Существо, которое нужно защищать.

«Вот и началось».

Притворяясь обеспокоенным, он унижал Оделли, выставляя её ребёнком, неспособным справиться ни с чем самостоятельно.

— Род Кардель всегда оберегал тебя, — говорил он, — ты выросла в тёплых, заботливых объятиях. Но это — Север. Холодный, суровый, страшный край. Мне тревожно… не сломит ли эта бесплодная земля тебя, не доведёт ли до изнеможения? Боюсь, как бы ты не упала без чувств, как бывало дома.

С виду — любящий, заботливый брат.

На деле же он только подогревал сомнения: «А достойна ли она вообще быть великой герцогиней?»

Гавин улыбался безмятежно.

Будто и правда был просто добрым старшим братом, переживающим за единственную младшую сестру.

— Но если ты сама выбрала такую жизнь… — продолжил он. — Оделли, быть великой герцогиней нелегко, но если тебе когда-нибудь понадобится помощь — скажи. Я буду рядом. Ведь мы…

Он сделал паузу и посмотрел на неё тёплым, почти ласковым взглядом.

— …семья.

Семья.

«Я даже не знала, что Гавин вообще знает моё имя».

Сколько себя помнила, он звал её только «Очиститель».

Для него Оделли была не человеком, а расходным материалом, сосудом, который можно выжать до последней капли, пока из него не истечёт чудесная очищающая сила.

Теперь, когда её жизнь клонится к концу, а существование рода висит на волоске…

Что же он думает? Выбросит ли её просто так? Или, может, попробует выжать последнее, что осталось?

Вот и всё, что за этим стояло.

А он говорит — семья…

Настолько нелепо, что даже злиться не хотелось.

«Если сейчас всё раскрыть, я проиграю».

Речь Гавина звучала как нападение, но формально — лишь «беспокойство».

Если возразить, Оделли только выставит себя странной.

Стоит упомянуть хоть слово об издевательствах и эксплуатации, и люди зашепчутся: род Кардель? Эта женщина, которая сама сбежала из дома «из любви», теперь обвиняет семью?

Да и кроме того…

«Гавин лучше всех знает, что со мной происходит, когда я использую силу очищения».

Эта сила пожирает жизнь.

Чем сильнее дар, тем страшнее расплата.

Даже если бы она проявила очищение и доказала, что её сила — это та самая древняя магия, о которой они говорят, а потом тут же захлебнулась кровью и упала без чувств — что бы люди подумали?

Конечно, что она нестабильна.

Для всех, кто веками верил в «древнюю магию Кардель», приносящую стабильность и мир, новая сила Оделли — лишь непредсказуемая аномалия.

Какой бы ни была правда, люди всё равно верят лишь в то, во что им удобно верить.

Они всегда станут на сторону «привычного авторитета».

Тем более, чем чаще она пользуется силой, тем быстрее укорачивает собственную жизнь.

А ведь именно этого Кардель и хотят.

Зачем же самой приближать день смерти?

Поэтому…

Оделли спокойно поставила бокал.

Она не поддалась на провокацию.

— …Благодарю, — ответила коротко.

Но на этом не остановилась.

— Значит, род меня защищал, — произнесла она тихо, словно вспоминая что-то далёкое. — Меня не выпускали из комнаты. Даже воздух снаружи не проникал внутрь. Это тоже была забота, теперь я понимаю.

Она перевела взгляд на зал.

— Холодный, суровый, страшный край, говорите? Ну… вопрос точки зрения. Именно здесь, на Севере, я впервые поняла, что мир снаружи куда теплее, чем казался.

По залу пробежал лёгкий ропот.

Все чувствовали — в её словах что-то было.

— Конечно, я благодарна за вашу заботу, брат. Но теперь хочу не быть той, кого оберегают, а стать той, кто сама стоит рядом и защищает, — Оделли сделала паузу.

А потом ровным, твёрдым голосом добавила:

— Как великая герцогиня.

Это прозвучало как удар.

Слова, прозрачно намекавшие, что «забота» семьи на деле была заключением.

Если вспомнить слухи, что третья дочь рода Кардель ни разу не покидала особняк — её слова звучали весьма убедительно.

Взгляды на Гавина начали меняться.

Удерживать сестру взаперти казалось странным и неправильным.

Гавин шевельнул губами, но не произнёс ни слова.

Не ожидал такого ответа и теперь не знал, как играть дальше.

В зале повисло тяжёлое молчание.

Вдруг тишину нарушили звонкие шаги на каблуках.

— Братец, вот вы где, — спокойный голос прорезал воздух.

Через толпу пробиралась женщина с аккуратно уложенными серебристыми волосами.

Такие же белые, как снег — как у Гавина и Оделли.

Отличительный знак рода Кардель.

Гавин, завидев её, широко улыбнулся.

— Беллуа.

Напряжение спало с его плеч, и он будто воспрял духом, словно обрёл подмогу целого войска. Со стороны он выглядел просто радостным братом, приветствующим сестру.

Но глаза Оделли видели другое — насколько жалко он зависел от своей второй сестры.

— Но, братец, если вы так говорите, это может вызвать ненужные недоразумения, — сказала Беллуа, неторопливо приближаясь. — Может прозвучать так, словно мы заперли нашу младшенькую где-то в заточении.

То, что Оделли сказала намёком, Беллуа произнесла прямо, с холодной точностью.

Её фраза была рассчитана идеально — она давала Гавину шанс оправдаться.

— Ах вот как… — Гавин не упустил возможность. — «Заперли» — да что ты! Мы ведь просто хотели уберечь её от опасности. А теперь слышу, что ей было так тяжело… ах, как же больно это знать.

Он театрально прижал руку к груди и вздохнул.

— Оделли, ты же помнишь, как часто болела. Сердце разрывалось, глядя на это.

Рядом с ним Беллуа не сводила глаз с сестры.

Её выражение лица изменилось, она ясно поняла, что Оделли изменилась.

Она и раньше догадывалась, что та стала другой, но не думала, что настолько.

Однако уже через миг снова обрела самообладание и спокойно произнесла:

— Похоже, мы невольно причинили тебе боль, милая. Если бы мы поступали мудрее — таких недоразумений бы не было.

Она не переигрывала, как Гавин, и оттого казалась даже искренней.

Такой она всегда была — сама расставляла фигуры на доске, но держалась в стороне, принимала самые жестокие решения, но её руки оставались чистыми.

Среди бесчисленных повторов времени были те, что Оделли особенно помнила.

Циклы, где её объявляли безумной и прятали в подземелье храма, лишь потому что она отказалась очищать.

Циклы, где её приковывали к магическому кругу, чтобы насильно выкачивать силу, заставляя по нескольку раз в день кашлять кровью.

Циклы, где они оболгали Рудвиля, выставив его слугой демона, и отдали на пытки инквизиторам.

Цикл, в котором, признав её «бесполезной», они сожгли её на костре как ведьму.

И во всех этих случаях за кулисами стояла Беллуа.

Всегда она.

Все интриги были сплетены её руками.

— Пусть даже ты будешь нас ненавидеть, — тихо сказала Беллуа. — Главное, чтобы этот брак сделал тебя счастливой. Ведь великое счастье, что он вообще принял ту, кто сбежала из дома.

Она замолчала на полуслове.

— Разве не стоит быть благодарной?

Благодарной.

Как будто она — мусор, который кто-то любезно согласился подобрать.

— Что за чушь ты несёшь, — глухой, низкий голос резко прорезал воздух, обрушившись на Беллуа с открытым презрением.

Это была Кастия — бывшая великая герцогиня Эксепсион.