Противник располагал лишь несколькими истребителями. 

Но никто не мог предположить, что менее десяти самолетов смогут нанести столь критический урон. Они бомбили непредсказуемые места, и солдаты гибли без шанса на спасение.

— …те его!

— Срочно!

Энрике обнял испуганного мальчишку. Шлем был ему велик, болтаясь у него на голове и стукаясь об него. Он дрожал в объятиях и тихо скулил.

— А-а… Мама, мама…

Энрике посмотрел вниз.

И их взгляды встретились.

— Все хорошо. Я помогу тебе увидеть маму. Ты вернешься к ней.

Услышав эти слова, мальчик сдержал слезы и уткнулся лицом в объятия Энрике. Но как только он поднял мальчика, рядом взорвалась бомба. В голове оглушительно зазвенело, и уши заложило.

Взрывы всегда ощущались так. Вибрации охватывали с головы до ног, словно кто-то запер тебя внутри гигантского колокола и неистово колотили по нему.

Тело беспорядочно каталось по земле, словно кусок бумаги. Но он еще крепче прижал мальчика к себе, чтобы не отпустить его.

— Он сгниет! Нужно вырезать!

— Нет! Рана просто глубокая! Он сможет жить!

Несколько раз что-то сильно ударяло Энрике по голове, и оно отлетало в сторону. Бомбоубежище давно перестал выполнять свою функцию.

Когда очередная бомба взорвалась прямо перед его носом, область под глазом одновременно начала гореть.

Не осознавая, что он делает, он закрыл лицо руками и закричал. Хотел открыть глаза, но не мог.

На руки струями лилась горячая жидкость.

И тут он понял, что в объятиях пусто.

— Людвиг!

Насильно заставив себя открыть глаза, он попытался оглядеться, но оступился и снова скатился в бункер.

В рот набилась земля, скрипя на зубах. 

— Людвиг! Людвиг! — Повторял снова и снова, но никто не отвечал.

Он отчаянно шарил руками вокруг, пока вдруг не наткнулся на что-то. С большим трудом Энрике открыл свой левый глаз, который не был ранен. Перед ним лежало маленькое тело. Прежде дребезжащий шлем был наполовину снят и закрывал лицо. Дрожащими руками он потянулся, чтобы снять шлем, но несколько раз из страха останавливался.

И тут, с очередным грохотом, его зрение померкло.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Ты снова сможешь видеть.

Нежный голос медсестры заставил Энрике презрительно усмехнуться. 

«Я говорил ему то же самое. Все хорошо. Ты сможешь вернуться к своей маме. Но в конце концов Людвиг не смог вернуться к своей маме».

Энрике хотел было сказать это, но во рту пересохло, и он смог выдавить лишь пару слов. Он оттолкнул грубые кончики пальцев, которые убирали пот с его лба, но вместо того, чтобы уйти, они слегка похлопали его по плечу.

— Ты скучаешь по своей маме?

«Не в этом дело. За кого ты меня принимаешь, за ребенка, скучающего по маме? Более того, именно моя мать создала эту постыдную и унизительную ситуацию».

— Тебе очень больно? Что же мне делать? Я не могу дать тебе больше обезболивающих…

«Пожалуйста, просто исчезни».

— Может, спеть тебе? Детям, которые были со мной в приюте, нравилась моя колыбельная…

— …дин.

Рука, гладившая Энрике по плечу, теперь мягко трясла.

«Как нелепо. Она сказала, что собирается помочь мне заснуть, так зачем же она так трясет меня? Так она поступала с детьми в приюте?» 

Хотелось спросить, но почему-то…

— Молодой господин!

Энрике открыл глаза.

Андре, явно растерянный, смотрел на него сверху вниз.

— Вы проспали здесь всю ночь?

— Всю ночь?

Энрике повторил слова Андре, как попугай, и огляделся.

Это была приемная. Слегка запыленный ковер на полу, мягкий диван и антикварная мебель — все такое знакомое и родное.

Но до странности чужое. Возможно, из-за яркого солнечного света, проникающего сквозь матовое стекло окна. Энрике, ошарашенно глядя на свет, спросил:

— Я спал здесь?

— Похоже на то…

Андре признался, что, проводив Монику прошлой ночью, он вернулся в приемную и нашел его лежащим на диване с чепчиком, накрытым на лицо.

— Я подумал, вы просто устали и решили немного отдохнуть.

Из-за бессонницы Энрике было свойственно бродить по дому ночью, как призрак. 

То, что он лежал на диване, тоже было обычным делом, поэтому Андре не осмелился его тронуть. К тому же молодой господин, казалось, был не в настроении.

Но чтобы спать здесь всю ночь… 

Энрике, с недоумением покачав головой, медленно поднялся с дивана.

Чепчик, лежавший у него на груди, соскользнул на пол. Энрике невольно потянулся к нему, но Андре оказался быстрее. Его способный секретарь поднял чепчик.

— Кажется, это вещь мисс Моники! Я верну ей, когда она придет в следующий раз.

— В следующий раз?

— Простите? Ах да.

Когда Энрике задумался об этом, не было никакой причины встречаться с Моникой, если она просто заходила. В конце концов, все, что ему нужно — лекарство, верно?

Так что логично, чтобы с ней встретился его секретарь, но Энрике почему-то это не понравилось. Он немного подумал, подперев подбородок рукой, и сказал:

— Нет. Дай мне знать, когда она придет.

Андре наклонил голову, но он являлся хорошим сотрудником, который не задавал своему начальник ничего лишнего, если только в этом не было необходимости. Вместо этого Андре спросил о том, что его интересовало:

— И все это время вы не просыпались?

Энрике дважды моргнул и ответил:

— Нет… просыпался.

— Вот как. Все равно хорошо, что вы хоть немного поспали.

Энрике солгал Андре. Но по какой-то причине ему казалось, что он не должен сообщать Андре, что ни разу не просыпался за эту ночь. Андре сказал, что пойдет готовить завтрак, и вышел из комнаты.

Энрике сел на край дивана и уставился на стол.

Недокуренная вчера сигара лежала там же.

И даже след от черноволосой женщины, сидевшей напротив и судорожно сжимавшей чек.

Прошел всего лишь один день. Личность не изменилась. Энрике обхватил подбородок большой рукой.

Неужели в сигару что-то подмешали, или что-то добавили в алкоголь? Но если бы это было так, Андре бы сказал.

— …

Впервые за долгое время он выспался так, что голова прояснилась. Казалось, что он даже видел сон.

«Не самый приятный сон, наверное».

Странно, но как будто что-то вспоминалось, а что-то нет. Все было как в тумане.

***

Закончив завтрак рано утром, Моника помогала горничным убирать столовую.

Слуги обычно завтракали на рассвете и начинали работу, когда солнце полностью вставало. Моника, благодаря Мартинелю, который просыпался только поздним утром, была свободно по утрам.

Но это не означало, что она просто съедала еду и уходила из кухни, когда заканчивала. Это бы просто заставило горничных невзлюбить ее.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как она начала закатывать рукава, чтобы помочь убирать столовую вместе с Марией. Она также помогала другим горничным по хозяйству. Если она хотела остаться в особняке надолго, было важно ладить с прислугой.

Горничным нравилась Моника, и они охотно общались с ней.

— Кстати, Моника, ты не в ссоре с мисс Риэллой?

Спросила горничная, когда они все вместе сидели и вытирали влажную посуду.

Моника на мгновение испугалась, не узнал ли кто-нибудь об отношениях между ней и Риэллой, но оказалось это не так. Просто Риэлла в последнее время стала часто и раздраженно искать Монику.

Риэлла будто по привычке спрашивала у горничных, где находится Моника.

Но когда горничные спрашивали:

— Привести мисс Монику?

Риэлла просто махала рукой и говорила:

— Нет, все в порядке.

Конечно, это казалось горничным странным.

— Разве у нас могут быть плохие отношения? Я ведь не дворянка.

На ворчливый ответ Моники горничные захихикали.

— Конечно, у гувернантки не может быть плохих отношений с госпожой.

Моника была, по сути, слугой, которая вынуждена подчиняться молодой госпоже, которой служила. Так как же она могла осмелиться говорить о своем отношении к ней?

В любом случае, было очевидно, что Моника постоянно была в мыслях у Риэллы в последнее время. Одна из горничных пробормотала, что она, кажется, тайно над ней издевается.

— Я не горничная, а госпожа постоянно ищет меня, это раздражает. Кажется, нет никаких причин.

— Ой да не говори. В поместье, где я работала раньше…

Началась болтовня. Все вздохнули, услышав историю горничной, которую выгнали из поместья, где она работала, без рекомендательного письма, потому что она не понравилась госпоже.

— Но тебе повезло, Моника. Если тебе это надоест, ты можешь бросить все и работать медсестрой с врачом.

Моника весело ответила, вытирая тарелку:

— Врачи не платят так много.

— Это правда. Наше поместье довольно щедрое.

— Я слышала от мадам Оран, что зарплата Моники немаленькая.

Кто-то вздохнул.

— Ах! Мне тоже следовало пойти работать медсестрой!

Мария тут же щелкнула ее по лбу:

— Ты же знаешь, что тебе придется видеть, как люди умирают несколько раз в день, верно? Ты бы упала в обморок. И невежливо говорить что-то подобное. Тебе бы понравилось, если бы кто-то сказал: «Ах, я хочу пойти мыть посуду и получать за это деньги»?

Горничные засмеялись. Моника тоже усмехнулась.

— Я недавно поняла, что я меркантильна.

Во многих смыслах. Только из-за вчерашнего вечера. Когда она шла по темной дороге ночью с чеком на пять тысяч в руках, ей казалось, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди!

Моника вернулась домой, словно танцуя.

До такой степени, что Андре, который ее провожал, спросил:

— Вам не страшно?

Но горничные, которые были там, поняли слова Моники так, что она «терпит, потому что зарплата большая». Мария улыбнулась:

— Я тоже. Кто здесь не любит деньги?

Горничные, вытиравшие посуду, усмехнулись и покачали головами. Тут Мария вспомнила:

— Кстати, Моника. У тебя появился молодой человек?

— А?

— Ганс видел тебя вчера вечером.

Веселое настроение исчезло.