Восемнадцатилетняя Моника мало что знала о войне.

И это неудивительно, ведь всю свою жизнь она провела в столичном приюте.

Когда началась война, она часто слышала истории о том, как молодые люди получали повестки и уходили, а семьи или возлюбленные провожали их в слезах. Но ранения и смерть оставались для Моники чем-то далекими.

Она лишь догадывалась, что там не так уж и легко. Большинство сирот — пессимисты.

У Моники была привычка всегда ожидать худшего, поэтому она не была особенно удивлена тем, что госпиталь в тылу, куда ее впервые направили, грязное и вонючее место.

— Вот твоя одежда и обувь. Кровать твоя, но некогда разбирать вещи, так что переодевайся сейчас же!

Как только Моника прибыла в больницу, какая-то девчонка буквально швырнула в нее медсестринский фартук и тапочки.

Она не была ее начальницей или намного старше, но сразу же начала командовать и кричать. И даже была безжалостной.

Когда Моника, неумелая во всем, дрожащими руками сделала тренировочный укол кукле, та ударила ее по тыльной стороне ладони.

— Почему вы так холодно ко мне относитесь?

Не выдержав, спросила Моника, и девушка презрительно посмотрела на нее сверху вниз, а затем фыркнула.

— Скоро ты станешь такой же, как я.

И, задев ее плечом, прошла мимо.

***

Первым пациентом Моники стал солдат с пулей в легком. 

Мужчина, у которого уже начинала седеть голова, успешно перенес операцию по удалению пули. Однако каждую ночь он продолжал откашливать целое ведро мокроты.

— Я должен умереть. Эти страдания не закончатся, пока я не умру.

Сказав это, он тяжело и хрипло дышал.

— Вы прилагаете столько усилий, чтобы дышать, и все же говорите о смерти.

К тому времени Моника достаточно освоилась, чтобы отпускать подходящие шутки раненым солдатам. Мужчина с поврежденным легким, откинувшись на спинку кровати, посмеивался над Моникой.

— Такой тощей и бесполезно веселой девчонке лучше поскорее вернуться домой.

— Нет, я не могу. Я должна продержаться два года, чтобы поступить в колледж.

— Какой еще колледж!

У большинства раненых солдат, которых привозили в этот госпиталь, были последствия войны или инвалидность, настолько серьезные, что они не могли вернуться на поле боя. 

Поскольку им требовалось длительное лечение, они, естественно, узнавали все самое личное у друг друга.

А раненые солдаты, о которых она заботилась, знали, что она сирота и служит медсестрой на войне, чтобы поступить в колледж. Пока мужчина проводил большую часть своих дней, испытывая боль, он всегда находил время, чтобы высмеять амбиции Моники всякий раз, когда она приближалась к нему.

— Лучший расклад для девушки — это просто встретить хорошего мужчину и выйти замуж.

Моника одновременно ненавидела и любила этого мужчину.

Ей так не нравилось, когда он высмеивал ее за то, что сирота, не знающая своего места, говорит, что собирается поступить в колледж, но в то же время она не хотела, чтобы он прекращал свои ворчания. У этого мужчины средних лет была пятнадцатилетняя дочь.

— Боже, я боюсь, что моя дочь станет такой же, как эта девчонка.

Даже говоря подобное, мужчина иногда тайком клал кусок черного хлеба, который давали с его едой, в карман фартука Моники.

— Я до смерти боюсь, что моя дочь будет голодать, как ты!

Когда мужчина, говоривший такие вещи, тяжело дыша, умер, Моника рыдала настолько сильно, что ей казалось, что ее глазные яблоки вот-вот расплавятся.

Положение на войне становилось все хуже и хуже. Не прошло и года, как Монику перевели в Арбит.

Поскольку Арбит находился недалеко от линии фронта, ситуация там была совершенно иной, чем в тылу. Каждый день привозили более десяти солдат, которые умирали по дороге. Монике приходилось одновременно ухаживать за тридцатью солдатами.

Все медсестры Арбита носили широкие штаны, Моника сразу поняла, что это штаны мертвых солдат, и отшатнулась.

Но месяц спустя Моника тоже ходила весь день в военных брюках с водонепроницаемыми заплатками на коленях и в ботинках, насквозь промокшей.

До восемнадцати лет Моника думала, что она самый пессимистичный циник в мире. Но ее девятнадцатилетняя версия была другой. В больнице Арбита было полно отъявленных пессимистов, с которыми Моника даже не могла сравниться.

— Все же это место лучше, чем линия фронта.

— Так ты говоришь, что это место не самое худшее?

— Да. 

Солдат с одной ногой, ампутированной ниже колена, криво ухмыльнулся. 

— Ты знаешь, где я был, когда врач отрезал мне ногу? На брезенте, расстеленном на грязном полу!

Он, пролежавший несколько дней на этом брезенте, старался усердно ходить в Арбитском госпитале.

 Моника была тронута, увидев, как солдат на одной ноге, опираясь на костыли, обливаясь потом, пытается сделать шаг за шагом.

И в тот день, когда солдат прошел пятнадцать шагов самостоятельно и забрался в кровать, он повесился на потолке.

Не успев оплакать эту смерть, тело вытащили и сменили простыни на кровати. Как только простыни были заменены, привезли солдата с поврежденным глазом. Меняли повязки и делали анестезию солдату, который мучительно стонал, даже находясь без сознания. Прошло много времени с тех пор, как кончики его пальцев перестали дрожать.

Никто не знал, откуда привезли солдата с поврежденным глазом. 

А поскольку его жетон был наполовину оторван, его имя и подразделение тоже были неизвестны. Остались только буквы, образующие слово «Сол».

Даже если бы Монике не сказали спрашивать солдата, в каком он подразделении, когда он проснется, она бы осталась рядом с ним. 

Человек, лишившийся ноги, умер, как только научился ходить. Так как же захочет жить тот, кто никогда больше не сможет видеть?

Поскольку ранение солдата находилось в чувствительной области, он не мог ни легко заснуть, ни полностью прийти в сознание. 

После трех дней наблюдения за его страданиями Моника дала ему снотворное.

Но были вещи, которые не могло решить снотворное. А обезболивающие были только для солдат, нуждающихся в срочной операции.

— Просто дайте ему «зеленое лекарство»!

Когда кто-то посоветовал Монике сделать это. В то время об опасностях «зеленого лекарства» широко известно не было, но Моника была в ужасе от вида солдат, которые спали, как трупы, даже не приходя в сознание весь день после приема лекарства.

В то время, когда ей было приказано дать раненому солдату «зеленое лекарство», она вспомнила, что директор приюта страдала от бессонницы. Она пошла в поле собирать и выжимать сок из скошенной травы, не давая ей высохнуть, и смешала ее с дешевым вино. Затем она влила ее в рот раненому солдату. Неизвестно случилось это потому, что снотворное подействовало с опозданием, или из-за приготовленного ею отвара с вином, но солдату наконец-то удалось заснуть.

В любом случае, раненый солдат, наконец, крепко уснул. Моника всю ночь не спала, ухаживая за шестнадцатью ранеными солдатами, чтобы он смог проспать всего пять часов.

***

— Итак…

Моника огляделась сонными глазами.

Белые стены с красивой лепниной, чистая, приятно пахнущая, кровать, и пение птиц за окном особняка.

Она, зевнув, сладко потянулась и приподнялась на локте. Потерев лицо одной рукой, Моника снова погрузилась в мысли и неосознанно пробормотала: 

— Человек с четырьмя личностями — это нечто….

***

— Господин Меккель, у вас случайно нет снотворного? Я слышала, что выписывали снотворное мисс Риэлле.

— У вас тоже бессонница, мисс Моника?

Доктор поправил очки, висевшие на его орлином носу, с заинтересованным видом на лице. Моника пожала плечами.

— Я не могу заснуть до рассвета, потому что обстановка изменилась.

— О. Недавно я достал кое-что неплохое. Я дам это вам бесплатно, хотите попробовать?

— Что это?

Меккель широко улыбнулся, показывая зубы. 

— Говорят, что это газ, который заставляет вас смеяться, но если вы немного вдохнете его…

— Я откажусь.

По одному описанию можно сказать, что это нечто подозрительное. Он так рад и даже предлагает попробовать бесплатно, так что наверняка что-то пойдет не так. Мекель помрачнел.

— Если я вдохну это сам, я сразу же засну и не смогу увидеть процесс.

— То есть вы говорите, что будете наблюдать за мной, пока я сплю?

— Конечно.

— Я откажусь.

Меккель попытался уговорить Монику еще несколько раз, но в конечном итоге потерпел неудачу. Врач проворчал и сказал, чтобы она последовала за ним к нему домой. В тот вечер Моника смогла получить бутылку с небольшим количеством белого порошка.

«Постараюсь выиграть время».

Она предположила, что Энрике уже перепробовал всевозможные снотворные. Однако она также беспокоилась о том, что использовать «зеленое лекарство» так опрометчиво. 

Моника видела слишком много людей на поле боя, которые становились странными из-за этого лекарства. Прежде всего, она хотела дать ему снотворное и посмотреть на его симптомы.

Конечно, дело было не только в этом.

Университет Берилла. Когда мужчина упомянул название этого огромного заведения, Моника подумала, что, возможно, она сможет сделать то, о чем всегда мечтала.

Поступая на службу, Моника думала, что ей подойдет работа гувернанткой.

После окончания службы ее целью было поступить в женский колледж, а затем стать гувернанткой хотя бы в богатой семье, так как в аристократической семье она бы не справилась. Работа гувернанткой была лучшей работой для выпускниц женского колледжа. 

Дети есть везде, и многие родители хотят, чтобы их дети получили хорошее образование. Это был беспроигрышный вариант, чтобы зарабатывать на жизнь до конца своих дней. Не пачкая при этом руки.

Однако, если бы она осмелилась поступить в университет Берилла, Моника хотела бы стать врачом.

В больнице Арбита врачи в основном были заняты обходом палат для офицеров. Солдаты оставались с медсестрами.

Моника, будучи сиротой, поняла, что она не самый несчастный человек в мире.

Она хотела выписать хорошее лекарство мужчине, который засовывал ей хлеб, а не давать ему бессмысленные обезболивающие.

И она всегда думала, что, возможно, она могла бы сделать что-то еще для солдата, которому ампутировали ногу на брезенте, подожгли ее, чтобы остановить кровотечение. И после он потерял всякую надежду на остаток своей жизни.

В то время как она сказала Энрике, что сделает все, что потребуется, чтобы сделать для него «зеленое лекарство», в действительности Моника не хотела этого делать.

Невзирая на то, что она не знала, как его сделать, она хотела сделать все остальное, что в ее силах.

Не в характере Моники просто сказать: «Я безответственно принесла лекарство человеку, который, возможно, сделает меня врачом, так что моя работа на этом закончена».

… Кроме того, было кое-что, о чем она хотела спросить раньше, но до сих пор не могла заставить себя сделать это.

Поэтому Моника сказала, что не помнит подробный рецепт, и попросила немного времени. Энрике Соливен кивнул. Он также сказал, чтобы отныне она приходила в дом семьи Соливен.

Однако Моника теперь искренне сожалела, что в то время опреметчиво согласилась, не подумав. Причина в том, что она была служанкой и, следовательно, не хватало личного времени.

«Черт возьми, я и ужин пропустила».

Моника использовала время своего ужина, чтобы пойти в дом Меккеля. Это было единственное время, которое у нее было из-за занятости с Мартинелем весь день.

Так что теперь она могла пойти к Энрике, чтобы дать ему снотворное, только поздно ночью. К счастью, Мартинель ложился спать раньше взрослых.

Моника схватилась за урчащий живот и надела чепчик. Ей нужно было быстро сходить в центр города, пока не стало слишком поздно. Дом семьи Соливен находился в центре Ла Специи, дальше богатого района.

— Вы куда-то собираетесь?

Когда она собиралась покинуть особняк, кто-то внезапно появился из ниоткуда. Моника вздрогнула, но затем тихонько вздохнула с облегчением. Это был Ганс с дружелюбной улыбкой на лице.

— О боже мой! Вы меня напугали.

— Мои извинения. Я не хотел пугать молодую леди!

Она не знала, где он этому научился, но Ганс поклонился ей, сложив руки за спину, как вежливый дворянин. Он, казалось, почувствовал, что Моника настороженно относится к нему, и вел себя вежливо.

— Ах, мне нужно срочно пойти в центр города.

— В такой час?

— Ну…

Глаза Моники забегали из стороны в сторону, прежде чем она показала ему пузырек с лекарством в руке. 

— Мне кажется, что с лекарством, которое дал мне доктор, что-то не так.

— Ах, но уже так поздно. Не хотите ли, чтобы я вас туда проводил?

Не стоило и говорить. Желательно, чтобы никто не знал о ее сделке с Энрике Соливеном. 

Разве это не само собой разумеется? Вся прислуга знала, что драгоценная старшая дочь этой семьи ведет переговоры о браке с сыном семьи Соливен.

Моника пожала плечами и тихо сказала: 

— Я могу дойти одна.

Не ведет ли она себя слишком настороженно по отношению к нему? Но вопреки ее опасениям, Ганс на удивление отступил.

— Понимаю. Тогда позвольте мне хотя бы проводить вас до перекрестка перед домом. Там очень темно, поэтому легко можно запутаться.

Он несколько раз моргнул своими тусклыми желто-зелеными глазами. У него, казалось, не было дурных намерений, поэтому, немного поколебавшись, Моника кивнула.