80

Флона.

Два слога, произнесённые не человеческим голосом, пронзили сознание Роэллии. В них не было ни злобы, ни любопытства, ни страха — лишь тоска и нежная печаль.

Роэллия застыла и неотрывно смотрела на бабочку. В темноте она одна светилась алым, словно предупреждала об опасности, и, медленно взмахивая крыльями, кружила среди обломанных ветвей.

— Что с тобой? — спросил Хьюго, заметив её оцепенение.

Девушка побледнела так, будто увидела привидение, зрачки расширились. В её облике было что-то странное, тревожное, и он не стал подгонять её — слишком хрупкой показалась эта минута.

— Подождите…, — прошептала она, прикрыв рот краем одежды и сделав глубокий вдох. — Эта бабочка… назвала меня Флоной. Я уверена, в этом месте есть что-то, связанное с Флоной.

Хьюго перевёл взгляд на трепещущую среди ветвей бабочку.

В Ордене имя «Флоны» было под строгим запретом. Церковь отвергла её, и любые исследования или даже простое любопытство о ней не допускались.

Тайная, притягательная сущность…

Почему же так долго их гнали и сжигали? Чем именно Флоны разгневали Орден и Адеморса, что клеймили их ведьмами и пытались стереть любое упоминание?

Возможно, именно здесь удастся найти ответ.

Роэллия выпустила руку Хьюго и шагнула обратно в пещеру, где ещё не успела осесть пыль. Хрупкой женщине идти одной в разрушенный грот было смертельно опасно. Стоило потолку ослабнуть — и он мог обрушиться прямо на неё. Хьюго тут же представил эту жуткую картину и поспешил за ней. И как только он вошёл, придавленные ранее корни вновь зашевелились скрипя.

С потолка, что и так держался из последних сил, посыпалась новая порция земли и каменной крошки.

— Хьюго! — Роэллия вскинула руку, останавливая его. — Я сама схожу.

Он уже успел схватить её за запястье, и теперь лицо его застыло в тревоге. В синих глазах, зорко скользивших по сторонам, ясно читалось раздражённое беспокойство.

— Это слишком опасно, Роэллия.

— Всё будет хорошо. Я чувствую… Поверь мне.

Он посмотрел прямо в её глаза, полные твёрдой уверенности, и наконец тяжело вздохнул, отступив на шаг назад.

Это была её первая просьба. Настоящая и важная. Хьюго не мог проигнорировать вес слов «Поверь мне». Кажется, Роэллия тоже это поняла, потому что её губ коснулась едва заметная, хрупкая улыбка.

Она глубоко вдохнула и повернулась к пещере. Белёсая пыль стояла завесой, подобно туману в лесу, заслоняя всё перед собой. Роэллия вошла в этот мутный, тревожный сумрак. Незнакомый голос, корни, что тянулись к ней, словно щупальца чудовища, — всё это, конечно, внушало страх. Но даже он не мог пересилить то странное, почти болезненное влечение, что тянуло её вперёд.

С виду её шаги оставались спокойными, но сердце гулко стучало в груди. Сквозь отверстие в своде пробивался одинокий луч света — он падал на древний ствол и напоминал тонкую золотую нить, прорвавшуюся сквозь облака.

Роэллия ступила на камни, хрустящие под подошвой, и остановилась в самом центре этой тусклой световой завесы. Там, где корни расходились кольцом, образуя округлый проём, открылось огромное углубление, похожее на колыбель. Древесина внутри была сухой и ломкой, вся изъеденная временем.

И это… спасти? Как?..

В голове роились смутные мысли, но тело будто само знало ответ. В глубине груди зашевелилось, взволнованно встрепенулось что-то, похожее на душу. Сама собой её ладонь поднялась и коснулась иссохшей коры.

В тот миг перед глазами вспыхнуло белым, словно ударила молния. Она распахнула глаза, но не увидела ничего — только яростный поток силы ринулся сквозь её тело и вихрем устремился в дерево.

Вокруг них, от корней и почвы, потянулся густой запах трав и земли. Меж древесных жил проступили первые проблески зелени, и мох зашевелился, расстилаясь по коре. Вскоре в тёмной пещере проступила зелень. Там, где ещё недавно клубилась пыль, лёгкий ветер развеивал её, очищая воздух, и сквозь этот поток влетали белые бабочки Роэллии, трепеща крыльями. Но сама она, стоявшая в центре странного чуда, ничего не видела и не ощущала. Всё её сознание захватили чьи-то воспоминания.

Что это? Что я вижу?

Женщина с округлившимся животом бежала, преследуемая пламенем. Чёрно-алые языки огня, пропитанные злобой, гнались за ней, и трава с деревьями, что пытались заслонить беглянку, сгорали в одно мгновение. В воздухе раздавался душераздирающий крик — кричал лес, кричали цветы и деревья, испепеляемые живьём.

Сама основа её силы, её источник, сгорал безжалостно. Женщина была измождена, шаги давались ей с трудом, но остановиться она не смела: если замрёт — это новое, хрупкое жизненное пламя в её чреве сгорит вместе с ней.

Огненные вихри протягивали руки, словно жаждали схватить её за волосы. Огонь, потерявший всякое самообладание в своём безумии ревности и алчности, пожирал лес и становился всё мощнее и ненасытнее.

[О вы, предатели, восставшие против хода мира! Как смеете обманывать меня? Демоны, ослеплённые похотью, предавшие братьев и поправшие долг!]

Нет! Именно этот «огонь» первым предал их.

Тот надменный огонь подстерёг миг, когда не было Луны, обманом заключил Женщину в темницу и возжелал осквернить — её, носившую дитя Луны!

Он пытался выдать своё пламя за лунный свет, но то было лишь безрассудное притворство. Ярость и жар Солнца не могли дарить жизнь — они лишь иссушали её.

Но Женщина оказалась мудрее. Сообразила, как обмануть его: слепила из дерева, глины и песка подобие тела, вдохнула в него частицу своей силы и обвела огонь вокруг пальца. Сама же укрылась в святилище Луны. И тогда, по её зову, вернулся бог Луны, оставив небеса и стремительно явившись, чтобы обнять и защитить её.

Так началась битва Луны и Солнца — и в этой схватке был уничтожен прекрасный, когда-то цветущий мир. Земля огласилась воплями всего живого. Лес, звери, травы, цветы — всё умирало в огне, стеная и взывая к ней: «Мать… Мать! Спаси нас, мать!..»

[Ты не должна оставаться здесь. Иначе сгоришь в его пламени. Уходи. Его я остановлю.]

[Но…]

[Мы встретимся вновь, Флона.]

Прохладный поцелуй коснулся её лба и исчез. Мужчина, в чьих глазах отразился блеск слёз, скатившихся с её ресниц, ласково улыбнулся и шагнул прямо в огненное сердце святилища.

Лунный свет был прохладным, но в этой прохладе скрывалось тепло. В отличие от палящего Солнца, на которое невозможно смотреть, Луна была близка каждому. Её светом можно было любоваться, её можно было любить.

Днём люди трудились, а ночью находили покой, склоняя головы к земле и отдыхая под её сиянием. Она разгоняла мрак — не ослепительным жаром, не шумной мощью, а тихим, мягким светом, словно укрывала уставших своим плащом.

И Женщина именно это любила в Луне — его нежность, его доброту. Но разве это было ошибкой? Почему именно в этом заключалась их трагедия? Неужели ей следовало любить Солнце, даже если от его жара она бы иссохла? Как бесчисленные цветы, что жили лишь ради него… Нет. Нет! Миром правит не одно Солнце; истинный порядок складывается из всех вместе.

Горечь рвала душу только оттого, что Луна оказалась слабее. Солнце становилось яростнее и сильнее, а Луна — связанная обетом защиты, не могла явить всей своей мощи. Она должна была оберегать её. Должна была защитить Женщину и жизнь, что теплилась в её чреве.

[Мать, помоги нам!]

И, быть может, её отчаянный крик достиг далёкой богини из чужой земли.

Земля сама разверзлась и приняла Женщину в свои объятия. Высокие горы наслали тень, заслонив её от солнца, и глубины земли, куда не проникал жар, открыли ей убежище.

[Ах… живот… мой живот!..]

Измученная бегством Женщина, выжимая из себя последние силы, поспешила разродиться в том укрытии. Она вынудила появиться на свет недоношенного младенца и доверила его защиту древу, что пустило корни в сердце горной гряды.

[Моё тело слишком истощено, я больше не выдержу. Прошу, пока я не вернусь, защити этого ребёнка.]

Старое дерево, услышав её мольбу, сомкнуло корни и ветви, создав колыбель. И когда младенца положили туда, Женщина облегчённо улыбнулась — и её тело рассыпалось, обратившись в белёсый туман, что растворился в воздухе.

* * *

Прим. пер. На всякий напомню вам: теперь открывается новая сторона легенды о богине Темер, про которую Диту рассказала Самира в 41 главе.