Завтра должен был состояться общий молитвенный обряд.

Валентин ломал голову, отчаянно ища способ удержать Ларису в стенах дворца, даже если придётся прибегнуть к угрозам. [Сказать Василию, что если Лариса уйдёт, он покинет «Хорган» вместе с ним? Или обмануть Императора, убедив, будто предвидел покушение на принцессу прямо во время службы? А если…]

[Чёрт.]

С тяжёлым вздохом он провёл ладонью по лицу. Лёд холодной кожи остудил мысли и на миг вернул ясность.

[Нет. До таких крайностей доходить не следовало.]

[Да, его цель - разорвать узы с Либертаном. Да, его долг - защитить принцессу Ларису. Пути могли сходиться в одной точке, но это не значило, что идти нужно одной дорогой. Лариса - своим путём, Хорган - своим.]

Он понимал это. [Но почему же воображение снова и снова рисовало только один итог, его пальцы, сжимающие холодную, безжизненную руку Ларисы, и горечь раскаяния?]

«Ваше Преосвященство Валентин.»

Голос прозвучал совсем рядом.

Валентин незаметно вдохнул глубже, разгладил выражение лица и надел привычную маску пророка - спокойного, непоколебимого, внушающего доверие каждым словом, каждым движением.

Перед ним протянули старый, потёртый кубок.

«Тёплое молоко. Выпейте, пока не остыло.»

Он поднял взгляд. И лишь узнав лицо, принял чашу.

Рядом опустился усталый человек - епископ Фарберн.

«Увидев вас со спины, я поразился, как сильно вы изменились за эти четыре года.» - мягко сказал он. «Мальчики – удивительные создания: исчезают детьми, а возвращаются уже мужчинами. Девочки же взрослеют постепенно, год за годом.»

В голосе Фарберна всегда звучала особая сила - тихое волшебство, успокаивающее душу. Для тех, кто знал его близко, это было тепло родного очага. Именно его Валентин однажды выбрал наставником Ларисы: честность старого епископа была подобна вечному льду - нетленной, неподвластной времени.

«Тот день кажется сном.» - продолжил Фарберн. «Вам тогда было всего семь, и вы, стоя здесь, произнесли пророчество, что потрясло небеса. Пять тысяч челенских душ были спасены.»

«…»

«Но даже апостол пророчества остаётся человеком, пока ходит по этой земле.» - голос старца стал задумчивым. «Святейший, наверное, назвал бы это кощунством, но я всё же спрошу: если спаситель оберегает мир, то кто спасает его собственный мир?»

На миг глаза Фарберна потемнели, стали глубже, чем четыре года назад.

Валентин вспомнил: именно у этого человека он впервые учился медитации.

«Знаете, сегодня ночью будет лунное затмение. Лунный свет не достигнет нас, и никто не подслушает наш разговор в соборе. А к утру старик Фарберн забудет, что он состоялся.»

«…»

«…»

«Я слышал, Её Высочество собирается присутствовать на завтрашней службе.» - слова сорвались словно вздох, с трудом преодолев молчание.

Он редко позволял себе открывать душу. Скрытая слабость исчезала без следа. Но сегодня, перед Фарберном, даже его сдержанность дала трещину.

«В этом нет ничего удивительного.» - мягко отозвался епископ. «Принцесса всегда считала дворец слишком тесным.»

«Она утверждает, что хочет запомнить лица мятежников. Но я всё чаще сомневаюсь, правильно ли пытаться удержать её.»

Фарберн сразу понял тяжесть этих слов. [Лариса не из тех, кто рискует ради каприза. Её влекло одно - спасать других.]

Улыбка коснулась губ старца.

«Прекрасно понимаю вас, Ваше Преосвященство. Принцесса Лариса всегда была переполнена любовью. Хоть она постоянно пыталась сбежать с уроков богословия, была достаточно умна, чтобы старика не винили. То говорила наследному принцу, будто «подшучивает над Фарберном», то уверяла, что «убежала, пока епископ слишком увлёкся лекцией». Всего три года прошло…а мне всё ещё кажется, что я вижу перед собой ту девятилетнюю девочку, с которой познакомился.»

В его голосе звучала тихая нежность воспоминаний.

«Странное это чувство, когда в лице ребёнка проступают черты взрослой женщины. И лишь тогда понимаешь, что сам постарел.»

Валентин тихо усмехнулся.

«Дети растут и уходят из дома. Переступить порог - уже приключение. На пути они многое теряют, но возвращаются с великими дарами, только чтобы уйти дальше, в ещё более долгий путь. А однажды наступает путь, с которого они уже не возвращаются. Разве вы не хотите быть свидетелем такого странствия?»

«Я боюсь смотреть, лишь затем, чтобы потерять.»

«Даже если это путь, который она выбрала?»

«Страх не исчезает только потому, что она этого хочет.»

«Значит, ваше беспокойство - не о ней, а о вас.»

Слова старца пронзили Валентина так метко, что он не сдержал горького смеха.

«Выходит…всё дело во мне, а не в ней.»

[И правда. Всё его рвение, все угрозы и хитрости, которыми он убеждал Ларису, были не для неё, а для него. Если бы он действительно хотел поддержать свою принцессу, то думал бы не о том, как запереть её во дворце, а о том, как защитить её на площади.]

[Его любовь извратилась.]

[Где-то на пути она превратилась в тёмную, эгоистичную одержимость.]

«Ваше чувство не грех.» - тихо сказал Фарберн. «Любой, кто любит по-настоящему, проходит через такую муку.»

«Словно вы сами её испытали.»

«Ха-ха. Что я только не испытал в юности! Самый мучительный вопрос - защищаешь ли ты ради другого или ради собственного спокойствия. Он способен сжечь изнутри. Но именно тогда и нужно учиться отпускать - пусть понемногу. Не перестав любить, а лишь ослабить хватку. Чтобы любовь не превращалась в страдание.»

[Да. Если Лариса должна увидеть мир и вырасти, Валентину придётся отпустить её, хотя бы чуть-чуть.]

[Но как же не любить эту девочку?]

[Он мог назвать тысячу причин, почему держал её так близко к сердцу.] Достаточно вспомнить лишь несколько дней, чтобы воспоминания встали перед глазами.

[…Да, конечно. Это не может быть ложью.]

Её беззащитная доверчивость, с которой она воспринимала каждое его слово.

[Я понимаю. Ты удивлён, что я не падаю в обморок от шока, а держусь спокойно, верно?]

Её гордая осанка и взгляд снизу вверх.

[Ты же сам сказал, Валентин: Иван был игрушкой в руках герцога Либертана.]

[Её проницательность, мгновенно угадывающая его искренность].

[Каждая её черта была для него сокровищем.]

[Но не всё в Ларисе можно было любить. Её взгляд, полный нежности, когда она обменивалась улыбками с Игорем на Императорском балу. Её письма, переполненные заботой о Сергее. И…]

«Ха…» - Валентин скрипнул зубами, прогоняя нахлынувшую волну самоненависти.

[Как низко он пал?]

[Чёрт бы всё побрал.]