Моника изо всех сил старалась заставить Энрике забыть о Шарлотте Корделии, болтая без умолку.

Ее усилия не прошли даром — мужчина с темными кругами под глазами был слишком утомлен, чтобы дальше продолжать этот разговор.

— Что привело вас на пляж? — спросила Моника.

— Сделать предложение.

— Мне?

Увидев выражение лица Энрике, она поспешно добавила:

— Я пошутила.

— Это не смешно.

«Неужели нельзя хоть чуть-чуть улыбнуться?!» 

Вместо ответа Энрике кивнул подбородком в сторону. В самом конце пляжа, под роскошным шатром, несколько человек наслаждались чаепитием.

Из пары холодных, немногословных фраз Моника поняла, что это сбор по случаю предстоящего соревнования по плаванию. Кажется, этот турнир в Ла Специи пользовался куда большей популярностью у мужчин, чем она предполагала.

— Все стараются изо всех сил, — заметила она.

— Это, пожалуй, лучше, чем охота на лис.

— Почему?

— Потому что после войны простолюдины стреляют лучше них. Так что демонстрировать свое ничтожное мужество с ружьем стало затруднительно.

Хотя его тон был язвительным, Моника кивнула. В его словах не было лжи.

Вместо того чтобы идти на передовую и целиться из оружия, офицеры обычно оставались в тылу, отдавая приказы. Вот почему большинство раненых, которых привозили в госпиталь Арбит, были простые солдаты с фронта.

— Так значит... — Моника с легкой неуверенностью огляделась, — похоже, вы делаете предложение не только мисс Маллет.

Энрике усмехнулся.

— Если бы это сказал кто-то другой, я бы вызвал его на дуэль.

— Простите?

— В свете высшего общества сравнивать несколько подходящих кандидаток — дело обычное. Но когда это касается меня, разговоры приобретают… неприятный оттенок.

Это прозвучало как напоминание о положении семьи Соливен — той, что стала посмешищем высшего света.

— Говорят, что моя мать не просто продала сына, но и выставила его на показ, словно торговка, ходящая по домам с товаром. Газетная карикатура, где замок Эридреа изображен как лавка, была, признаться, довольно удачной.

Смущенная, Моника поспешно извинилась:

— И-извините, я не знала...

— Теперь знаете, — холодно бросил он.

Он небрежно махнул рукой, привычно достал сигару, но, заметив, как Моника неловко опустила голову, убрал ее обратно.

Они замолчали. Тишину нарушал только морской бриз.

Вдруг Моника воскликнула «Ах!» и зажмурилась. Ветер поднял песок, и крупинки попали ей в глаза. Когда она начала их тереть, Энрике цокнул языком.

— Так глаза только повредите. Разве не знаете, наколлько они у вас ценны?

— Знаю!

— Если знаете, зачем трете? Откройте глаза.

С трудом Моника приоткрыла глаза: они защипали, наполнились слезами. 

И вдруг Энрике подошел и легонько подул ей в глаза.

— Ай! — Моника вскрикнула и, отпрянув, упала на песок.

— Если бы кто-то сейчас нас увидел, подумал бы, что я выстрелил в тебя отравленной стрелой.

— Дело не в этом!

— А в чем же?

«Просто… ваше лицо оказалось слишком близко!» 

Подумала Моника, но не произнесла вслух. Этот циничный мужчина наверняка бы только усмехнулся.

— Все произошло слишком внезапно, вот и все.

— Значит, следовало обращаться с вами, как с драгоценной принцессой, которой я служу.

«Как с принцессой, которой я служу...?»

Почему-то от этих слов ее кольнула знакомая дрожь. Не осознавая, она уставилась на Энрике.

Его уставшие, суровые голубые глаза встретились с ее взглядом. Замечая что-то странное, он приподнял бровь. Его губы чуть дрогнули, но вместо слов прозвучала насмешка:

— Что такое, прекрасная леди? Был ли я слишком груб?

Моника нахмурилась, намеренно показав недовольство. Хотела, чтобы он понял, как она его мысленно ругает. Но Энрике лишь хмыкнул и с еще большей игривостью добавил:

— Ну, тогда что должен сделать этот грешник, чтобы заслужить прощение?

Вот этот преувеличенно шутливый тон! Моника вдруг насторожилась и спросила:

— Просто чтобы уточнить... Вы ведь не Луис, правда?

Как только эти слова слетели с ее губ, в глазах Энрике мелькнула тень раздражения.

— Пожалуй, шутить с вами не стоит. От таких слов остается мерзкое послевкусие.

— Но… вы же говорили как он!

Теперь атмосфера между ними окончательно испортилась. Энрике бросил взгляд на море и встал.

— Мне пора. Слишком долго отсутствовал.

— Ах… да.

Моника вскочила тоже. Он спокойно поправил одежду и покинул беседку. Он ушел так спокойно, и Моника вдруг ощутила легкое разочарование. Она проводила взглядом его удаляющуюся фигуру, затем перевела взгляд на море.

Мартинель все еще резвился в воде, но, похоже, уже уставал. Судя по взгляду Билла, скоро тот вытащит мальчика из воды.

— Простите! — крикнула она.

Энрике обернулся.

И почему-то этот миг запечатлелся в памяти Моники, словно живописное полотно.

Ослепительно голубое небо с редкими облаками, разноцветные шатры на золотом песке, румяные лица детей, радостный гомон, белая пена волн, солнечный блеск над горизонтом и соленый ветер с моря.

И среди всего этого — бледный мужчина с шрамом под правым глазом, лицо которого делилось светом и тенью под ярким солнцем.

Черные волосы Моники, раньше аккуратно убранные, били по щекам. Обычно она бы раздраженно откинула их, но сейчас не могла остановиться бежать, чувствуя, как горячий песок забивается в старые сапоги. 

Наконец, она остановилась.

— Что случилось? — спросил Энрике резким тоном.

От этого голоса Моника опомнилась и, чтобы скрыть покрасневшие щеки, опустила края шляпы.

«Так вот…» 

«Ты... я…» 

«Ты правда меня не узнаешь?»

«Потому что я, кажется, знаю тебя…» 

Но слова застряли в горле.

Притворяясь, что переводит дыхание, Моника попыталась собраться с мыслями. Однако из уст вылетели совсем другие, ненужные слова:

— Эм... знаете, когда я жила в приюте, директриса часто пила настой из мяты на спирту. Говорила, помогает заснуть. Иногда я готовила то же самое для пациентов госпиталя Арвид, тем, кто не мог принимать обычные лекарства...

— Не думаю, что это поможет.

— Пока не придет ответное письмо, я просто предлагаю попробовать...

После короткой паузы Энрике ответил:

— Хоть это и бесполезно, если вам нужно чем-то занять себя в ожидании письма — я попробую. Ради вас.

Может быть, потому что она ждала других слов, плечи Моники опустились. 

Энрике продолжил холодным, жестким голосом:

— Раз уж я сегодня проснулся, значит, ближайшие три дня сна не будет. Отчаяние — не лучший спутник, но деваться некуда.

— Понимаю...

— Получу настойку, когда встретимся в следующий раз.

Моника хотела сказать, что может передать через его помощника, но не успела — Энрике уже уходил.

Она только пробормотала что-то невнятное и, опустив голову, побрела обратно.

— Учительница! Вы куда-то уходили? — позвал Мартинель, которого как раз вытирал Билл после купания.

Она и не заметила, как далеко убежала.

Мальчик радостно улыбнулся, и Моника натянуто ответила:

— Мне показалось, я увидела знакомого.

— Здесь? Но ведь вы из столицы.

— Да… Оказалось, что обозналась.

— Все равно интересно. Значит, очень похож, если вы перепутали!

Мартинель выглядел заинтригованным, но Моника лишь вяло достала из корзины полотенца и начала помогать Биллу. Лишь спустя какое-то время тихо произнесла:

— Да, похож...

Солнце все еще палило, а Билл ворчал. Жара старику была не по нраву. По предложению Моники они решили возвращаться домой, и мальчик послушно согласился.

— До соревнования по плаванию осталось всего несколько дней, но ради тебя, Билл, я прекращу тренировки, — сказал Мартинель.

— Спасибо, юный господин.

— А когда вернемся, выпьем вместе со мной холодного чаю!

— Разумеется, разумеется.

Обычно Моника похвалила бы мальчика за доброту, но сейчас у нее не было на это сил. Слушая их разговор вполуха, она прислонилась к окну кареты. Возница зевнул, щелкнул кнутом, и колеса покатились.

Моника думала о солдате, который однажды исчез из госпиталя и больше никогда не вернулся.

Его жетон был разбит, и настоящего имени она так и не узнала. Хотя он был таким же пессимистом, как она, иногда мог быть беззастенчиво романтичным. Грубый, но порой искренне извиняющийся перед ней. Она называла его именем солнца.

«Сол» — Три буквы, все еще различимые на обломке жетона.

— Ты поправишься. Когда-нибудь тебя будут окружать красивые, веселые девушки, а ты будешь греться на солнце. Ты забудешь обо мне, но все равно придется извиниться, ладно?

— Ты все еще про это дурацкое извинение?

— Вот увидишь. Однажды тебе будет жаль!

— Невероятно. Знал бы я, что ты такая настырная, обращался бы с тобой как с принцессой, которой служу.

«Когда-нибудь тебя будут окружать красивые, веселые девушки, а ты будешь греться на солнце. Ты забудешь обо мне...»

Моника смотрела в окно на проносящийся пляж, на знакомые роскошные шатры. И среди них, хоть и на мгновение, она ясно увидела:

Мужчину с мягко сияющими золотистыми волосами, окруженного прекрасными молодыми леди и синими морскими волнами.

Это была удивительно мирная и идеальная сцена.