87

Хьюго сам вложил в ладонь Роэллии кинжал, только что закалённый в огне. Несмотря на дерзкую просьбу теперь пальцы у неё дрожали, едва удерживая холодное лезвие.

Она шумно сглотнула. Грудь тяжело вздымалась от глубоких вдохов, которыми девушка пыталась успокоить себя. Крепче сжав рукоять, она почти неслышно пробормотала:

— Не сердись, если получится неровно. Я мало писала.

Роэллия знала грамоту лишь на самом простом уровне — ровно настолько, чтобы не числиться безграмотной.

В Гарго считалось необходимым изучать Священное Писание, поэтому в приходах учили грамоте тех детей, кто не имел возможности постигнуть её иначе. Однако книги стоили слишком дорого, и потому общий уровень образования оставался низким.

В варварские времена знание оставалось прерогативой знати. Понимание жизни и смерти, умение мыслить на более высоком уровне, видеть насквозь течения капитала и законы политики — всё это было нужно правителям, но никак не простым труженикам.

Священники и жрецы ещё старались помочь людям хоть немного жить по-человечески, но глубина этих знаний неизбежно оставалась невелика. 

О какой учёбе могла идти речь, если всё, что умела Роэллия, — кое-как выводить на утрамбованной земле своё имя, имя брата да отца? Неудивительно, что её почерк был далёк от изящества.

— Ничего. Всё равно я никому не покажу.

С ленивой улыбкой он соскользнул с камня и, облокотившись, лёг и протянул к ней руку. И в тот же миг Роэллия рухнула ему на грудь. Хьюго накрыл своей рукой её ладонь, в которой она сжимала кинжал, и насмешливо шепнул, забавляясь её колебаниями.

— Ну что ж, изрежь меня как пожелаешь.

В его игривом тоне было что-то разоружающее. Напряжение, сковывавшее Роэллию, немного ослабло. 

Если задуматься, он даже глазом не моргнул, когда сунул руку в пламя. А может, ему и вправду всё нипочём.

Хотя мы всё ещё в туманном лесу, но, покинув храм Тени, он, вероятно, лишился своей пугающей чувствительности.

Нужно сделать всё быстро, одним движением. Тогда будет не так больно.

Разбирая трупы, Роэллия усвоила одно: человеческая кожа куда слабее, чем кажется, и в то же время упрямо крепка.

Главное — правильно распределить силу.

Окончательно собравшись, она крепче сжала рукоять. Острое лезвие кинжала прорезало гладкую кожу мужчины. Раздался противный звук, будто сдирали шкуру со зверя. Ей хотелось бросить начатое, но Роэллия, стиснув зубы, упрямо глушила этот инстинкт.

Кровь, выступившая из раны, стекала вниз по рёбрам, огибая ровные мышцы. Девушка мельком взглянула на Хьюго и невольно задумалась, не больно ли ему. Но он оставался совершенно спокойным. Через ладонь, которую она прижимала к груди, Роэллия ощущала его мирное дыхание.

Она до боли прикусила нижнюю губу, почувствовала на языке солоновато-горький привкус собственной крови и закончила выводить своё имя на рёбрах Хьюго. Лишь тогда Роэллия шумно выдохнула, сбросив накопленное напряжение, и настороженно посмотрела на него.

— Всё готово.

Хьюго взял сухую тряпицу и тщательно стёр кровь с груди. И только тогда проступило её имя, выведенное неровными, грубоватыми буквами алого цвета.

«Роэллия». Фамилии рядом не было. И от этого зрелища у него по спине, от затылка до самого копчика, пробежал озноб.

Имя было выцарапано небрежно, будто она отчаянно хотела оставить на нём клеймо. Именно это заставило его вспыхнуть жаром. Огонь, поднявшийся от самого низа живота, стремительно расползался по телу.

Всего лишь одно имя, выведенное под грудью, — а он уже ощущал, что его запятнали и осквернили. От этого запретного чувства Хьюго передёрнуло. Ведь орден Адеморса чтил «чистоту» превыше всего.

Даже паладинам, извалявшимся в крови и грязи на полях сражений, велено было на рассвете первым делом совершать омовение рук и ног — в том и заключалась суть веры. Чем искреннее была вера, тем ревнивее они заботились о чистоте тела. Мало было лишь омываться и оттирать себя до скрипа — следовало беречь плоть, которую сам бог избрал своим сосудом, от всякой царапины, от малейшей скверны.

И вот теперь он добровольно позволил ей вырезать имя на своём теле.

Из-за женщины. Ради неё…

Ха.

Я окончательно спятил.

Но он ни о чём не жалел. Напротив, странное покалывание приятно щекотало сердце. Что тут такого? Всего лишь царапина на коже. Всего лишь рана… и почему же она будоражит меня так сильно?

— Тебе больно? — Роэллия с тревогой всматривалась в его лицо, тогда как он кончиками пальцев медленно водил по припухшей, пульсирующей ране.

Он криво усмехнулся, качнув головой:

— Нисколько. Я даже разочарован, что не больно.

Роэллия удивлённо склонила голову, в её голосе прозвучало недоумение:

— Почему?

— Воспоминания, связанные с телесными ощущениями, не так быстро стираются.

Тот запах, та боль, тот вкус. Всё это становилось метками, цеплявшими его за конкретный миг.

Хьюго сожалел не только о том, что не чувствует боли, но и о том, что утратил способность ощущать запахи и вкусы. Поэтому он старался уловить каждое прикосновение кончиками пальцев и запечатлеть этот миг глазами.

Роэллия вспыхнула румянцем. Она-то думала, что всё это — лишь её прихоть, грязная и низкая затея, но он, как оказалось, вовсе не воспринимал происходящее таким образом.

Что же у него на сердце?

Роэллия знала: он желает её. И приписывала это только её аромату. Ведь именно благодаря силе она вернула чувствительность слуге божьему, лишённому ощущений, и потому его вера пошатнулась. 

Но никогда прежде мне и в голову не приходило, что в этом желании, в этой страсти может быть заключено нечто большее.

Разве что жадность. Желание обладать. Ведь без меня он снова окажется в вечной, бесцветной и беззвучной пустоте.

И всё же…

Разве одним лишь чувством собственности можно объяснить такой взгляд? Ведь она только что резала его тело ножом, а он смотрел так, будто в этом были и нежность, и тихое удовлетворение.

Если задуматься, он всегда смотрел на меня именно так.

Даже тогда, когда впервые схватил её и на лице застыла гримаса презрения, в синих глазах всё равно горел огонь — неистовый, будто он во что бы то ни стало хотел её попробовать, присвоить себе.

Роэллия полагала, что это была лишь ненависть, отвращение. Но теперь ей начинало казаться: с самого начала в том пламени таилось иное чувство.

И это счастье. Настоящее счастье — знать, что он меня желает.

— А… если так? 

Не дав Хьюго ответить или задать встречный вопрос, Роэллия склонилась над его шрамом. Между приоткрытых губ мелькнул язык, и она осторожно лизнула припухшую, воспалённую рану.

— Ха… 

Её слюна была для него подобно слабому, но действенному зелью, возвращающему утраченные ощущения. И вовсе не обязательно было соприкасаться губами: даже когда её влага касалась шрама, он ощущал, как тело откликается.

Так и вышло. Вместе с острым уколом по коже из груди Хьюго сорвался приглушённый стон.

Она усердно облизывала рану. На языке ощущался металлический привкус крови, но вскоре он растаял. Роэллия старательно водила языком по разорванной коже, словно собиралась слизать каждую каплю, что проступала наружу.

— Чёрт… — выдохнул он, вздрогнув.

В следующую секунду Хьюго резко схватил её за волосы и поднял её лицо вверх. Она ощутила, как он втянул её язык вместе с кровью, и покорно отдалась, позволив ему забрать его себе. Тяжёлый, жадный язык, скользил по её зубам, облизывал нёбо, и от этой стремительной атаки из Роэллии вырвался сдавленный, сбивчивый вздох.

Она позволила ему вдоволь насытиться её языком и, задыхаясь, оттолкнула его грудь.

— Теперь моя очередь, Хьюго.

Роэллия подняла с земли кинжал и протянула ему. Хьюго, всё ещё захлёбывающийся возбуждением, торопливо скользнул губами по её губам и пробормотал:

— Вовсе не обязательно делать это так. Я могу вырезать имя святой силой.

— Нет, нет, — покачала она головой. — Ножом.

Он не мог поразить собственное тело силой света, но с её плотью всё было иначе. Его сила могла оставить на её коже след — словно печать на страницах книги, — и при этом не причинить боли. Он мог очень быстро начертать своё имя под её грудью, но Роэллия оттолкнула эту возможность и снова вложила в его руку кинжал.

— Я хочу, чтобы было как у тебя. Как я сделала с тобой, так и ты сделай со мной.

Они смотрели друг другу в глаза, и Роэллии показалось: в ледяной синеве его глаз вспыхнул холодный, обжигающий огонь.

Хьюго молча смотрел на неё, потом беззвучно фыркнул и поднял кинжал.

— Мне было не больно, но тебе может быть.

— Ничего. Воспоминания, связанные с телесными ощущениями, не так быстро стираются, — ответила она с улыбкой, повторяя его же слова, и оголила изгиб под грудью. 

В тени округлой груди, на тонкой коже под рёбрами, её коснулся холодный кончик лезвия.