103

Ощущение было такое, будто кто-то заставил её проглотить пламя. В животе всё бурлило, неугасаемый жар клокотал внутри, а мир перед глазами расплывался мутным маревом.

— А… ах…

Что-то не так.

Нет, несомненно — в моё тело проникло нечто дурное.

Роэллия прижала к губам дрожащую руку и жадно хватала ртом воздух. Она отчаянно старалась выровнять дыхание, но все попытки оказывались тщетными. 

Напротив, чем сильнее она старалась, тем быстрее расплавленный жар из глубины живота разбегался по нервам, захлёстывая всё тело, растекаясь по рукам и ногам.

Стиснув зубы, она пыталась выдержать этот чуждый, насильно запущенный в ней процесс, но чем сильнее напрягалась, тем гуще выступали капли пота на бледном лбу.

— Ах вот как… видно, тебе и вправду тяжко.

Королева, чуть приподняв занавесь, накинутую на решётку, склонилась и заглянула внутрь. Цокнув языком с напускным сочувствием, она обратилась к ней. Роэллия распахнула глаза и уставилась на неё.

— Что… что вы… заставили меня… выпить?

Королева двусмысленно улыбнулась, повела фиолетовыми глазами и медленно скользнула взглядом по её облику.

Щёки, тронутые персиковым румянцем, выглядели соблазнительно, дыхание, вырывающееся сквозь дрожащие губы, звучало сладкой музыкой. Даже этот взгляд — полный страха и вместе с тем дерзко прячущий вызов — казался ей прелестным.

— Сколько тебе лет? Двадцать один? Двадцать два?

Возраст такой, о котором можно сказать и «ещё слишком юна», и «уже в самом соку». В этой стране, где достаточно родительского согласия, чтобы выдать девицу замуж с шестнадцати лет, к её годам вполне можно было иметь и двоих детей.

И всё же в глазах королевы Флона выглядела лишь как нераспустившийся бутон — чистая, наивная, и в то же время до боли притягательная.

Надо же, сколько обиды в её лице… какая прелесть.

Рождённая в семье простолюдина и обладая такой красотой, её давно должны были опорочить. Каким образом ей удалось сохранить эту девственную чистоту?

Наверняка кто-то уберёг эту юную прелесть от жадных лап.

— Ты к двадцати с лишним годам осталась такой чистой, значит, кто-то тщательно оберегал тебя всё это время. Интересно, кто же? Давай-ка я попробую угадать.

Королева, обхватив прутья решётки, задумчиво постукивала ногтем по холодному железу. Она склонила голову, делая вид, что погрузилась в размышления, хотя в её ловком и хитром уме всё уже давно выстроилось по полочкам.

Кроме дочери у того могильщика был и ещё один ребёнок — мальчишка-сиротка, который рос с ней с малых лет. Говорили, что мальчика нашли у ворот, и могильщик, страдая от нехватки рабочих рук, подобрал его и сделал своим слугой.

И всё же… Кому вздумается тратить силы, чтобы воспитывать сопливого ребёнка? Хлопот от него куда больше, чем пользы.

Но в этой стране за рождение внебрачных детей карают строго, так что, должно быть, могильщик просто выдумал отговорку, чтобы держать рядом своего бастарда. Несмотря на скверный нрав, у него было жалостливое сердце.

— Наверняка ты называла его «помощником». Может, это был твой сводный брат? — продолжала королева, насмешливо наклонив голову.

На невинном лице Роэллии, которая не умела лгать, промелькнуло смятение. И робкая дерзость, что ещё недавно горела в её глазах, исчезла; на смену ей пришли лишь страх и мольба.

— Я… я не знаю, о чём вы говорите, Ваше Величество.

— Похоже, крысы из выгребных ям дружно закрывали на это глаза, — усмехнулась королева, — но за монету они разболтают что угодно. За несколько золотых и самые грязные слухи станут кричать на перебой.

— Я не знаю никакого… — попыталась возразить Роэллия, но слова застряли в горле.

— Впрочем, — перебила королева, — теперь, когда всё уже свершилось, есть у тебя сводный брат или нет — не столь важно. Главное, что я хочу сказать…

Она мягко протянула руку и, почувствовав, как дрожит подбородок пленницы, слегка приподняла его.

— Если ты будешь исполнять свою роль так, как должна, — шёпот королевы был ледяным и безжалостным, — мне не придётся тебя шантажировать или угрожать тебе.

Когда Флона распахнула глаза, похожие на зелёные луга, наполненные солнечным светом, королева увидела, как они беспомощно дрогнули. На нежной зелени, отливающей золотистыми искрами, выступили слёзы — и это влажное мерцание было пугающе прекрасно.

— Поняла ли ты меня, мой цветок? — прозвучал голос королевы, наполненный притворной мягкости, но каждое её слово сжимало Роэллии горло, не давая дышать.

По её приказу Флону выследили и пленили. Стоит королеве лишь захотеть — и поймать Дитриха для неё тоже не составит труда.

Нет… только не Дитрих… Дитрих не должен…

В воображении тут же вспыхнуло видение: стражи дворца вталкивают Дитриха в зал. Сердце, сбившееся с ритма, с глухим ударом обрушилось вниз, будто в пропасть.

Она мечтала увидеть его, но только не так. Нет, если им суждено стать оковами друг для друга, тогда уж лучше вовсе не встретиться, никогда. Опустив ресницы, Роэллия яростно стиснула зубы.

До каких же пор эта жестокая судьба будет меня терзать? Если бы только мне одной пришлось нести её удары… Но я не вынесу, если из-за меня исказится и судьба Дитриха.

— Какую роль я должна… хорошо исполнять? — сдавленным голосом спросила Роэллия, прижимая ладонь к бешено колотившемуся сердцу.

Горящие глаза защипало от жара, по телу струился холодный пот. Но хуже всего, постыднее всего было то, что с самого начала между бёдер расползалось странное, щекочущее томление.

Она изо всех сил напрягала тело, чтобы подавить это ощущение, но из раздвинутых губ её сокровенного цветка капля за каплей стекала густая влага. Клитор пульсировал под влажными волосками, будто требуя прикосновения — чтобы его растёрли и сжали.

Перед затуманившимися глазами вспыхнул образ — крупная ладонь, жадно мнущая её мокрое лоно, безжалостно раздвигающая вход. Одной лишь мысли об этом хватило, чтобы тело отозвалось сладкой дрожью, словно всё это происходило взаправду.

Ей не верилось, что она, даже оказавшись лицом к лицу с королевой, даже сидя в тесной клетке, утратила над собой всякий контроль и оказалась поглощена этими грязными видениями.

Нет… нельзя… очнись. Так нельзя.

Роэллия резко мотнула головой и, обессилев, осела прямо на месте, свернувшись клубком. Раздался благородный голос королевы:

— Говорят, аромат Флоны может сбить человека с толку. Но если бы только в этом была ваша сила, то вряд ли кто-то счёл бы вас опасными. Сама понимаешь, в этом мире не одни лишь вы источаете запах.

Цветы источают сотни разных ароматов. И люди, подражая природе, изобрели духи — не просто копируя, но усиливая благоухание, делая его ещё соблазнительнее. Красавицы-актрисы, знатные дамы, даже куртизанки — каждая окутывает себя особым шлейфом, чтобы пленять.

И не только они: захоти я насладиться живым дыханием цветов, — хватило бы запереться в оранжерее. Или наполнить ванну водой и капнуть туда масла. Тепло и аромат окружат со всех сторон — и наслаждайся на здоровье. Так почему же только к Флоне приклеивают ярлык «опасность»?

— Прежде чем схватить тебя, я многое разузнала о вашем роде, — негромко продолжала королева, неторопливо обходя клетку, в которой томилась Роэллия. — Опасность Флоны — не в аромате как таковом, а в чувствах, которые он пробуждает.

Чувства? О чём она говорит?

Роэллия хотела бы ответить королеве, но из последних сил пыталась удержать рассудок на плаву. Она стиснула зубы, прикусила губу, — стоило приоткрыться рту, и грязный, непристойный стон вырвался бы наружу.

— Когда ты заплачешь и твой аромат просочится вместе со слезами, — другие тоже будут плакать. Когда засмеёшься — и они начнут смеяться вместе с тобой.

Она пыталась отогнать от себя дрожь, пробежавшую по коже, старалась сосредоточиться на пережитых унижениях и страхах — на всём, что было способно отрезвить её.

— Заставлять людей разделять твои чувства, — вот в чём истинная сила аромата Флоны.

И всё же голос королевы, звучавший совсем рядом, проникал внутрь, словно колдовской шёпот, расшатывал последние опоры сознания.

— Ну же, Флона, мой юный цветок, — ответь мне.

И в тот миг королева протянула руку, схватила Роэллию за волосы и потянула на себя. Шёпот коснулся её уха:

— Что будет, если ты возбудишься?

Глаза Роэллии расширились и остекленели от страха. Из приоткрытых губ вырвался приглушённый стон, а по телу разлилась судорожная дрожь.

— Ха-а…

С её дрожащего языка вырвался сладкий, мучительный звук, похожий скорее на крик, чем на стон.

И в этот миг за дверью раздался оклик Розены:

— Его Величество прибыл!