Конечно, нельзя было отрицать, что это был загадочный и ценный предмет. Но даже если так, разве это не просто декоративная безделушка?

Кайден сомневался, что Золотое Яйцо действительно представляет такую огромную ценность для Евгении. И это несмотря на то, что по приказу императора он практически выжег половину континента в поисках этой реликвии.

«Тогда почему она сама никогда не просила меня о нём?»

Если бы она только заикнулась, что хочет его, Кайден бросил бы это Яйцо к её ногам, а не отдал бы отцу.

Рассеянно размышляя об этом, кронпринц впервые в жизни осознал, что на самом деле никогда не пытался понять, чего искренне хочет Евгения. Да, он подозревал, что за её маниакальным желанием стать кронпринцессой кроется какой-то холодный расчёт. Но самого Кайдена заботило лишь одно: он хотел сломать её ледяную корку, заставить её смягчиться и по-настоящему, отчаянно полюбить его.

Он впервые так глубоко анализировал их прошлые отношения.

— …

По какой-то причине грудь сдавило, а на душе стало мерзко. Он всегда знал, что их связь с Евгенией была ненормальной, больной, но искренне считал, что во всём виновата только её гордыня.

«Может быть...»

От внезапной мысли о том, что он сам мог всё испортить, живот скрутило тугим узлом. Но Кайден, с пелёнок впитавший в себя абсолютное высокомерие, не мог смириться даже с секундным осознанием собственной неправоты. Поэтому он свирепо нахмурился и отогнал эту мысль прочь.

А вместе с ней пришло и дурное предчувствие: если он продолжит в том же духе, то никогда не сможет сократить пропасть, разделяющую его и Евгению.

Тем временем император, с показной нежностью вспоминая прошлое, продолжил:

— Я до сих пор отчётливо это помню. Герцог Базилиан пришёл ко мне и спросил, может ли он выкупить это Яйцо. Сказал, что это первая вещь в мире, о которой ты когда-либо его просила.

Монарх запнулся на полуслове. Изначально он называл её «герцогиней Рудион», чтобы провести чёткую политическую границу, но теперь, увлёкшись собственным спектаклем, невольно приплёл сюда Базилиана.

Герцог Базилиан болезненно реагировал на всё, что касалось его дочери, независимо от её нынешней фамилии. А поскольку в его руках была сосредоточена львиная доля финансовой мощи империи, провоцировать с ним открытую вражду было себе дороже.

Поэтому император поспешил добавить с мягкой улыбкой:

— Конечно, учитывая, что именно символизирует Золотое Яйцо, это была чрезмерная просьба. Но разве сам факт её озвучивания не свидетельствует о глубочайшем доверии между домом Базилиан и императорской семьёй?

Сгладив углы, монарх вернулся к главному:

— Разумеется, я отказал. Золотое Яйцо — это бесценная реликвия, не имеющая денежного эквивалента. Я бы не отдал его, даже если бы герцог предложил мне взамен целую шахту мана-камней!

При этих словах мои глаза недоверчиво загорелись, и я переспросила:

— Целую шахту мана-камней?

— Именно! Золотое Яйцо стоит даже большего!

Я не могла понять, было ли это абсолютным высокомерием или искренним заблуждением. Но я была в полном восторге, услышав из уст самого императора словосочетание «шахта мана-камней». Я и не собиралась скрывать своей реакции, поэтому мой искренний интерес побудил императора озадаченно спросить:

— А что? Неужели ты собираешься предложить мне шахту мана-камней в обмен на это Яйцо?

— А если бы и так, вы бы согласились на сделку, ваше величество? — лукаво парировала я.

Император снисходительно усмехнулся:

— Ха! Я мог бы рассмотреть такую возможность. Но, увы, даже герцог Базилиан, самый богатый человек на континенте, не владеет подобным рудником.

И тут монарх наконец-то перешёл к семье, которую изначально и собирался публично унизить.

— Что уж говорить о доме Рудион. Жаль, что у них нет даже приличной шахты, не говоря уже о мана-камнях, — император с преувеличенной скорбью покачал головой. — В свете ходят грязные слухи, будто я притесняю Север и лично герцога Рудиона. Но разве это не абсурд? Я — отец империи, а какой отец пожелает своему ребёнку провала и нищеты?

Услышав этот лицемерный пафос, Кайден невольно скривил губы в усмешке.

Не замечая насмешки собственного сына, император с разочарованным видом продолжил гнуть свою линию:

— Но бесплодные мерзлоты на Севере существовали с момента основания империи. И поскольку герцог Рудион постоянно, из гордости, отказывался от финансовой помощи императорской семьи, что ещё я мог сделать?

«Ах вот как. Значит, он хочет свалить вину за нищету Севера на самих Рудионов?»

Я растянула губы в холодной улыбке:

— Неужели это правда? Герцог Рудион действительно отказывался от вашей щедрой поддержки?

Император слегка опешил, не ожидая, что я осмелюсь задать прямой вопрос.

— Конечно. Думаешь, я, император Элиоса, стал бы лгать? — быстро взял он себя в руки.

Он всё рассчитал: Евгения не сможет прямо опровергнуть его слова на публике. Дом Рудион, чьи позиции и так шатки, был бы обречён, выступи он с открытым обвинением во лжи против короны. Даже опираясь на богатства Базилианов, у них не было военной мощи, чтобы противостоять имперской армии.

Осмелев от осознания собственной безнаказанности, император счёл Евгению, посмевшую дерзить ему, крайне раздражающей особой. Поэтому он решил ударить побольнее, намеренно обесценив её недавнюю речь о счастливом браке.

— Похоже, ты ещё не до конца разобралась в ситуации на Севере, ведь ты стала герцогиней совсем недавно. Тебе бы следовало почаще разговаривать о делах со своим «лучшим мужем на свете».

В его словах сквозил ядовитый сарказм: он намекал всем присутствующим, что, несмотря на красивую картинку, Эвклид даже не доверяет ей управление внутренними делами Севера, и их отношения далеки от идеала.

Учитывая, что я начала разгребать бухгалтерские книги Рудионов уже на второй день после приезда в замок, его слова звучали просто смешно. Но Эвклид, который всё это время молча слушал оскорбления, едва не шагнул вперёд, не в силах больше терпеть унижение жены.

— Понятно. Возможно, я действительно неверно истолковала искренность вашего величества, судя лишь по тому, что видела своими глазами, — я быстро склонила голову, предвидя вспышку гнева мужа и желая предотвратить её.

Если бы я прямо согласилась с императором, это впоследствии подорвало бы легитимность нашей независимости. Поэтому я использовала обтекаемое слово «недоразумение», оставив простор для интерпретаций и сделав тактический шаг назад.

К счастью, император, похоже, был доволен тем, что добился от меня хотя бы подобия извинений, и на его лице вновь появилось благожелательное выражение.

— Если ты это осознала, у меня отлегло от сердца.

Решив закрепить образ благородного правителя, он продолжил выставлять дом Рудион неблагодарными дикарями:

— Признаться, я был немного разочарован, узнав, что вы остановились в особняке Базилиан, а не в столичной резиденции Рудионов.

— …

— Конечно, я понимаю твоё желание пожить в родных пенатах, герцогиня. Но я всё же надеюсь, что ты будешь чаще наведываться в столицу. В конце концов, столичный особняк Рудионов, который я любезно укомплектовал лучшей императорской прислугой, совсем опустел без хозяйки.

Я сухо рассмеялась, глядя на монарха, который сам заговорил о резиденции Рудионов. Я уже получила отчёт об этом месте: особняк кишел императорскими шпионами, так что его слова о «любезно укомплектованной прислуге» были верхом бесстыдства.

Независимо от того, верил ли он в собственную ложь, на лице императора застыла маска великодушного владыки, готового терпеть своенравных вассалов. Даже я, славящаяся своей выдержкой, почувствовала, как закипает кровь. Что же тогда чувствует Эвклид, чью семью годами втаптывали в грязь?

Я с тревогой покосилась на мужа. Как и ожидалось, его лицо было мрачным и осунувшимся. Слегка прикусив губу, я перевела взгляд с Эвклида на открытую террасу, а затем остановилась на массивных дверях главного зала. Идеально.

Я ослепительно улыбнулась и снова повернулась к монарху:

— Я и не подозревала, что ваше величество так сильно переживает за Север и дом Рудион.

— Ну разумеется...

— В таком случае, осмелюсь предположить, ваше величество всем сердцем желает, чтобы Север избавился от нищеты и вновь процветал, как в былые времена?

Император поперхнулся от неожиданного вопроса. Как бы глубоко он ни вжился в роль благодетеля, этого было недостаточно, чтобы полностью скрыть истинные (весьма недружелюбные) намерения.

— А что такое? Разве вы только что не сказали, что ни один отец не пожелает зла своему ребёнку? Вы ведь были абсолютно искренни во всём, что говорили до сих пор, верно?

— Э-это... Разумеется, это было бы абсурдно. Конечно, я искренне желаю, чтобы Север процветал!

Припёртому к стене моей железной логикой и пристальным взглядом, императору ничего не оставалось, кроме как подтвердить это сквозь стиснутые зубы. Если бы он замешкался, то все его жалкие оправдания о том, что он никогда не угнетал Север, рассыпались бы в прах.

Но за этим вынужденным признанием последовало нарастающее чувство стыда за то, что им так легко манипулируют. К тому же ему было физически тошно благословлять Север. Поэтому он не удержался и добавил слова, которые ему точно не стоило произносить:

— Но бедность Севера началась не вчера. И даже если в дело вмешается капитал герцога Базилиана, эту промёрзшую, бесплодную землю не так-то просто изменить. Как бы ни болело моё сердце, но если бы процветания можно было достичь так легко, оно бы уже давно наступило…

И в этот самый момент главные двери огромного зала с грохотом распахнулись, и запыхавшийся церемониймейстер истошно завопил:

— Г-Г-ГЛАВА МАГИЧЕСКОЙ БАШНИ ПРИБЫЛ!