В этот момент за его спиной раздался медленный, тянущийся скрип двери.

Епископ Фарберн, поднявшийся на ноги и обернувшийся к входу, наклонился к Валентину и тихо прошептал:

«Ваше Преосвященство, похоже, к вам пожаловал гость. Останетесь в молитвенной зале?»

«…Пусть будет так. Я ждал его.»

По решительным, уверенным шагам Валентин сразу понял, кто это.

Фарберн слегка поклонился и отошёл в сторону. На его место ступила женщина в сером меху.

Со вздохом она бросила на пол тяжёлую кожаную сумку.

«Граф, может, в следующий раз приходите в мой особняк? Вставать среди ночи ради ваших дел, не лучшая забота о моей коже.»

«У меня нет желания давать повод для ненужных сплетен, мадам.»

«Какое непривычное смирение.» - фыркнула она. «Разве вы не тот самый человек, который всегда готов обернуть скандал в собственную пользу?»

Откинув застёжку, женщина раскрыла сумку. Внутри ровными стопками лежали бумаги.

«Вот чертежи, что вы просили.»

Достала сигару, но зажечь её не успела, Валентин, пролистывая документы, остановил её холодным взглядом.

«В молитвенной зале курить запрещено.»

Щёлкнув языком, она убрала сигару обратно.

«Учтите, это лишь треть. Весь ворох тащить я не стала, позорно выглядело бы. Остальное доставит слуга…Ну так что? Теперь сможете взглянуть в лицо Либертану?»

«Сколько их всего?»

«Триста.»

«…»

«Вам будто не по душе. Или я ошибаюсь? Мне бы не хотелось, чтобы все мои страдания оказались напрасны.»

«Не окажутся.»

С учётом бумаг, что уже были у него, выходило около четырёх сотен чертежей. Среди них Валентину предстояло отыскать последнюю крепость Либертана.

[Ошибаться было нельзя: промах, и всё повторится, затянется новая охота, как уже бывало четыре года подряд.]

Мысль об этом была невыносима.

«Так, когда же вы сделаете предложение Оксане, граф? Надеюсь, не в этом году. Лучше в следующем. Нет...ещё лучше через год.»

Валентин поднял сумку и повернулся к женщине, чей проницательный взгляд таил опасный жар. [В обществе её считали ветреной и скандальной - образ, созданный ею самой. Но на деле это была холодная, расчётливая женщина, во всём ищущая выгоды.]

[И всё же в одном она оставалась неизменной - во внешнем и внутреннем.]

«Следующий год слишком поздно, герцогиня Ильина.»

«…Повторю ещё раз.»

Её непреклонность в том, что касалось дочерей.

«Вы слишком опасны. Даже если Либертан умрёт, его люди будут мстить. Первой мишенью станете вы, граф Нарьян. Но месть не ограничится только вами, она коснётся и вашей семьи. А если в это окажется втянута моя дочь…Страшно даже представить.»

«И всё же вы дали согласие.»

«В том и парадокс. Самый опасный человек - самый надёжный.»

С усмешкой герцогиня скрестила руки и закрыла глаза.

[Кроме дома Новаровых, ни одна семья не поддерживала «Хорган» столь горячо, как она. Её ненависть к Либертану горела так же ярко, как и у Валентина. Их объединяло одно: жизнь, посвящённая мести.]

«Глядя на вас, я вспоминаю своего покойного мужа.» - тихо произнесла она. «Любви между нами не было, но было большее - доверие. Он был честным человеком. Даже в последнюю минуту помнил женщину, которую любил, и до конца защищал меня и наших дочерей.»

Валентин вспомнил её отчаяние, то, что видел в прошлой жизни. [Ещё одно сходство: оба потеряли близких и пошли дорогой возмездия.]

«Для меня этого достаточно. Я полюблю Оксану. А от вас требуется лишь одно - защитить её. Пообещаете это, и я позволю использовать себя в ваших играх.»

Он только улыбнулся, не ответив. Взгляд герцогини стал ледяным.

«Странно. Почему вы не соглашаетесь нагло, как прежде?»

[Её почти болезненная одержимость дочерью. Нет - семьёй.]

Валентин не находил её фанатизм чрезмерным. [С тех пор как в его жизнь вошла Лариса, он сам шагнул на ту же тропу.]

[Наверное, поэтому. За десятилетие они почти не говорили на личные темы.] Но сегодня вопрос всплыл сам собой:

«Если бы госпожа Оксана выбрала другого мужчину, вы отдали бы её ему вместо меня?»

Герцогиня удивлённо распахнула глаза, но ответила без колебаний, верная себе:

«Старшая, Тереза, однажды сделала глупый выбор. Через год я разорвала её помолвку.»

«Она согласилась?»

«Это не имеет значения. Я дала ей два шанса.»

Она слегка улыбнулась и подняла два пальца.

«Первый - шанс любить дурака. Второй - шанс выйти за него замуж.»

Затем по одному сложила пальцы и медленно поднялась.

«Простите, но я не щедрая женщина. Две возможности, и ни одной больше. После этого желания дочери перестают быть главным. Главное - защитить их. Я не позволю потерять их и сойти с ума от горя. Конечно, пророк, который думает, что понимает законы мира, вряд ли способен это постичь…»

С этими словами герцогиня покинула собор.

Оставшись один, Валентин посмотрел на кубок молока, давно остывший на скамье. Поднял его и шагнул вперёд.

[Две возможности, значит…]

В этот момент молоко брызнуло из кубка, заливая его одежду. Поверхность, прежде гладкая, вдруг забурлила.

К нему вернулась хромота.

Мысль выбросить чашу едва не захлестнула, но он усилием воли подавил ярость и заставил себя следить за тем, как белая жидкость постепенно вновь успокаивается.

В такие минуты перед глазами всегда вставало одно лицо, то самое, что приносило покой в любое время, в любом месте.

[Нет. Уже не девочка. Женщина.]

[Так если это ты…я не против, если ты воспользуешься мной.]

[Когда Лариса произнесла это, её взгляд был прикован лишь к глазам Валентина, ни разу не скользнув к его увечной ноге. Эта нежность прожгла его холодом до самого сердца.]

[Я не против, если ты используешь меня.]

[Если она действительно имела это в виду…до чего бы она дошла, окажись он снова калекой?]

[А, теперь, когда он понял, какая тёмная, ядовитая мысль зародилась в нём самом…надолго ли ещё хватит сил держаться?]

Пока разум кружился в смятении, голос епископа Фарберна растворился в тишине.