105

Ради этого дня освободили весь третий этаж дворца, где находились покои королевы. Но это решение оказалось ошибочным: она не предвидела, какие последствия повлечёт за собой содеянное.

Аромат необузданной похоти накрыл весь дворец. Словно лёгкий моросящий дождь, он начал медленно окутывать дворец и принёс с собой дикую неистовость.

С наступлением ночи придворные возбудились, подобно собакам в период течки и, потеряв рассудок, метались по дворцу. Где скользил взгляд, где тянулась рука — там и вспыхивал безумный порыв.

Граф Жерар де Ревиньяк, задержавшийся до позднего часа за бумагами, и фрейлина королевы… графиня, готовившаяся к отъезду, и кучер… рыцари, которым надлежало охранять дворец, и служанки…

Разнузданные стоны, начавшиеся глубокой ночью, не стихли ни с первыми лучами солнца, ни к полудню, когда тьма окончательно рассеялась и скрытые мраком тела и лица явились во всей наготе. Они длились до тех пор, пока хрипы не обратились в рыдания, пока день снова не уступил место ночи.

Поскольку дурманящее благоухание похоти не исчезало, затянулось и грязное, мерзкое время, в котором люди, насильно превращённые в зверей, теряли себя.

И вот наконец на рассвете, когда готово было взойти уже второе после той ночи солнце… Один за другим приходили в себя те, кого вырвало из сладострастного забытья. На их лицах проступало отчаяние.

Трое суток они ждали, пока чары Флоны развеются: никто не смел войти в королевские покои, ведь Её Величество велела не тревожить её до тех пор, пока она сама не позовёт прислужниц. И лишь тогда измождённая Розена Аберто наконец распахнула настежь двери дворца.

****

Патрика, которого увели в Исповедальню, освободили ровно через два дня после того, как Первый Лампес вошёл в Башню Закалки.

Хьюго предупредил паладинов о его скором освобождении, поэтому они дежурили у входа в Рутр — третью святыню Лакримы, где находилась Исповедальня. Завидев его, рыцари поспешили заключить Патрика в крепкие объятия.

— Патрик! Ты в порядке? — Беатрис со скрежетом стиснул зубы и внимательно оглядел его тело. 

К счастью, помимо синяков и кровоподтёков, он не заметил ни переломов, ни каких-либо необратимых повреждений. Однако кое-что вызывало тревогу: вся кожа вокруг шеи была покрыта множеством печатей солнца. Обвившие горло колючие тернии были печатью «Молчания» — заклятием Ордена, которое насильно запирало уста того, кому запрещалось что-либо говорить.

— Что… это значит? — Фейлон, осматривавший Патрика, мгновенно посуровел.

Даже не объяснив, по какому праву, они подвергли пыткам вице-командира Первого рыцарского ордена, пока он не сказал то, что им было угодно услышать, а затем ещё и запечатали ему рот колдовством.

Это было не иначе как гонение, притеснение паладинов со стороны церкви. Они ощущали унижение столь глубокое, что их трясло от ярости.

— Как могли… как посмели!

— Довольно, Фейлон. Гнев подождёт. Сначала уложим Патрика, и тогда уже будет время для ярости.

Беатрис сумел первым обуздать возмущение. Он крепко сжал плечо Фейлона, которого трясло от злости, и взглядом указал на окружающих. Фейлон исказился в лице, но всё же подчинился. Однако его глаза прожигали рыцарей с печатью Папы, которые только что вывели Патрика.

Ни Фейлон, служивший всю жизнь в рыцарском ордене, ни Беатрис не видели этих людей прежде. И это могло означать лишь одно: перед ними были наёмники, личная гвардия понтифика.

Личная армия у Папы?!

Это было поистине возмутительно. Казалось, Папа и не собирался скрывать своё истинное отношение к паладинам.

Фейлон, стоявший напротив рыцаря, облачённого в плащ с печатью понтифика, тяжело вздохнул — грудь заходила ходуном, — и, прижав к себе Патрика, резко развернулся. Тот едва держался на ногах: глаза закатывались, и он, словно безвольная кукла, машинально переставлял ноги, опираясь на плечи Беатриса и Фейлона.

— Чёрт бы их побрал… — сквозь зубы выдохнул Фейлон.

В Исповедальне человеку не давали сомкнуть глаз, пока он не скажет ту «истину», которую жаждала услышать церковь. Порой это сопровождалось жестокими телесными истязаниями, но в случае с Патриком они не решились зайти так далеко.

Не только потому, что он занимал высокий пост в ордене паладинов, но и потому, что происходил из рода Хемстернов, символом которых был Красный Медведь. Его семья прочно держала в руках весь юго-запад Гарго. Этот регион вносил в казну Ордена наибольшие пожертвования, и потому Патрика лишь изводили изощрённой бессонницей, а не подвергали более изощрённым пыткам.

Подавив ярость, Фейлон и Беатрис немедля направились в особняк Хьюго. С того самого дня, как Хьюго Брайтон поднялся в Башню Закалки, все шестеро вице-командиров дежурили там, оберегая его жилище.

Если бы не вмешательство Крола Хэтса, не было бы нужды в столь суровой охране. В ту ночь, когда Хьюго вступил в башню, тот, словно поджидал именно этого часа и попытался проникнуть в особняк, чтобы забрать ключ от оружейной.

Да, именно проникнуть. Он дерзнул выкрасть ключи, прикрываясь именем Второго Лампеса.

По правилам, если Первый Лампес отсутствовал, его место действительно занимал Второй, но это касалось лишь случаев смерти, тяжёлой болезни или длительного плена, когда воин не мог вернуться в течение нескольких лет. Временные отлучки — будь то духовные упражнения или наказание — под это не подпадали. Исключением могла стать только его смерть в заключении.

Однако Крол Хэтс с вызывающим спокойствием заявил, что ключ должен принадлежать ему. Словно… заранее считал свершившимся факт, что Хьюго уже никогда из не выйдет из Башни Закалки.

Живого человека приравнять к мёртвому — и ради чего? Ради того, чтобы занять место того, кто благородно нёс свою службу годами? До чего же нелепая, низкая междоусобица.

И всё это — из-за какого-то самозванца-Лампеса, не сумевшего даже достичь четвёртой звезды, но зато прикрывающегося волей Папы.

«Мы привыкли думать, что сомнение есть неверие. Но… все великие открытия в истории рождались из сомнения».

Так сказал Хьюго своим братьям перед уходом в Башню Закалки.

Если они действительно хотят познать истину, им следует подвергнуть сомнению всё, чему они до сих пор доверяли. Сам Орден, что считали отцом своим, его учения и догматы — всё должно быть поставлено под вопрос.

«Я не прошу вас необдуманно предавать то, во что вы верите. Но если решите быть верными Ордену — неизбежно станете моими противниками. И тогда… постарайтесь выжить. Нет ничего постыднее, чем болтаться в сомнениях меж двух сторон и в конце бесславно пасть».

Хьюго говорил, что им необязательно следовать за ним, но именно эти слова обожгли сердца паладинов. Они верили в Адеморса и в величественную силу Солнца, что являла собой непререкаемое добро. В ту священную силу, что была им дарована, чтобы защищать себя, ближнего, соседей, страну. Они доверились ей, следовали за ней, и верностью этой силе оберегали и королевство, и сам Орден.

Но если вдруг окажется, что эта сила — не благо, если учение, которое они принимали за истину, было лишь обманом… и более того, если всё это существовало лишь затем, чтобы подавлять и угнетать других… Стоит ли тогда идти за таким светом?

Малейшее сомнение было подобно тонкой трещине в камне — и эта трещина начала рушить некогда непоколебимую стену в сердцах священных рыцарей.

И она стала ещё глубже после слов Патрика, очнувшегося от забытья.

— Кх-х!.. Ха-а… Сколько… сколько я спал? 

Патрик распахнул глаза, точно вырвавшись из обморока, и рывком сел. От резкого движения пересохшие внутренности скрутились в узел, и его сотряс приступ кашля. Бледный паладин лихорадочно обшаривал взглядом всё вокруг.

— Успокойся, Патрик. Всего-то чуть больше пяти часов, — ответил Беатрис.

— П-пять часов? 

Пять часов — не так уж много по сравнению с тем, сколько длились его мучения. Измождённые черты наконец обрели слабое подобие жизни. Беатрис протянул ему кружку с тёплой водой, но Патрик, чьи губы хоть и потрескались от жажды, отстранил её и, задыхаясь, заговорил:

— Где… где Лампес?

— Минувшим вечером он поднялся в Башню Закалки. До сих пор не вернулся.

— Ч-что? Башня Закалки?! Когда он вернётся? Сегодня вечером или завтра? 

Беатрис мгновенно помрачнел. Он тяжело выдохнул и ответил сквозь стиснутые зубы:

— Командир должен провести там семь дней. Нам придётся ждать ещё пять ночей.

— Ч-что ты сказал? Семь дней?!

Самым долгим заключением в Башне прежде считалось четыре дня — и то это наказание выпало на долю святого рыцаря, который предал Орден сотни лет назад. А теперь семь? Это звучало как прямое заявление: церковь намерена окончательно сломить дух Хьюго Брайтона.

— И вы позволили ему войти туда?! Башня Закалки — это же не Исповедальня, её пытки несравнимы ни с чем!..

— А мы могли его остановить?! Чёрт возьми! У нас у самих головы сейчас раскалываются! — взорвался Беатрис.

И только тогда Патрик уловил, что лица паладинов выражают недоброе, тревожное предчувствие. Похоже, пока он томился в Исповедальне, произошло нечто важное.

— Мы введём тебя в курс дела позже. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

— Погоди… постой, Фейлон! Папа отправил Лампеса в Башню Закалки? 

— Спрашиваешь очевидные вещи. Кто ещё, кроме Его Святейшества, мог бы осмелиться послать его туда? — ответил Фейлон.

Из уст Патрика вырвался горестный стон.

Надо было… выйти хоть на день раньше…

Он сжал виски, пытаясь унять боль, а Беатрис, глядя на узоры у него на шее, негромко спросил:

— Знак у тебя на горле… это ведь печать Молчания?

— Да. Папа лично выжег её.

Он глубоко вздохнул и обвёл всех взглядом.

— Слушайте внимательно. — побелевшими пальцами Патрик стиснул выжженные на коже терновые узоры, и голос его прозвучал сквозь скрежет зубов: — Папа… этот безумец… он творит настоящее безумие в подземельях Лакримы.