108

Резким движением он отдёрнул тяжёлую портьеру. Король, чёрные блестящие глаза которого только что горели силой, вдруг нахмурился.

Ничего.

Там, где непременно должна была находиться Флона, не оказалось ровным счётом ничего. Клетка, прелестно украшенная драгоценностями и кружевом, зияла пустотой.

— Хм.

Сухой выдох сорвался с его губ, и в ту же минуту за спиной прозвучал мягкий голос:

— Цветок хотите увидеть, мой король? Полагаю, её повели умыться. Вряд ли она была в нормальном состоянии.

Когда король обернулся, королева, вся в красных пятнах, не удосужившись даже прикрыться, вышла к нему — обнажённая, сияющая на солнце.

— Ваше Величество.

Лицо женщины, впервые за десять лет брака познавшей близость с мужем, светилось красотой только что распустившейся розы. Глаза искрились, напитанные светом, белая кожа розовела, а округлые, налившиеся линии тела делали её похожей не на изгнанную в чужую страну жену, насильно обречённую на десятилетие безбрачия, а на юную невесту, только что познавшую ласку супруга и упоение страстной ночи.

Белые руки сомкнулись на плечах мужа, королева крепко прижалась к нему и шепнула:

— Муж мой.

— Анс.

Король обнял Ангсгарде. Небольшое, чувственное тело утонуло в его объятиях.

— Ты в порядке? Здесь уже был врач.

— У меня всё хорошо. А у вас?

Она подняла голову, всмотрелась в него и засияла, улыбнувшись так, что в её голосе прозвучала живая радость:

— Мне кажется, будто я заново родилась. А вы?

Король чувствовал то же самое. Казалось бы, после многих дней непрерывных соитий его тело должно было изнемогать от усталости, но напротив — силы переполняли его, жар струился по венам. Будто сама плоть его вернулась на десяток лет назад, обрела прежнюю мощь и живость. 

Говорят, половой акт между мужчиной и женщиной благотворно влияет на здоровье… неужели дело в этом? Или же…

Перфесдо пристально всматривался в пустую клетку. Неведомая суть цветка, который был совсем рядом и в то же время ускользал от него, тревожила самые глубины его души.

Вряд ли королева намеренно скрывала её от него, и всё же — отчего цветок раз за разом исчезает с его глаз? Эта неуловимость, будто он протянет руку и вот-вот схватит, а в следующее мгновение уже теряет след, постепенно разжигала в нём мучительную жажду.

С тех пор как Перфесдо родился наследником престола, он никогда не знал, что такое желание или досада. Лишённый плотских вожделений, он не испытывал искушения, не позволял женщинам влиять на решения, не сворачивал с выбранного пути.

Более того, он презирал подобные слабости и считал их пустяком. Ещё вчера ночью он думал именно так.

Сжав королеву в объятиях, Перфесдо глубоко вдохнул, будто хотел слизнуть с воздуха последние капли благоухания цветка. И даже не заметил, что жена, прижавшаяся к его груди, смотрела на него со странным, неясным выражением в глазах.

****

— Пожалуйста, — едва слышно прошептала Роэллия.

Словно её слов никто не услышал, на худые плечи пролилась тёплая вода.

Она сидела в купальне, сжавшись до предела, и мечтала сделаться ещё меньше. Склонив голову и крепко прикусив дрожащие губы, Роэллия повторила чуть громче:

— Оставьте… меня одну.

Сквозь белёсый пар её голос прозвучал тонко и хрупко. Три служанки, стоявшие вокруг, чтобы помогать при омовении, невольно замерли и переглянулись.

Первой отозвалась та, что отличалась наибольшей холодностью лица:

— Это невозможно.

— Прошу вас… умоляю… хотя бы ненадолго, — когда слова сорвались с её уст, Роэллия всё так же не поднимала головы. Голос у неё дрожал, но в нём звучало отчаянное напряжение.

И даже для них, служанок, её мольба прозвучала слишком жалобно и безысходно.

Они ведь тоже знали о том, что произошло прошлой ночью. Те, кто оставался в глубине дворца, видели всё яснее других — ту адскую ночь, отпечатавшуюся в памяти слишком ярко.

Ирония заключалась в том, что именно они — служанки, некогда испившие святую воду, чтобы ухаживать за Флоной, а затем лишившиеся обоняния по воле королевы, — и избежали той кошмарной ночи.

Королева, собственноручно лишив их чувств, скрыла этих женщин от чужих глаз: устроила им покои в самых потайных уголках дворца. Благодаря этому они могли укрыться от прикосновений и взглядов, которые для других оказались неизбежны.

Как бы то ни было, последние два дня и две ночи служанки провели, сжавшись в темноте, и всё же ясно, до малейших подробностей слышали то, что происходило в стенах дворца.

И когда аромат стал рассеиваться, а стоны стихли, именно они подняли и увели из покоев, примыкавших к опочивальне королевы, истощённую старшую фрейлину Розену Аберто, что валялась, переплетённая с управляющим слуг, графом Жераром де Ревиньяком.

«Вы ни при каких обстоятельствах не должны рассказывать о том, что произошло сегодня. Понятно?»

Вид бледной, торопливо натягивающей на себя одежду старшей фрейлины, потряс даже служанок. Казалось, уж эта женщина, какой бы сокрушительной ни была сила Флоны, сумеет устоять. Но и она не стала исключением.

Флона была и причиной всего ужаса, и его жертвой. Служанки это понимали, но даже подумать не смели о том, чтобы пожалеть её. В сущности, сами они были не в том положении, чтобы кого-то жалеть.

— Совсем ненадолго, — сказала одна из них.

И всё же, когда они увидели, как нагая и хрупкая пленница сжимается и дрожит, то сразу вспомнили, как она сама себя покрывала синяками и кровью, когда сидела в клетке. Им на миг стало жаль эту женщину. 

Они обменялись взглядами и тихо поднялись с мест.

Когда служанки ушли, тёплый пар рассеялся, и воздух сделался прохладнее. В молчании и прохладе сердце Роэллии, разрывавшееся от горячего, гневного волнения, обрело крупицу утешения.

Она зажмурилась, прижала лоб к коленям и тяжело, прерывисто перевела дыхание. Сколько бы она ни сидела в чистой воде, грязное унижение, в которое её ввергли две ночи подряд, не смывалось.

«Ха-а… ха-а! Ах, мой король! А-а! Да… да, хорошо!»

Стоило закрыть глаза — и в ушах снова всплывали грязные стоны, пошлое чавканье влажной плоти. Её разгорячённое, насильно распалённое тело уже не знало стыда: оно отзывалось на этот мерзкий звук, увлажняясь между ног.

«Да… да… ещё… глубже… сильнее… ах!»

«Королева… а, Анс… чёрт возьми!»

Скрип кровати, рваный, почти звериный стон короля… Под эти звуки она тёрла бёдра. Слушая эти стоны, она вспоминала руку Хьюго — как он, словно прикасаясь к чему-то бесценному, осторожно гладил её.

Каждый раз, когда собственная ладонь тянулась вниз, чтобы коснуться зудящего лона, Роэллия резко царапала себя по бедру. Она вонзала ногти в грудь, щипала живую плоть, пытаясь через боль подавить рвущийся наружу жар.

Она вновь и вновь прокручивала в голове их мерзость — то, как они перестали видеть в ней человека, — и, плача, держалась из последних сил.

Существо, насильно распалённое, накачанное зельем по чужой прихоти. Не больше и не меньше. Даже ощущая позор и унижение своего существования, Роэллия изо всех сил пыталась выстоять.

Так прошли сутки. К тому времени, когда, измотанная бесконечной похотью, она уже едва удерживала рвотный позыв… да, тогда ей действительно хотелось умереть. Хоть ненадолго.

Почему я должна так жить? Почему со мной так обращаются?

Я не могу сказать, что всю жизнь помогала другим, но ведь и никому не вредила. Никого не обижала, даже дурных мыслей о людях не держала.

Почему? За что мне это наказание?

— Разве демон становится демоном только после совершения злодеяния?

— Что вы сейчас сказали?..

— Если он ещё ничего не совершил и невиновен, зачем тогда ловить крысят?

А, может, как он и сказал, «Флона» сама по себе — дьявольское отродье?

Роэллия никогда не считала себя такой, но весь мир называл её «злом».

Тогда, может быть, я и впрямь такая?

Если все видят её именно так, если считают, что такие унижения — это её доля, если даже Хьюго, в конце концов, на самом деле бросил её…

Нет. Нет. Нет!

Такого быть не может. 

Роэллия опустила руки, сжала ими грудь, нащупала вырезанное имя.

Он ведь сам говорил, что нужно лишь немного потерпеть. Всего десять дней — и он придёт.

Он ни за что не мог меня бросить.

«Я заберу тебя в свой мир, Роэллия».

Он лишь выбрал чуть более долгий путь, чтобы привести меня туда.

Роэллия подняла руку, которой только что нащупывала под грудью вырезанное имя Хьюго, и медленно стала сгибать пальцы один за другим.

Раз. Два. Три. Четыре. Сегодня — пять.

Да. Уже прошло пять дней. Осталось выдержать ещё пять, и тогда он придёт, чтобы спасти меня.

— Я смогу выдержать.

Всё будет хорошо.

Так что… пожалуйста, поскорее вытащи меня из этого ада, Хьюго.