаться и с хрипом втягивать воздух. Он не способен был контролировать собственное тело. Эти приступы могли продолжаться часами, и тогда каждый удар двух сердец мучительно обжигал нервы, проталкивая кровь сквозь сведенные судорогой мускулы. В те минуты, когда проклятый паралич отпускал и резервное сердце замедлялось и останавливалось, он приглушал боль, колотясь головой о стены темницы. Новая мука отвлекала его от видений, горевших по ту сторону зрачков.

Иногда это помогало, но ненадолго. Вернувшиеся видения оттесняли слабую боль, вновь омывая огнем его разум.

Сын бога, все еще облаченный в боевую броню, бился головой о стену, раз за разом вгоняя череп в сталь. Но, учитывая покрывавший голову керамитовый шлем и модифицированные кости скелета, его усилия причиняли больше вреда стене, чем ему самому.

Подвластный тому же проклятию, что привело его генетического отца к смерти, сын бога не видел окружающих стен. Он не замечал и потока данных, пробегающих по сетчатке, когда дисплей боевого шлема отслеживал и выцеливал углы кельи, петли запертой двери и прочие незначительные детали обстановки. В левой верхней части дисплея проматывались графики жизненных показателей. Там периодически вспыхивали предупреждающие сигналы: то два его сердца начинали биться слишком часто даже для нечеловеческой физиологии хозяина, то дыхание прерывалось на целые минуты, пока тело сковывал припадок.

Такую цену он платил за сходство с отцом. На такое существование обречен живой наследник бога.

Раб стоял у двери и прислушивался, считая минуты.

Крики хозяина, доносившиеся из-за темного закаленного металла, наконец-то утихли — по крайней мере на время. Раб был человеком, и чувства его оставались по-человечески ограниченными, однако, прижав ухо к двери, он смог различить дыхание господина. Отрывистый, резкий, свистящий звук, превращенный вокс-динамиками шлема в металлическое рычание.

Но, даже думая о другом, раб продолжал отсчитывать секунды, складывавшиеся в минуты. Это было легко: его приучили делать это инстинктивно, поскольку в варпе не работал как следует ни один хронометр.

Раба звали Септимусом, потому что он был седьмым. Шесть рабов до него сменились на службе у господина, и ни один из этих шести не числился больше в экипаже корабля «Завет крови».

Сейчас коридоры ударного крейсера Астартес почти пустовали. Безмолвное кружево черной стали и темного металла, сосуды огромного корабля, некогда кипевшие жизнью: по ним семенили сервиторы, спешившие по простым поручениям, и переходили из отсека в отсек Астартес. Здесь же сновали смертные члены команды, исполняя бесчисленные обязанности, без которых корабль не мог оставаться в строю. В дни до великого предательства тысячи душ именовали «Завет» домом — включая почти три сотни бессмертных Астартес.

Время изменило это. Время и войны, которые оно принесло с собой.

Коридоры были не освещены, но не обесточены. В ударном крейсере обосновалась умышленная чернота — тьма настолько глубокая, что она въелась в стальные кости судна. Темнота совершенно естественна для Повелителей Ночи, ибо все они родились в одном лишенном солнца мире. Для немногих членов команды, обитавших в «Завете», тьма поначалу была нежеланным спутником. Большинство раньше или позже привыкло. Они все еще нуждались в факелах и оптических усилителях, поскольку оставались людьми и не могли пронзать взглядом искусственную ночь, как их повелители. Но со временем они научились обретать во мраке спокойствие.

А затем привычка превратилась в крепкую связь. Те, чей разум не смирился с чернотой, впали в безумие. Им пришлось заплатить жизнью за неудачу. Остальные покорились и приспособились к невидимому окружению.

Септимус понимал больше, чем другие. Все механизмы обладали душой. Он знал это еще с тех пор, когда был предан Золотому Трону. Иногда раб заговаривал с пустотой, понимая, что тьма обладает собственной волей, выражением разума самого корабля. Двигаться сквозь чернильную темноту, наводнившую судно, значило обитать внутри души ударного крейсера Астартес, вдыхать ощутимую ауру вероломной злобы «Завета».

Тьма не отвечала рабу, но присутствие корабля вокруг успокаивало. Ребенком Септимус всегда боялся темноты. Этот страх так никогда по-настоящему и не прошел, и сохранять рассудок среди бесконечной ночи позволяла лишь уверенность, что черные, безмолвные коридоры не враждебны.

А еще он страдал от одиночества. Ему было трудно признаться в этом даже себе самому. Куда проще сидеть в темноте и беседовать с кораблем — пусть и не рассчитывая дождаться ответа. Иногда Септимус чувствовал себя бесконечно далеким от других рабов и слуг на борту судна. Большинство из них трудилось на Повелителей Ночи гораздо дольше, чем Септимус. От них его бросало в дрожь. Многие передвигались по кораблю с закрытыми глазами, ориентируясь в ледяных переходах по памяти, на ощупь и с помощью других чувств, о которых Септимус предпочитал не знать.

Однажды, во время недель затишья, предшествовавших очередной битве в очередном безвестном мире, Септимус спросил, что стало с шестью прежними рабами. Хозяин пребывал в уединении, вдали от боевых братьев, и возносил молитвы духам своего оружия и доспехов. Услышав вопрос, он устремил на Септимуса пристальный взгляд черных, как пустота между звездами, глаз.

А еще он улыбнулся. Хозяин редко улыбался. Голубые вены, проступающие под бледной кожей Астартес, выгнулись, подобно чуть заметным трещинкам в чистом мраморе.

— Примус…

Господин говорил мягко — как и всегда, когда на нем не было боевого шлема, — и все же в голосе его звучали глубокие, низкие обертоны.

— …был убит очень, очень давно. В сражении.

— Вы пытались спасти его, господин?

— Нет. Я не знал о его смерти. Когда это произошло, меня не было на борту «Завета».

Раб хотел спросить, попытался бы господин спасти Примуса, будь у него такая возможность, — но, по правде сказать, опасался, что уже знает ответ.

— Понимаю. — Слуга облизнул пересохшие губы. — А остальные?

— Тертиус… изменился. Варп изменил его. Я избавился от Тертиуса, когда он перестал быть собой.

Это удивило Септимуса. Хозяин говорил ему прежде о важности слуг, которые могли противостоять безумию варпа и оставаться незатронутыми скверной Губительных Сил.

— Он пал от вашей руки? — спросил Септимус.

— Да. Я проявил милосердие.

— Понятно. А что произошло с другими?

— Они состарились. И умерли. Все, кроме Секундуса и Квинтуса.

— Что стало с ними?

— Квинтуса зарубил Вознесенный.

У Септимуса кровь похолодела в жилах от этих слов. Он ненавидел Вознесенного.

— Почему? В чем была его вина?

— Квинтус не нарушил никаких законов. Вознесенный убил его во время минутной вспышки ярости. Выместил злобу на ближайшем живом существе. К несчастью для Квинтуса, ближайшим живым существом оказался он.

— А что случилось с Секундусом?

— О судьбе второго мы поговорим в другой раз. Что заставляет тебя расспрашивать о прежних слугах?

Септимус набрал в грудь воздуха, чтобы сказать правду, чтобы исповедаться в своих страхах и признаться в том, как он разговаривает с корабельным мраком, лишь бы отгородиться от одиночества. Однако судьба Тертиуса крепко засела у него в мозгу. Смерть по вине безумия. Смерть из-за скверны.

— Любопытство, — ответил раб хозяину, солгав в первый и последний раз за все время службы.

Звук тяжелых шагов вернул Септимуса к настоящему. Он отошел от хозяйской двери и перевел дыхание, вглядываясь во мрак коридора, откуда раздались шаги. Вглядываясь, но не видя.

Впрочем, Септимус знал, кто приближается. Они-то его видели. Они увидели бы его, даже спрячься он где-нибудь поблизости, так что бежать нет смысла. Они почуяли бы его запах и заметили тепловую ауру его тела. Раб остался на месте, мечтая лишь о том, чтобы сердце перестало колотиться так отчаянно. Они услышат и этот звук. Они посмеются над его страхом.

Септимус нажал на переключатель маломощного фонаря. Тусклое желтое свечение угасло, и коридор вновь погрузился в абсолютную темноту. Слуга сделал это из почтения к приближающимся Астартес, а еще потому, что не хотел видеть их лиц. Порой мрак облегчал общение с полубогами.

Собравшись, Септимус закрыл ставшие бесполезными глаза и сфокусировался на слухе и обонянии. Тяжелая поступь, но на идущем нет доспехов. Шаги слишком широкие для смертного. Шелест ткани: плащ или туника. И, отчетливей всего, аромат крови: терпкий, металлический и густой, настолько сильный, что щекотал язык. Это был запах самого корабля, только сконцентрированный, очищенный и усиленный.

Еще один полубог.

Один из родичей хозяина пришел навестить брата.

— Септимус, — раздалось из темноты.

Раб судорожно сглотнул, не доверяя своему голосу, но зная, что должен ответить.

— Да, господин. Это я.

Шорох одежды. Прикосновение чего-то мягкого к металлу. Неужели полубог гладит дверь, ведущую в покои хозяина?

— Септимус, — повторил второй полубог.

Его голос был не по-человечески низким, слова срывались на рык.

— Как там мой брат?

— Он еще не выходил, господин.

— Я знаю. Я слышу его дыхание. Ровнее, чем раньше… — Голос полубога звучал задумчиво. — Я не спрашивал у тебя, выходил он или нет, Септимус. Я спросил, как он.

— Этот припадок длинней, чем обычно, но хозяин замолчал почти час назад. Я считал минуты. Самый долгий спокойный период с того момента, как болезнь им овладела.

Полубог хмыкнул. С таким звуком сталкиваются две грозовые тучи. На секунду Септимуса пронзила тоска по прошлому: он не видел грозы — и даже не выходил под открытое небо — уже долгие годы.

— Поосторожней с выражениями, вассал, — сказал полубог. — Слово «болезнь» подразумевает проклятие. А мой брат и твой господин благословен. Он видит глазами бога.

— Прости меня, величайший.

Септимус уже стоял на коленях, низко склонив голову. Он знал, что полубог ясно видит в кромешном мраке его смиренную позу.

— Я лишь повторяю те слова, которые использует мой господин.

Последовала длинная пауза.

— Септимус, встань. Ты напуган, и это мешает тебе мыслить здраво. Я не причиню тебя вреда. Разве ты меня не узнаешь?

— Нет, повелитель.

Это было правдой. Раб не умел различать голоса полубогов. В каждом ему слышалось низкое тигриное рычание. И лишь голос его господина звучал по-другому: львиный рык сглаживала мягкость. Септимус понимал, что дело скорее в многолетней привычке, чем в настоящем отличии, и по-прежнему терялся, пытаясь распознать других.

— Но я попробую угадать, если такова ваша воля.

Полубог изменил позу. Раздался шорох ткани.

— Сделай одолжение.

— Думаю, вы лорд Кирион.

Снова минутное молчание.

— Как ты догадался, вассал?

— Потому что вы засмеялись, господин.

Ответа Септимус так и не услышал, но, даже несмотря на темноту, он мог бы поклясться — полубог улыбается.

— Скажи мне, — в конце концов произнес Астартес, — приходили ли сегодня другие?

Раб сглотнул.

— Лорд Узас был здесь три часа назад, лорд Кирион.

— Полагаю, удовольствия это тебе не доставило.

— Да, господин.

— И что же мой возлюбленный брат Узас здесь делал?

В тоне Кириона проскользнула несомненная нотка сарказма.

— Он прислушивался к словам моего господина, но сам не произнес ни звука.

Септимус вспомнил ледяной комок, подкативший к горлу, когда он остался в темном коридоре наедине с Узасом, слушая хриплое дыхание полубога и гудение его активированной боевой брони.

— На нем были боевые доспехи, милорд. Не знаю почему.

— Это не секрет, — ответил Кирион, — твой хозяин тоже все еще облачен в броню. Последний «припадок» случился с ним во время сражения, и мы не рискнули снять с него доспехи, чтобы не спугнуть видения.

— Я не понимаю, господин.

— В самом деле? Подумай, Септимус. Сейчас ты можешь слышать выкрики моего брата, но их заглушают динамики шлема и металлические стены кельи. Однако если кому-нибудь захотелось бы отчетливо услышать, о чем он кричит… Он выкрикивает пророчества прямо в вокс-сеть. Каждый, кто надел доспехи, может слышать его на наших коммуникационных частотах.

От этих слов Септимуса пробрало холодом. Он представил, как все полубоги на борту корабля часами слушают мучительные крики его господина. По коже раба побежали мурашки, словно его погладила сама тьма. Неприятное чувство, но какое именно — ревность, бессилие? Септимус не мог сказать наверняка.

— О чем он говорит, милорд? Что видится моему господину?

Кирион снова прижал ладонь к двери. На сей раз из его голоса исчез всякий намек на веселость.

— Ему видится то же, что виделось нашему примарху, — тихо ответил Астартес. — Сражения и жертвы. Бесконечная война.

Кирион был не совсем прав.

Он говорил так уверенно, потому что слишком часто имел дело с видениями брата. Однако на сей раз в пророчествах заклейменного воина проступила новая грань. Это обнаружилось девять часов спустя, когда дверь наконец отворилась.

Облаченный в доспехи полубог, шатаясь, вывалился в коридор и прислонился к противоположной стене. Его мышцы огненными канатами стянули оплавленные кости, но боль — не самое худшее. Он умел справляться с ней и делал это уже множество раз. Страшнее была слабость. Уязвимость. Эти ощущения пугали его своей непривычностью, заставляя обнажить зубы в зверином оскале.

Движение. Сын бога уловил движение слева от себя. Все еще ослепленный жестокой головной болью, сопровождавшей припадки, он повернул голову к источнику движения. Способность чуять добычу, усиленная, как и все его чувства, зарегистрировала привычные запахи: дымный оттенок приторно-сладких курений, мускусную вонь пота и металлический привкус спрятанного оружия.

— Септимус, — проговорил сын бога.

Звук его собственного голоса показался чужим, сорванным и хриплым, несмотря на динамики шлема.

— Я здесь, хозяин.

Облегчение раба сменилось новой тревогой, когда он увидел, насколько ослаб его господин. Это было в новинку для них обоих.

— Вас не было с нами ровно девяносто один час и семнадцать минут, — сказал раб, информируя своего повелителя, как и всегда после припадков.

— Долго, — констатировал полубог, выпрямляясь в полный рост.

Септимус наблюдал, как его господин расправляет плечи, и не забыл отвести в сторону тусклый луч фонаря. На пол упало бледное пятно света. Достаточно, чтобы видеть, но коридор вокруг вновь погрузился в успокоительный мрак.

— Да, повелитель. Очень долго. Припадки становятся все длиннее.

— Так и есть. Кто приходил ко мне последним?

— Лорд Кирион, семь часов назад. Я подумал, что вы умираете.

— Какое-то время я и сам так думал.

Раздалось змеиное шипение декомпрессированного воздуха — это полубог снял свой шлем. В полумраке Септимус едва мог разглядеть тонкие черты хозяина и глаза, черные, как два смоляных озерца.

— Что явилось вам в видениях? — спросил раб.

— Темные предзнаменования и мертвая планета. Отправляйся в мою оружейную и займись приготовлениями. Я должен поговорить с Вознесенным.

— Приготовления? — Септимус заколебался. — Новая война?

— Всегда есть новая война. Но сначала мы должны кое с кем встретиться. С тем, кто необходим для нашего выживания. Мы отправляемся в путешествие.

— Куда, милорд?

На губах полубога появилась редкая улыбка.

— Домой.