118

Если бы у смерти был запах, то он пах бы как смрад, вьющийся вокруг Роэллии.

Отвратительный, как зловоние сточной канавы, он отдавал гниющей кровью. Казалось, воздух пропитался гарью и одновременно тяжёлым духом чего-то давно протухшего. Этот запах намертво прилип к её обонянию, будто хотел поселиться в лёгких.

Роэллия безмолвно смотрела перед собой. Мужчина, стоявший напротив, буквально рассыпался на глазах.

Он корчился, извивался, и когда наконец раскрыл рот, чтобы закричать, рой трепещущих крыльев устремился внутрь. Бабочки, одна за другой, ныряли в его глотку, и, вероятно, первым, что они обглодали, был язык.

Тело, с трудом поднявшееся на ноги, рушилось с каждым шагом. Каждый удар ступни о пол отзывался сухим, хрустким звуком. А когда он наконец грохнулся на пол, лицо уже невозможно было узнать: это было месиво, лишённое человеческих черт.

Роэллия прижала ладонь ко рту, глядя, как мужчина превращается во что-то иное, нечеловеческое. Её пальцы дрожали, но она не могла отвести взгляда. На покрасневших глазах собрались прозрачные капли. Веки дрогнули, и в какой-то миг круглая слеза сорвалась вниз, скользнув по бледной, окаменевшей от страха щеке. Полы распущенного халата сползли с плеч, и на обнажённой коже вздыбились крошечные мурашки.

Её тело больше не отзывалось на дурманящий запах похоти. Аромат, исходивший от самой Роэллии, теперь стал иным — резким, тяжёлым, он подавил и уничтожил всё остальное.

Она отступила назад. Крылья белоснежных бабочек становились всё более алыми, а фигура мужчины на глазах теряла свою внушительность, сжималась, словно испаряясь.

Что происходит? Как это возможно…

Роэллия неподвижно смотрела, как мужчина умирает, и вдруг прижала холодную ладонь к губам.

В ней смешались три чувства: облегчение от того, что опасность миновала; мрачное удовлетворение от гибели того, кого она яростно ненавидела, и страх. Страх перед тем, что она только что стала виновницей его смерти.

Все чувства обрушились на неё, словно шторм. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Роэллия поняла — ещё миг, и её сила вырвется из-под контроля.

Нет… нельзя…

Она крепко зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Отстранилась от мелькающих перед глазами образов, сосредоточившись лишь на одном — удержать ярость, успокоить бурлящую в теле энергию.

— Ха… хн…

Сила послушалась и постепенно стихала, подчиняясь её воле, но вдруг внутри что-то рвануло, взметнулось с новой, дикой волной. Роэллия распахнула глаза, и её лицо исказилось от ужаса.

Пусто.

Мужчина, пытавшийся её изнасиловать, исчез без следа. На его месте теперь мерцали бабочки, вспыхнувшие кровавым светом — они впитали в себя ту жизнь, которую только что оборвали.

Бабочки, словно осознав содеянное, начинали рассыпаться, теряя очертания. Их хрупкие, алые крылья истлевали на глазах. От этой завораживающе страшной картины подступила тошнота. Именно в этот миг она поняла: ей больше не остановить надвигающееся безумие.

Хьюго…

Сознание стремительно затуманивалось. Всё вокруг поплыло, словно она не очнулась ото сна. Пошатываясь, девушка опёрлась о пол. Взгляд терял фокус; она то закрывала, то снова открывала глаза, цепляясь за реальность.

Воздух вокруг неё изменился. Спокойное дуновение вдруг превратилось в поток ветра, который взвил её волосы, распахнул края халата.

Даже в этом полубессознательном состоянии Роэллия попыталась прийти в себя, тряхнула головой и стиснула зубы. Она боялась перейти грань и окончательно потерять контроль.

Не было рядом никого, кто смог бы сдержать её ярость, и Роэллия не представляла, что с ней станет, когда сила вырвется наружу.

В прошлый раз как всё было? Я сама потянулась к Хьюго, сама первой жадно искала его губы…

А если и теперь всё повторится? Если, потеряв контроль, я не смогу управлять телом, своей распухшей от силы душой — чего я тогда возжелаю? Эта мысль пугала её до судорог.

Но разум стремительно мерк, и страх был проглочен надвигающейся тьмой. Тело её качнулось и, ослабев, рухнуло на пол. За узким окном луна поднялась в небо, и тут же её заслонило облако.

Когда свет и тень переплелись, на Роэллию легла густая, живая тьма — и из этого чернильного мрака выступил силуэт мужчины с серебристыми, словно выкованными из лунного света, волосами.

А высоко над вершиной Башни Закалки, где дремала сила богов, наконец взошла седьмая луна, та самая, что ждала своего часа.

В тот же миг командир священных рыцарей, связанный багровыми путами, которые называли Божьим наказанием, медленно открыл глаза.

****

На самой вершине Лакримы, на шпиле, который называли Башней Закалки, сходились мощнейшие потоки солнечной силы. Но с наступлением ночи это же место становилось обителью луны.

День и ночь не могли существовать одновременно, но были обречены сосуществовать. Они делили одно и то же небо, разрезанное серпом времени, и жили каждый в своей половине мира.

Хьюго выжил лишь благодаря этой хрупкой гармонии.

Днём его душу сжигало солнце: небесный огонь раз за разом опалял её до пепла. Но когда над Башней поднималась луна и серебрила мрак, душа снова оживала и восстанавливалась.

Однако способность исцеляться не делала пламя менее мучительным.

Голос Бога, разрушавший рассудок, лип к сознанию и выжигал разум. Каждая минута тянулась, как десять лет, каждый день — как целое столетие. А может быть, в этом искривлённом, извращённом пространстве самого времени уже не существовало.

И всё же он выдержал.

Ради тебя, только ради тебя, Роэллия…

Ради твоей свободы.

Ради дня, когда тебе больше не придётся прятаться.

Ради жизни, в которой тебе не придётся бояться.

Хьюго медленно приоткрыл глаза и устремил мутный взгляд в пустоту. Со всех сторон его окружали стены, а прозрачный купол, украшенный солнечным орнаментом, преграждал путь лунному свету. И всё же сквозь мельчайшие щели лунные лучи просачивались внутрь, собирались в единую точку и вновь наполняли его жизнь силой.

Настала, наконец, седьмая луна.

Роэллия…

Он с трудом выдохнул это имя и улыбнулся пересохшими губами. Он сдержал обещание, данное Папе. Выстоял. Выжил. Теперь пришла очередь понтифику исполнить своё слово.

Пальцы, безвольно свисавшие, медленно сжались. Хьюго разжал кулак, снова напряг мышцы, вспоминая, каково это — чувствовать своё тело.

В тот же миг пламя священных пут, державших его, взвилось, словно на них пролили огонь. Но сейчас был не день, а час луны. И потому пламя, утратив власть, погасло, растворяясь в голубом сиянии святой силы, не оставив даже пепла.

Помутневший взгляд постепенно прояснился, дыхание выровнялось, ослабевшее тело вновь обрело мощь.

Нужно подняться.

Пробудиться.

Оставалось лишь несколько дней из десяти, обещанных Роэллии.

Десять дней, чтобы спасти ту, что, быть может, сейчас томится в холодном дворце, под властью бездушного короля и ледяной королевы. Маленький цветок, задыхающийся в их руках. И он клянётся — он вырвет её оттуда.

Хьюго всё-таки сумел погасить пламя, удерживавшее его в узах. Тело, висевшее в воздухе, тяжело рухнуло на пол — он пошатнулся, но не упал.

Израненная плоть, истерзанная болью, стонала и требовала покоя, однако Хьюго не обратил внимания и направился к выходу. Каждый шаг давался с трудом, словно к ногам были прикованы тяжёлые цепи. Такое бессилие он ощущал впервые за многие годы и оттого даже усмехнулся.

Далеко же ты зашёл, Хьюго.

Он стиснул зубы, проглотил вкус крови, унял боль в груди и пошёл дальше.

В конце этого пути его ждали обещание, которое он должен был исполнить, и судьба, от которой не уйти.

И вот, когда он коснулся ладонью массивных плотно сомкнутых дверей…

— Ах!

Дверь, будто отвергнув его, вспыхнула ослепительным жаром и отбросила Хьюго назад. Солнечная сила, которая обычно затихала с приходом ночи, теперь взорвалась, обрушившись на него всей своей мощью.

[ Куда ты собрался, если наказание ещё не окончено, мой ложный сын? ]

Голос звучал не в ушах — он проник прямо в душу, обжигая сознание. Хьюго вскинул голову и увидел перед собой пылающую дверь, что напоминала вход в саму преисподнюю.

В тот же миг угасшие огненные путы вновь ожили, взметнулись с пола и, извиваясь, бросились на него, обвивая руки и ноги.