Люди безразличны к чужим.

Это была истина, которую Екатерина узнала сразу, оказавшись в Оффенбахе.

И как это часто бывает с теми, кто осознает истину, Екатерина была уверена, что её озарение было неизбежным.

Даже если бы она не приехала в Оффенбах, даже если бы Сергей каждый день не напоминал ей, что чувства — это роскошь, Екатерина была убеждена: придёт день, когда она перестанет верить в доброту других.

Она верила в это с самого начала.

Это казалось естественным, ведь сам путь Екатерины в Оффенбахе начался именно так.

Она помнила себя семилетней, которую все избегали.

Помнила горечь того дня и холод, до боли пробиравший кончик носа.

Разумеется, дорога была знакомой: тропинка в деревню, вымощенная ярким разноцветным кирпичом.

Однако для семилетней Екатерины всё это казалось чужим.

Позже она поняла почему. До того момента она никогда не ходила по этому пути одна.

Всякий раз, когда маленькая Екатерина покидала деревню, её сопровождала семья.

Всегда был кто-то, с кем можно поговорить и за чью руку ухватиться.

Но в этот раз с ней никого не было.

Ребёнок шёл, горько рыдая, но никто не пытался с ним заговорить.

На той дороге Екатерина поняла:

«Теперь некому протянуть мне руку».

Екатерина хорошо знала, что её семья ладила с соседями. По крайней мере, до тех пор, пока деревню не охватил неизвестный мор.

Добродушные соседи, едва услышав, что её семья заболела, заперли двери.

Когда умерла её последняя сестра, Екатерина в слезах стучалась в их дома, но ей так и не открыли.

И не только соседи. Все, кого знала Екатерина, поступали так же.

— Ты что, хочешь разорить мой бизнес? Убирайся немедленно!

— Говоришь, вся семья умерла от болезни? Ох, уходи скорее! Мне жаль, но тебе здесь оставаться нельзя!

Тётя из мельницы, дядя из лавки — все, кого раньше она считала близкими, прогоняли Екатерину со свирепыми лицами, едва услышав об её утрате.

Так, скитаясь, Екатерина и оказалась в Оффенбахе.

— …Семью потеряла? Заходи. Я представлю тебя хозяину.

Впервые её не прогнали.

Она посчитала невероятной удачей уже то, что ей разрешили работать на кухне.

— Как раз искали подходящего ребёнка. Я приму её в качестве дочери.

Оффенбах дал Екатерине тёплый кров, еду и даже новую семью со статусом.

Разумеется, у всего была своя цена.

Екатерине пришлось пройти через изнурительные тренировки и обучение, чтобы заслужить свой новый статус.

Но она не возражала.

«Я должна отплатить за доброту отца».

Её единственной целью было стать полноценной частью семьи Оффенбах и отплатить за доброту Сергея, который приютил сироту и растил её с такой заботой.

Но почему её не отпускало щемящее чувство в груди?

— Дмитрий! Как ты так умудрился? Боже, только посмотри на себя…

— Да ничего страшного, это просто ушиб. Не беспокойтесь.

— Ну что за ребёнок! А что, если останется шрам? Мне нужно найти хорошую мазь. Подойди сюда.

Когда Дмитрий получил травму во время тренировочного боя с Екатериной, Людмила подняла настоящий переполох.

Возможно, больше всего её тревожило, что пострадало лицо мальчика, или, может, то была боль от вида израненного драгоценного сына.

Причина оставалась неизвестной, но одно Екатерина знала наверняка.

Женщина, которая так сильно беспокоилась о ранах сына, даже смотреть не могла на раны Екатерины, называя их отвратительными.

Когда Екатерина возвращалась с тренировок, вся в синяках и ссадинах, Людмила всегда делала вид, будто увидела нечто мерзкое.

— Пойди, обработай раны, Екатерина. И пока не выздоровеешь, ко мне не подходи, это противно.

Людмила была нежной дворянкой, способной элегантно разрезать стейк, но она не знала, как разделывать курицу. Более того, если бы ей довелось увидеть это, она бы тут же грохнулась в обморок.

Поэтому Екатерина была благодарна Людмиле даже за такую заботу.

«Матушка беспокоится обо мне, даже несмотря на то, что ей это неприятно».

Её искренне радовал наказ обработать раны.

До того момента, пока она не увидела, как Людмила лично наносила мазь на кровоточащую рану Дмитрия.

Как ей описать это чувство? Будто ты ступаешь по замёрзшему озеру, уверенный, что лёд крепкий, но в итоге проваливаешься в ледяную воду.

Было холодно и больно.

И дело было не только в Дмитрии.

Отношения Сергея, Людмилы, слуг, которые едва замечали её. Был лишь один способ вынести всё это холодное пренебрежение — принять это заслуженным и нормальным. Так Екатерина пришла к осознанию первой истины.

Люди по своей природе равнодушны к чужим.

И Екатерина была чужой в этом мире. Она осталась без семьи и родного дома, куда можно было бы вернуться. Если это не делает её чужой, то что тогда?

Поэтому для неё одиночество было вполне естественным: нечего было горевать, некого винить. Ещё с семи лет она знала, что никто не будет тосковать по ней после смерти.

«Вот бы умереть поскорее», — думала она.

Жизнь была тяжела.

Пока Екатерина вспоминала жизнь в Оффенбахе, внезапно кто-то пришёл на тренировочную площадку.

— Прошу прощения, Ваша светлость.

Неожиданный голос заставил три пары глаз обратиться ко входу. Вбежал камердинер, который слегка удивился при виде раненого Леонида.

— Ваша светлость, вы ранены?

— Оставь это, что случилось?

— Ну... пришёл посланник из императорского дворца. Мне сказали, что Вы здесь, и я пришел проводить вас.

— …Что?

Леонид нахмурил брови и быстро обдумал возможные причины такого неожиданного визита.

«Сегодняшняя встреча с Юрием была неофициальной. Мало кто мог об этом знать».

Вряд ли император, в таком болезненном состоянии, узнал бы об этом. Значит, возникла какая-то неотложная проблема.

«И именно сейчас…»

Леонид взглянул на бинты на ране. Василий, казалось, тоже был обеспокоен состоянием своего господина.

— Вам нужно лично встретиться с ним? Или мне пойти вместо Вас? Вы ведь не в лучшем виде.

— Если весть из дворца, то следует пойти именно мне.

Однако Леонид сомневался, учитывая своё состояние. Но поскольку дело было срочное, решение приняли быстро.

— Это не настолько серьезная травма, от которой я падал бы в обморок, так что встречусь лично. Перевязку я уже сделал, поэтому пойду к врачу позже. Где посланник?

— Он сейчас в комнате для гостей, нам сюда.

— Ваша светлость, я пойду с вами, если позволите.

— Делай, как хочешь, Василий. Разве ты когда-нибудь меня слушал?

Когда Леонид и Василий уже собирались покинуть тренировочный зал, неожиданно раздался голос молчавшей до этого Екатерины.

— Леонид, подожди.

Торопясь к посланнику, он и забыл о своём ранении, а тут замер на месте, словно всё остальное вдруг потеряло значение. Это даже позабавило Леонида.

Голос, который всегда был безучастным и отстранённым. Чего же она хотела?

Когда он обернулся, их взгляды встретились. Чёрные глаза, обычно смотрящие в сторону, теперь устремились прямо на него.

Что она вообще хочет обсудить сейчас?

Догадок было много, но вопрос прозвучал только один:

— Кто обычно возглавляет войска Ростислава при мобилизации?

Совершенно внезапный и, казалось бы, нелепый вопрос охладил пыл Леонида.

— …Если веду я, то возглавляю сам. Если нет, то Василий.

— Василий — это тот, кто стоит рядом с тобой?

Когда Екатерина перевела взгляд в сторону, Василий слегка кивнул.

— Да, всё верно. Вас это вдруг заинтересовало?

Ответ последовал не сразу. Екатерина, какое-то время изучавшая их обоих, отвела взгляд и наконец сказала:

— Думаю, что того рыцаря следует поберечь некоторое время. Лучше не использовать его при мобилизации.

От этих слов лица Леонида и Василия посуровели.