— Кстати, — вдруг начала Моника, вертя в руках чек.

Мужчина, вальяжно развалившийся на диване и докуривавший сигару, бросил на нее мимолетный взгляд. Посмотрев куда угодно, только не на него, Моника спросила: 

— Как долго вы уже не спите?

— Двое суток.

— Даже часа не спали?

Голубые глаза сузились, словно спрашивая, зачем ей знать подобное, а потом слабо моргнули. Моника невольно почувствовала беспокойство, словно смотрела на свет лампы, в которой закончился газ.

Энрике легонько потер лоб рукой, в которой держал сигару. Он казался погруженным в раздумья, и вдруг спросил: 

— А вы хорошо спите?

— Я засыпаю, как только голова касается подушки.

— Как же повезло, — с сарказмом заметил он и усмехнулся.

Моника, размышляя о том, не ляпнула ли она чего-нибудь лишнего человеку, который страдает бессонницей, взглянула на дверь. 

Вошел Андре с одним стаканом, содержащим янтарную жидкость, и вторым стаканом с водой, поставил их перед ними и ушел.

Энрике затушил сигару. Она была выкурена едва наполовину, но его рука не дрогнула, когда он вдавил ее в мраморную пепельницу.

Моника вдруг вспомнила Гарсию. Как он дорожил поломанной сигарой и выкурил ее до самого конца. Этот хулиган и аристократ перед ней…

Теперь она понимала, что значит разница в характерах.

— Когда я кладу голову на подушку, я уже знаю, что это начало очень долгой ночи. Виски ноют, а слух, наоборот, обостряется. Я даже думаю о том, чтобы просто жениться на мисс Маллет. Знаете, почему?

Моника просто моргнула, не понимая, что он имеет в виду. Мужчины взял стакан, который принес Андре, сделал глоток и продолжил:

— Я никогда раньше не жил в подобном доме(1). И когда я ложусь спать здесь, я слышу лай большой собаки в доме через три квартала отсюда. От этого лая сон улетучивается. Как же я скучаю по тишине…

— …Похоже, поместье Соливен довольно большое.

Энрике усмехнулся. Усмешка вышла какой-то странной, и Моника снова моргнула.

Почувствовав неловкость и покалывание в ладонях, захотелось убежать.

— Семья Соливен более трехсот лет отвечала за армию королевства. У нас есть пара особняков. А мой дед в шестом поколении вообще построил замок, а не особняк.

— Замок?

— Да, замок. Знаете замок Эридреа в Асмаре?

— Ах, да.

Даже Моника, прожив всю жизнь в столице, знала о прекрасном замке Эридреа. Он известен тем, что больше и красивее замка в столице, и его изображение иногда использовалось в газетах и книгах со сказками. 

Так это, оказывается, родовой замок знаменитой семьи Соливен.

Моника посмотрела на мужчину перед ней по-другому. Он, заметив ее взгляд, приподнял бровь, наклоняя стакан.

— Почему вы так смотрите?

— А… Я думала, что в замках живут только принцы.

Сказав это, Моника почувствовала, как ее щеки вспыхнули. Она словно сказала мужчине, что он похож на принца.

Если бы он являлся обычным человеком, он бы воспринял это как саркастическое замечание. Но мужчина перед ней был невероятно красив и аристократичен. 

Такой мужчина, который вальяжно развалился на диване в небрежно накинутой шелковой рубашке, высокомерно тушит дорогую сигару, не выкурив и половины, и потягивает алкоголь…

Глаза Энрике прищурились, будто он хотел улыбнуться. Моника с трудом заставила себя не засматриваться на это зрелище.

— Я колебался. Когда все остальные бежали в Ла Специю, я думал: «Должен ли я винить свою мать за то, что она не додумалась купить особняк в этом курортном городе, или должен быть благодарен за то, что она смогла купить хотя бы дом?»

«Он издевается?»

Моника искренне удивилась. Она также почувствовала раздражение от того, как мужчина, у которого и так все есть, жалуется на шум в этом огромном городском доме, особенно перед ней, у которой нет ни вещей, ни двора. Все ли дворяне такие? Наверное, нет.

— Как насчет того, чтобы двигаться весь день? Если устанете, то обязательно заснете.

— Я военный.

— Конечно, вы знаете о физических упражнениях гораздо больше меня. Но есть разница между дворянами, которые двигаются ради упражнений, и теми, кто действительно много работает…

Дойдя до этого момента, Моника украдкой посмотрела на Энрике и отвела взгляд в сторону. Энрике, прищурившись, словно ждал продолжения.

— …Но вы не можете работать, да…?

Дворяне презирали работу, считая ее уделом низших слоев общества. Они так думали, даже когда дворяне ниже статусом зарабатывали деньги через бизнес, а средние чины поднимались по служебной лестнице.

Причина, по которой семья Маллет так отчаянно пыталась выдать Риэллу замуж, несмотря на ее огромное богатство, заключалась именно в этом. Поэтому и этот мужчина вряд ли когда-нибудь задумается о работе.

Моника подумала о снотворном, которое она положила обратно в сумочку. Энрике сказал, что пробовал их, но они не подействовали…

— Значит, вы сможешь хорошо поспать, если примете «зеленое лекарство»?

— Хм…

Словно ожидая этого вопроса, Энрике сразу же ответил.

— По словам Андре, похоже, что мне снятся кошмары. Я даже несу всякий бред. Но, по крайней мере, я крепко сплю. А после пробуждения…

Моника сразу поняла, что Энрике умолчал. После пробуждения личность не меняется… Он хотел сказать это.

— Обычно я просто падаю без сил после бессонной ночи. Но даже тогда я могу спать только два или три часа. Когда я так просыпаюсь, моя личность неизменно меняется.

— …

— Для меня, кто должен жениться до осени, это худший исход событий. Мне нужно ходить по домам к девушкам и болтать с ними хотя бы днем, чтобы сделать предложение.

Последние слова были почти как самоирония. Моника смутилась и неловко вертела чек в руках, потом вдруг подняла голову. Ее глаза сразу же встретились с глазами Энрике, откинувшегося на спинку дивана.

— Почему бы вам не попросить своего секретаря спеть колыбельную?

Выражение лица Энрике стало странным. Моника поспешно попыталась объяснить.

— Нет! Просто бывают дети, которые засыпают только под колыбельную! Или кто-то держит их за руку, пока они не заснут…

— Это дети. А Андре был нанят моим секретарем, а не нянькой.

Энрике фыркнул и посмотрел на вход в приемную. Секретарь не вернулся после того, как поставил перед ними стаканы. Моника мысленно извинилась перед секретарем.

— Тогда, похоже, вам нужно поскорее жениться. Неплохо было бы попросить об этом у своей жены…

— …То есть, мисс Орфен.

Энрике перебил Монику, словно собираясь поучать ее.

— Все, что нужно, это чтобы мисс Орфен принесла мне «зеленое лекарство».

Оно ведь и правда не очень-то хорошее. Вызывает галлюцинации, снижает способность к здравому суждению… Но вместо этого Моника пожала плечами и сунула чек обратно в сумку. Энрике усмехнулся. 

— Я не отберу его.

— Нет, я не думаю, что вы его отберете… Просто боюсь потерять.

Сказав это, Моника вдруг встрепенулась и заговорила:

— У меня есть вопрос.

— Что еще?

— Я ведь сейчас получила от вас деньги, господин.

— Да, и?

Энрике нахмурился.

Моника могла поспорить на свой чек, что в тот момент, когда она произнесет слова, о которых сейчас думает, красивое лицо этого мужчины нахмурится вдвойне.

Но почему-то ей очень хотелось это сказать. Поэтому Моника заговорила как можно осторожнее.

— Раз я получила деньги, могу ли я теперь беспокоиться о вас?

О, Моника почувствовала разочарование от того, что ей не с кем поспорить насчет выражения лица этого мужчины. Лицо Энрике искривилось так, словно он услышал то, чего не должен.

— Я имею в виду, что сколько бы я ни беспокоилась о вас, все равно это не то же самое, как если бы за ваше беспокойство платили деньги…

Затем Моника добавила:

— Я вовсе не предлагаю вам спеть колыбельную! Просто… если я буду петь здесь, это будет слышно в доме через три квартала!

Выражение лица Энрике изменилось.

Мужчина подпер подбородок рукой, в которой он держал стакан, и пристально посмотрел на нее, затем снова поднял руку и несколько раз провел ею по лицу. Потом посмотрел в потолок и глубоко вздохнул, словно говоря ей, чтобы она слушала.

— Уже поздно. Девушка, которая засыпает, как только голова касается подушки, должна была вернуться домой давным-давно.

— А… Вы хотите сказать, что я лезу не в свое дело?

Энрике цокнул языком и усмехнулся в ответ на вопрос Моники.

— Вы такая сообразительная, так почему вы только что несли какую-то ерунду?

— Что? Я думаю, что это не такая уж и глупость…

— Андре вас проводит.

Энрике холодно прервал ее. 

Энрике сказал это и, словно не собираясь ничего больше слушать, взял со стола маленький колокольчик и позвонил. Затем он прислонился к дивану и лег, глядя вверх.

Его длинные ноги занимали всю длину дивана, и это выглядело так естественно, что казалось, будто он с ним одно целое.

У Моники не оставалось иного выбора, кроме как нерешительно встать. Андре, пришедший на звонок, похоже, понял ситуацию и вежливо проводил ее. Поколебавшись мгновение, она поклонилась и сказала: 

— Тогда я откланиваюсь.

Энрике махнул рукой, даже не взглянув на Монику. Вскоре стали слышны звуки шагов Андре и Моники, спускавшихся по лестнице дома, и они постепенно затихли.

Только тогда Энрике украдкой посмотрел на вход в приемную, но Моника так и не появилась.

Взгляд вдруг упал на что-то под столом. Энрике поднялся с места. На полу напротив стола лежал чепчик, которую носила Моника. Похоже, она забыла о нем, когда уходила. 

Энрике поднял его, намереваясь сказать Андре, чтобы тот вернул его Монике позже.

Это был серый чепчик, который обычно носят горничные.

Держа в руках потрепанный и не по сезону чепчик, Энрике снова растянулся на диване, но вдруг ему показалось, что лампа горит слишком ярко, и он накрыл им лицо.

Он не спал уже двое суток, так что, если повезет, сегодня сможет заснуть.

«Я не собираюсь петь тебе колыбельную.»

На него напала странная тоска.

* * *

1. имеется в виду городской дом (таунхаус)