130

— С Дитрихом всё будет в порядке? — Самира, с трудом продиравшаяся сквозь книгу, которую ей сунул Карлайл, с тревогой посмотрела в сторону королевского дворца.

Прошло уже три дня с тех пор, как они оставили там «Яйцо Благословения». Чтобы не подвергать тело излишней нагрузке, Карлайл уговорил знакомого мага из задворков привести Дитриха в состояние глубокого сна и поместить его внутрь.

Но то снадобье держалось максимум двое суток. Он должен был уже давно проснуться. Однако из дворца не доносилось ни малейших вестей.

Разбил ли он скорлупу? Даже если оболочка получилась прочной и просторной, крупному Дитриху внутри, должно быть, тесно. 

Самира беспокоилась, не причинило ли это вреда его телу.

— Мы ведь заранее отрепетировали. Нужно просто верить, что он справится. Мы сделали всё, что могли.

— У-у-у! Что же делать! Я так за него волнуюсь! Совсем не могу ни о чём другом думать!

— Вы уверены, что это не просто отговорка, чтобы не заниматься?

— Что за вздор, Карлайл? Он же мой будущий жен! Разве не естественно, что я беспокоюсь о нём как мужа?

— Вы перепутали. Следовало сказать — «будущий муж» и «как жена».

— Всё равно! Он мой! Мой, понимаешь? А значит, я обязана вернуть его живым и невредимым! Это вопрос долга и чести!

— Вы говорите о долге и чести, обращаясь с человеком как с вещью… поразительно.

Разозлённая словами Карлайла, Самира с грохотом перевернула стол.

— Всё! Хватит! Я больше не буду учиться! Ты ужасный учитель! Безнадёжный тиран!

Обвинив Карлайла во всех грехах, Самира выскочила из комнаты, даже не оглянувшись. Карлайл, ошеломлённо глядя на опустевшее место, вздохнул и покачал головой.

Он поднял с пола упавшую книгу и пробормотал:

— Чёрт побери. Как только всё это закончится — ухожу в отставку.

Сил больше нет нянчиться с этой оторвой. К счастью, похоже, Самира уже подыскала себе напарника, так что я наконец могу с лёгким сердцем думать об отставке.

Только бы мой преемник уцелел.

Он перевёл взгляд на окно, где солнце медленно клонилось к закату, и осмотрел магический знак, вытатуированный на запястье.

Само «Яйцо Благословения» не было заколдовано, но человек, помещённый внутрь, — да. Как только Дитрих очнётся от оцепенения и начнёт двигаться, тонкая ледяная плёнка, обволакивавшая его тело, растает, и нанесённый на его запястье знак отзовётся.

Карлайл не стал говорить об этом Самире — та бы потом весь день не сводила глаз с его запястья.

— Похоже, проснулся, — пробормотал он.

Снежинка, выгравированная на коже, постепенно бледнела. Карлайл тихо усмехнулся и, глядя куда-то вдаль за окно, бросил вполголоса:

— Проклятый Гарго… сгинь уже к чёрту весь целиком.

Ни капли патриотизма к стране, что сожрала его и его семью, у него не осталось.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

«Яйцо Благословения» стало крошиться сверху вниз и беззвучно осыпалось.

Благодаря глазури, нанесённой на внутреннюю поверхность, всё происходило тихо. Сквозь треснувшую оболочку наружу выбрался мужчина с бледным, почти бескровным лицом.

Дитрих, пошатываясь, сошёл с пьедестала, на котором стояло яйцо, и зажал рот кулаком, кашляя. Дышать внутри было несложно — в роскошном орнаменте были спрятаны отверстия для воздуха, — но после нескольких часов неподвижности казалось, будто органы усохли.

Он тяжело выдохнул, опустившись на четвереньки, и осторожно пошевелил телом, разминая окаменевшие мышцы. Раздался хруст — суставы, словно ржавые петли, постепенно пришли в движение, и вскоре движения стали мягче, послушнее.

Вот значит, где я оказался.

Дитриха медленно обвёл помещение взглядом. Для детской комнаты убранство было чересчур роскошным: пышный балдахин над кроваткой, расшитый камнями и кружевом; инкрустированные окна, блестящие в лучах заходящего солнца; на стенах — портреты короля и королевы.

Повсюду громоздились горы подарков, даже не распакованных. Да что там — одной из этих коробок хватило бы, чтобы с десяток простых людей жили безбедно целый год. А уж ткань с балдахина… вряд ли хоть один крестьянин за всю жизнь смог бы позволить себе дотронуться до такой роскоши.

Дитрих искривился в мрачной усмешке, когда он окинул взглядом это ослепительное великолепие.

Когда-то он думал, что люди, живущие среди такой роскоши, действительно велики и благородны. Что те, кто снизу, даже мечтать не смеют о подобном, а те, кто живут наверху, творят великие дела. Что в их жилах течёт золото — потому-то они становятся королями и вельможами.

Но нет.

Они всего лишь взяли женщину с приятным запахом, сделали из неё игрушку, заперли, показывали на потеху толпе и называли это властью и благородством. Какая уж тут «высокая кровь», если в голове и сердце — одно гниение.

Дитрих стиснул зубы так, что в висках зазвенело, и не заметил, как в его ладони хрустнул предмет. Он опустил взгляд и чертыхнулся: золотое яблоко, которое он собирался положить на место разбитого яйца, помялось.

Чёрт…

Самира предупреждала, что это не настоящее золотое яблоко, а всего лишь позолоченное. Она специально придумала эту насмешку — мол, приятно будет смотреть, как они восхищаются мнимым чудом.

Под глянцем скрывалась гниль. Снаружи — блеск, но со временем, говорила Самира, поддельный лоск осыплется, и все увидят прогнившую сердцевину.

Теперь, раз яблоко помято, гниль проявится ещё раньше.

Значит, нужно закончить всё прежде, чем эти люди заподозрят неладное и начнут задавать вопросы Самире.

Самира сказала: «Свалю всё на непонимание — и дело с концом», но Дитрих не хотел ставить её под удар.

Пора действовать.

Он поднялся и, задействовав магию ветра, принялся выслеживать признаки присутствия Роэллии. Как и предполагала Самира, стража во дворце всё ещё дежурила, но возле покоев королевы не стоял ни один солдат.

После истории с ароматом Флоны здесь случилась серьёзная неприятность. С тех пор этот этаж, где покои королевы, почти не охраняют.

Что бы там ни произошло, Дитриху это было только на руку.

Выйдя в коридор, он пустил вперёд струю ветра, ползущую по полу, и направил её в каждую комнату этого этажа. Поток, проникая внутрь, вытеснял наружу застоявшийся воздух, и вскоре Дитрих уловил в нём множество запахов, смешанных и расплывчатых. Он сосредоточился, стараясь вычленить нужный — едва уловимый аромат, который искал.

Судя по услышанным когда-то разговорам, король жаждет заполучить Флону.

А королева, напротив, её остерегается — значит, держит сестру поблизости от себя, но под замком, в месте, куда король не посмеет сунуться. Так, чтобы можно было наблюдать за ней, не выпуская из-под контроля.

Где же ты… где?

Когда ветер, послушный его воле, пронёсся по центру коридора, он вдруг ощутил — из-за небольшой двери в углу доносился слабый, почти растаявший аромат.

Вот она.

Дитрих бросился туда.

То, что его магическая сила недавно окончательно пробудилась, было настоящим везением. Ветер — сила невероятно полезная: с его помощью он даже сейчас мог приглушить шаги, чтобы по холодным мраморным стенам не разносилось эхо.

Он бежал по тёмному коридору, чувствуя, как сердце гулко колотится в груди. Дитрих остановился перед дверью с висящим замком, вытащил из кармана заранее приготовленную шпильку и, глубоко вздохнув, стиснул дрожащие пальцы.

Осторожно, стараясь не шуметь, он вставил шпильку в скважину.

Открывать замки умела не только Роэллия.

Мальчишкой он, может, и не знал таких вещей, но повзрослев, ему довелось заниматься куда более грязными и отвратительными делами. На фоне всего пережитого этот замок казался ему детской игрушкой.

Наконец послышался желанный щелчок. Стерев пот со лба, Дитрих медленно повернул ручку и шагнул внутрь.

В комнате царила кромешная тьма. Казалось, её нарочно укрыли от любого проблеска света — это было тесное, душное пространство, пропитанное затхлым воздухом.

Посреди этой темноты стояла огромная решётка из толстого железа — настолько массивная, что занимала почти всё помещение.

Дитрих застыл на месте. Его лицо исказилось, когда он увидел, кто лежит за решёткой.

Она спала, свернувшись клубком, будто пойманная птица, лишённая крыльев, или бабочка с разорванными крыльями, утратившая надежду взлететь. Худое, хрупкое тело, сжавшееся в беспомощной позе, казалось почти невесомым.

Моя единственная сестра.

Моя прекрасная, любимая сестра.

Дитрих зажмурился, но тьма под веками только усилила боль. Он глубоко вдохнул, медленно открыл глаза и, едва дыша, прошептал, сквозь стиснутые зубы.

— Роэллия, — в его голосе слышались скорбь, отчаяние и нежность.

Я пришёл за тобой, сестрёнка.